Глава II Мой первый шанс – Жермена Леконт

Глава II

Мой первый шанс – Жермена Леконт

Март 1940 г. Веселая Пасха в разгар странной войны. Я входила в компанию тех, кого в следующем году окрестили «Поколение J3», и мы решили устроить поездку в Биарриц, конечно с разрешения родителей.

Покрытые черной пылью после бессонной ночи в переполненном поезде, мы ранним розовым утром высадились на станции Негресс с карманами, полными отличного настроения.

Если хотите, молодежь Сен-Жермен-де-Пре[193] до появления понятия «Ученики Сартра[194]», мы еще не создали популярности кварталу Флор, но, сами того не зная, уже были теми бойскаутами экзистенциализма, которые после окончания пока еще разгорающейся войны предпочитали дышать спертым воздухом в подвалах, где будет греметь джаз[195].

А пока мы загорали, путешествуя по Серебряному Берегу[196], а его я знала как свои пять пальцев, а потому стала чичероне[197] веселой компании молодых людей, чей средний возраст не превышал девятнадцати лет. Молодые надежды: музыканты, художники, архитекторы с едва раскрывающимся талантом. Нам быстро пришлось обратиться к оставшимся в Париже семьям, чтобы продлить отдых, который, по нашему разумению, должен был длиться вечно.

Именно этот немного затруднительный момент, когда нашими единственными «золотыми» перспективами были роскошные закаты солнца, и выбрал меня Гастон Вьенер, пианист в одном из отелей, которому меня представили несколькими днями раньше. Он и изменил мою судьбу. Я нашла его визитную карточку в корзине для писем нашего небольшого семейного пансиона: он предлагал мне посетить филиал Жермены Леконт, которая в этот день представляла свою коллекцию. Одна из ее любимых манекенщиц в последний момент не смогла поехать с ней. Быть может, попробовать мне?..

У меня немного закружилась голова, пока мои друзья бесились вокруг в танце «сдирания скальпа»: с деньгами, которые я могла бы заработать, они видели себя на ближайшие полгода в «Карлтоне»[198]. Художники будут рисовать, музыканты сочинять… а я буду денно и нощно расхаживать в сказочных платьях. Немного успокоившись, они устроили мне восторженную овацию, когда я с отчаянно бьющимся сердцем отправилась на авеню Виктория, где вскоре открыла дверь магазина, показавшегося мне раем.

Первым моим впечатлением от Высокой моды были шиньон и гроза. Антрацитово-черный тугой шиньон – шиньон Жермены Леконт, которую я увидела со спины. Гроза – шквал ругательств в адрес судьбы. Так я нечаянно узнала, что ключи от чемоданов с коллекцией были потеряны, а потому, сжавшись и не произнося ни слова, приклеилась к стулу у стены, почти укрывшись за ширмой.

Подхватив эстафету отчаяния, служащие суетились, как муравьи в разрушенном ударом ноги муравейнике. Они по очереди терзали замки ключами всех форм и размеров, но их усилия ни к чему не приводили.

Речь могла идти только о поспешной глажке, торопливых примерках, манекенщицах из Биаррица, быть может, толстых, которых следовало просмотреть немедленно… Толстых! Ну уж нет!

Я была тоща, как уличная кошка, и столь несправедливое подозрение придало мне храбрости. Мой голос дрожал, когда я объявила о своем присутствии этому вихрю с хлестким шиньоном. Словно рухнула защитная стена, открыв меня всем взглядам. К своему великому ужасу, я вдруг очутилась посреди бело-желтого салона, который в любом другом случае показался бы мне восхитительным. И тут случилось чудо. В момент, когда проходила первую проверку, я словно услышала щелчок: атмосфера стала легкой, черный шиньон исчез, уступив место улыбке, ее я до сих пор не забыла. Ровные и блестящие зубы словно светились, наделяя обаянием лицо с тонкими чертами и острым взглядом.

Жермена Леконт подошла ко мне и в неожиданно добром настроении, подбодрившим меня, пошутила: «Нам остается только дождаться слесаря!» «Нам!» Честное слово, я уже стала частью Дома. Меня сразу покорила ее жизненная сила, и я уже была готова идти на смерть за эту крушившую препятствия личность.

Однако испытания только начинались. И когда чемоданы были наконец открыты, меня охватил страх. Быть может, я слишком высока, слишком тонка, излишне тоща… Или не так красива. Конечно, угловата, а быть может, и вовсе «дубина»… Почему бы и нет? Что Она подумает обо мне?

Не знаю, о чем она подумала, но взяла меня. Наверное, я достаточно сильно выпячивала бюст в чуть более просторных платьях или раздвигала юбки, сунув руки в карманы, чтобы администраторы, продавщицы и манекенщицы забыли о моих тощих бедрах… и краем глаза следила за их реакцией.

