10.10. А Баба-яга против…

10.10. А Баба-яга против…

Одним из убежденных противников Маркиона был его современник Егизип, вхожий ко многим епископам. Свой парень, так сказать. Находившийся под влиянием Егизипа епископ Сардинии Мелитон настолько увлекся изучением Ветхого Завета, что первым в христианстве составил канон ветхозаветных книг. Не надо забывать, что канонизированного Нового Завета в ту пору еще не существовало.

Другим ярым врагом идей гностицизма историки называют александрийского богослова Оригена, выдающегося ученого своего времени, лингвиста, историка, богослова и теософа, глубокого знатока иудаистских книг. Именно Оригену приписывается монументальный, но, к сожалению, не дошедший до нас трактат Гекзапла, где ученый пытался свести воедино древнеиудейские ветхозаветные тексты и пять существовавших в ту пору их переводов. Считается, впоследствии сводом Оригена воспользовался святой Иероним, составитель Вульгаты, католической Библии. Так вот, якобы именно стараниями Оригена ветхозаветные книги вообще стали неотъемлемой частью Библии.

Впрочем, титанические усилия не принесли Оригену ни признания, ни мирского счастья. Ему неоднократно приходилось переезжать с места на место, спасаясь от преследований. В конце концов он очутился в тюрьме города Тир, где и скончался в 254 г. Спустя триста лет, в 553-м, Константинопольский Вселенский собор объявил его учение ересью (за представление о вечной душе, которая потихоньку совершенствуется), а самого автора предал анафеме.

О том, что в раннем христианстве не было единого мнения по множеству основополагающих вопросов, говорят и нейтральные языческие источники.

Так, Цельс, римский автор, живший в одно время с Оригеном и Маркионом, касаясь споров между христианами и иудеями, писал, что в эпицентре их — библейские пророчества насчет Мессии. А также не менее фундаментальные представления о том, зачем мы, собственно, приходим в этот мир. «Яхве через Моисея предписывает наживать богатство, приобретать власть, убивать врагов в расцвете силы, уничтожать их целыми племенами, — отмечал Цельс в своей работе «Правдивое слово». — Между тем Христос учил, наоборот, что для богача, властолюбца нет доступа к Отцу».[402]

В конце III столетия жестокие гонения на христиан возобновились. На этот раз за ними стоял римский император Диоклетиан. По мнению русского историка Л. Н. Гумилева, именно репрессии Диоклетиана, а также распространение манихейства заставили христианскую церковь всерьез задуматься о том, что же все-таки делать со всеми этими неудобными вопросами: был? не был? И так далее… Церковь как структура варилась, выражаясь современным языком, в высококонкурентной среде. Человечность и даже кротость Иисуса, его мученическая смерть на кресте не находили понимания у той части паствы, которой хотелось видеть грозного Бога во всеоружии, поражающего врагов молниями и другими подручными средствами. Перед Отцами Церкви встали и другие судьбоносные проблемы. Дело в том, что, провозгласив идею Второго Пришествия Христа, иерархам пришлось здорово отступить от установок Ветхого Завета, который обещал явление Мессии накануне Страшного суда. Противники христианства задавались вопросом: и где же обещанный Суд, друзья? А если никакого Суда в ближайшие годы не предвидится, к чему было посылать на муки и смерть Мессию-филантропа? Чтобы его ни за грош укокошили? А каков был смысл его проповедей, если мир неисправим и Зло все равно надо будет искоренять огнем и мечом по ходу Второго Пришествия, о котором, к слову, в Ветхом Завете ни гугу? Последнее представлялось не очень логичным и давало повод идеологическим противникам христианства муссировать слухи о лжемессии. Конечно, это никуда не годилось…

Защищаясь от нападок, христианским богословам довелось выворачиваться буквально через ушко от иголки, изобретая идею искупительной миссии Христа, он-де, принес себя в жертву, чтобы спасти заблудшее человечество. Грандиозная задача всеобщего искупления требовала, чтобы на кресте, во имя великой цели, погиб не человек, а Бог, мало, что ли, всего за сотню лет до описываемых событий было распято одних спартаковских гладиаторов у обочин старой Аппиевой дороги,[403] и ничего. Одновременно Иисуса накрепко привязали к Яхве, грозному божеству, пользовавшемуся громадным уважением на Востоке. Снабдили убедительной «крышей», так сказать. Отдельного, гностического Благого Бога паства бы просто не потянула, чересчур уж сложно. И без того признание Спасителя Богом рисковало завести раннее христианство обратно в дебри языческого политеизма (многобожия), что было бы шагом назад. Часть христиан (ариане, несторнианцы) ставила Иисуса в подчиненное положение по отношению к Богу Отцу Иегове, часть, напротив, видела Христа его проявлением, одной из эманаций (монархиане-модалисты). Официальная церковь избрала нечто среднее, объявив Иисуса Христа одновременно и богом, и человеком, одним из трех лиц единого Бога, равным двум остальным, Богу Отцу и Святому Духу. Так появилась Троица.

Отцам ранней Церкви пришлось идти и на другие многочисленные уступки. В результате в христианство оказались привнесены элементы некоторых языческих культов, к которым люди просто привыкли. Да и сейчас точно такая картина, согласитесь. Хотите перебить день Советской армии и флота? Для этого не надо изобретать велосипед. Гораздо проще переименовать устоявшийся праздник в День защитника любого на выбор Отечества из пятнадцати возможных осколков бывшего Советского Союза, и караван преспокойно двинет дальше, как это ни крамольно звучит. Пример подобной мимикрии — культ солнечного бога Митры, который, распространившись на территории Римской империи в III столетии, переплелся с верой в древних античных богов. В результате взаимопроникновения день рождения Митры, он же — откровенно языческий праздник Сатурналий (с человеческими жертвоприношениями) стал отождествляться с христианским Рождеством. И так далее…

Большая часть перечисленных выше подтасовок и подтяжек были узаконены в Никее в 325 г. на так называемом Первом Вселенском соборе, когда три сотни высших церковных иерархов в присутствии императора провозгласили Спасителя сыном ветхозаветного бога Яхве, а заодно внесли в литургический церковный календарь праздник еврейской Пасхи,[404] по случаю которой Синедрион помиловал мятежника Варавву, осудив на смерть Иисуса Христа.

Правда, споры о том, кем же был Иисус Христос, не прекратились и после Первого Никейского собора. Ожесточенные схватки за право обладания истиной об Иисусе Христе сотрясали Церковь и позднее, порой случались расколы и кровавые конфликты, оппоненты не единожды предавались анафеме, объявлялись еретиками, ссылались и казнились. Сомневаюсь, что Иисус был бы в восторге от всего этого безобразия.

Ну и хватит пока, нам пора возвращаться во Францию. Якобинцев там переловили и поубивали. Однако мучения народа на том не кончились. Отнюдь…