Опьянев от грядущей славы, я ринулась в «каморку» (так мы называли комнату девушек в семейном пансионе) и объявила о сумме гонорара, который показался нам колоссальным. Мне предстояло показывать коллекцию в «Карлтоне» в 17 часов, а на следующий день дважды в магазине. Нельзя было терять ни минуты. Подруги буквально насели на меня, сражаясь за право причесать и наложить макияж, хотя толком ни одна из нас не знала ничего, кроме пудры и едва заметного следа помады на губах. Они постарались так, что порог «Карлтона» в час файв-о-клок переступило чудовище с восточными веками и шевелюрой, похожей на торт первого причастия. Этим чудовищем была я и, несмотря на показную бесшабашность, совсем не походила на светскую львицу: сердце мое отбивало похоронный звон, а колени стучали друг о друга в – слава Богу! – невидимом чарльстоне.

Мне на помощь пришла добрая душа. Высокая, очень красивая и экзотическая брюнетка шепнула мне: «Думаю, у вас слишком простой макияж. Надо добавить туши и подкрасить ресницы карандашом. Позвольте, я сделаю все сама». Словно играючи, она изменила все, заменив довольно блеклую помаду на более яркую. Я приятно удивилась, когда мое лицо словно осветили. Я с удовольствием расцеловала бы милую девушку, рискуя повредить ее творение. Этот первый жест дружеского расположения привел к тому, что я никогда не отказывала в совете дебютантке. Многие из них, наверное, спрашивали себя, почему я с таким терпением учила их ходить. Благодарите высокую брюнетку, очень красивую и симпатичную девушку. Однако в тот день мне показалось, что дела мои шли плохо. Не хуже, чем обычно, но я еще не научилась со спокойствием и равнодушием переносить катастрофы последнего часа, когда каждый раз создается впечатление, что показ провалился. Волнение и драматическая атмосфера оказали на меня неожиданное действие – я успокоилась и сказала себе: «Тем хуже, если я столь жалко выгляжу, все кончено!» В этот момент мне сказали, что наша общая уборная называется кабиной и что у каждой из нас есть свой «попугай», то есть вешалка с именем, где радугой сверкали платья, которые предстояло показать.

Стоило мне бросить взгляд в щель между двумя ширмами, как у меня внезапно задрожала челюсть: огромный зал был переполнен. Я впервые в жизни не только почувствовала, как предательски стучат челюсти, но и была подавлена ужасной мыслью, что превращусь в мишень для насмешек толпы, запутаюсь в предательском шлейфе вечернего платья. Он завернется вокруг ног, превратившись в «русскую портянку», сразу лишит достоинства и поставит крест на едва начатой карьере манекенщицы. Я уже слышала смех в зале, а по вискам заструился пот. Ужас!

Я рассказываю обо всех, навсегда запечатлевшихся в моей памяти деталях, чтобы смягчить отчаяние дебютанток и показать им, что со страхом, как и со всем остальным, можно справиться… хотя мне до сих пор случается страдать от него.

А пока в голове билась лишь одна мысль – бежать. Прощайте, мечты о славе! Проскользнув позади Жермены Леконт, которая давала наказ пианисту, я могла бы сбежать… и обрести свободу! Я уже начала поворачиваться между двумя «попугаями», когда послышалось: «Мари-Жозе!» Катастрофа! Мари-Жозе, так зовут меня. Хозяйка звала меня, и я попалась как мышь в мышеловку с сыром!

– Послушайте, крошка, у вас красивое имя, но не можете ли подыскать что-нибудь покороче, что-нибудь ударное?

– Мне очень нравится Фредерика, мадам. Быть может, Фредди?..

– Жестковато – вы не похожи на неудавшегося мальчика, – но это соответствует моде.

Так родилась Фредди, в ту же секунду попавшая в мир моды. Я только что подписала моральный контракт и сменила шкуру: дрожащая Мари-Жозе стала бесстрашной и спокойной Фредди. А через секунду, представив себе реакцию родителей, я ринулась в бой. Я шла второй и имела время подивиться непринужденности «звезды», высокой брюнетки, которая так мило давала мне советы по макияжу. И вдруг поняла, как надо идти. В этот миг произошло нечто неожиданное, нечто невероятное. Залитая светом, который отделял меня от зрителей, я двигалась твердым и уверенным шагом, вращалась, улыбалась с какой-то отчаянной веселостью, которую сумела передать публике. Как мне сказали позже, у меня был вид девушки, пришедшей танцевать и развлекаться. Это была победа. Остаток вечера превратился в пьянящий вихрь. Жермена Леконт была настолько добра, что перенесла на меня часть успеха очаровательного костюма, который я представляла, и, как умелый игрок в покер, внезапно решила изменить распорядок показа моделей: самые красивые платья были повешены на моего «попугая», а продавщицы-костюмерши занялись только мною. В самом конце, во время представления вечерних туалетов, платье «Бабочка», представленное мною, побило рекорд криков «браво»: муслиновый мыльный пузырь и моя улыбка ребенка-вамп покорили две тысячи зрителей. И в кабине я стала центром внимания. Мой неожиданный успех создал опасность для других, ведь – это я поняла позже – я «украла» их модели. Манекенщица всегда привязывается к платьям, которые представляет, и с болью в сердце видит их на плечах другой. С тех пор мне часто приходилось испытывать на себе не всегда немые упреки. Но в тот день мне было все равно. Праздник подхватил меня: шампанское, обед со всей командой, удовольствие от встречи со «звездой»-брюнеткой, столь милой по отношению ко мне, возвращение глубокой ночью в «каморку», где заснувшие подруги показались мне едва расставшимися с детством, тогда как я за какие-то сутки повзрослела… Несколько бокалов шампанского подстегнули мечты o независимости, и, лежа с открытыми глазами и всматриваясь в темноту, я уже представляла себе свою новую жизнь – я начну работать.

Нет смысла стремиться в тиски буржуазной семейной жизни и выходить замуж за очаровательного и безобидного парня, «отличного во всех отношениях». Я буду путешествовать, начну жизнь, не завися от отцовского счета в банке.

Следующий день подтвердил – утро вечера мудренее. После нового показа коллекции я получила свой первый заработок, а Жермена Леконт предложила: «Фредди, заходите ко мне в Париже. Уверена, профессия вам нравится. Жду вас».

Оставалось только справиться с семьей. Мне хватило смелости завести этот разговор в разгар обеда с дядьями, тетками, кузенами и племянниками: «Я собираюсь работать».

Я ожидала грозу, но молнии меня не сразили. Более того, все заговорили о профессиях, которые могли мне подойти: помощница врача, секретарша писателя и так далее и тому подобное после получения соответствующих дипломов.

И никто не обмолвился о моде.

Уточняющих вопросов не последовало, поскольку все решили – ребенок капризничает, так как я неофициально была обвенчана с сыном крупного врача, и проблема моего будущего никого не волновала. Никого, кроме меня.

Первый этап: подсознательно ощутив, что его присутствие не входит в мои планы, мой жених оказался достаточно умен, чтобы вернуть мне свободу.

Второй этап: поскольку семья отправлялась на отдых, я нанесла визит Жермене Леконт, которая взяла меня на работу с первого августа, а потом набралась храбрости, чтобы объявить о своих планах семье. В отсутствие отца, занимавшего крупную должность за границей, я испытала на себе гнев деда. Опустим тяжкие подробности. Решение мое было окончательным: в тот день, когда начну работать у Жермены Леконт, я обрету свободу и поселюсь одна в небольшой студии.

Я вернулась в кабину. На этот раз настоящую кабину, но впечатление оказалось ужасающим. Как ребенок, заблудившийся в незнакомой среде, я поняла, что все придется начинать сначала. Мой апломб обернулся паникой, меня терзала неуверенность. Во-первых, за время отдыха я потолстела, и меня охватило отчаяние при виде расстроенной Жермены Леконт. Во-вторых, я вывихнула лодыжку и каждый вечер дома ревела горькими слезами от боли и разочарования, т. к. мой силуэт искажала эта уродливая нога с предательской припухлостью.

Я отдалась в руки массажистки, бывшей акробатки на трапеции, которая воспользовалась случаем, чтобы поделиться воспоминаниями о своей цирковой молодости: «С такой травмой, как у вас, я бы вернулась на арену!» – утверждала она, с силой терзая мою лодыжку. Я быстро отказалась от мысли внушить ей, что мода не цирк, а нога, похожая на колбасу, – настоящая катастрофа для манекенщицы. Она нагружала меня путаными воспоминаниями о детстве циркового ребенка и считала меня мокрой курицей, не слушая моих возражений.

Мысль, что Жермена Леконт нашла в себе смелости, чтобы довериться чудовищу, в какое я превратилась, и сегодня поражает меня. И все же она подготовила прекрасную и очень важную для меня коллекцию, давая возможность сидеть и отдыхать между примерками. Ее понимание и доброту, которые я испытывала всегда, я не забуду никогда!

Помогала мне и модельерша. Очаровательная баронесса Фукье, восхитительная и утонченная женщина. Ее природная веселость подбадривала меня, хотя, вопреки собственным оптимистическим заявлениям, я ощущала, как меня охватывает паника: буду ли я в форме в день показа?

Небо вознаградило меня за мужество и настойчивость.

Я худела день ото дня, и восхищенная Жермена Леконт считала, что меня все легче и легче одевать. И наконец, за двое суток до пугающей меня даты припухлость лодыжки исчезла, и я представила прессе свою первую коллекцию с прытью полукровки. Уф! Я не спотыкаясь сделала первые шаги в мире Высокой моды.