Конец Тоньки-пулеметчицы

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Конец Тоньки-пулеметчицы

Она надеялась, что ей дадут три года условно — за давностью лет. Но оказалось, что у такого рода преступлений нет срока давности…

Тридцать три года после Победы эту женщину звали Антониной Макаровной Гинзбург. Она была фронтовичкой, ветераном труда, уважаемой и почитаемой в своем городке. Ее семья имела все положенные по статусу льготы: внеочередную квартиру, значки и медали к круглым датам и заказы к праздникам. Муж у нее тоже был участником войны, с орденами и медалями. Две взрослые дочери гордились своей мамой, которая регулярно приходила к ним в школу выступать на торжественных линейках. Еще бы, такая героическая судьба: всю войну прошагать простой медсестрой от Москвы до Кенигсберга. И что самое главное на войне — это не бояться смотреть смерти в лицо. И кто, как не Антонина Макаровна, знал об этом лучше всего…

Арест и приговор были как гром среди ясного неба. Ее арестовали летом 1978-го в белорусском городке Лепель. Совершенно обычная женщина в плаще песочного цвета с авоськой в руках шла по улице, когда рядом остановилась машина, из нее выскочили неприметные мужчины в штатском и со словами: «Вам необходимо срочно проехать с нами!» — обступили ее, не давая возможности убежать.

— Вы догадываетесь, зачем вас сюда привезли? — спросил следователь брянского КГБ, когда ее привели на первый допрос.

— Ошибка какая-то, — усмехнулась женщина в ответ.

— Вы не Антонина Макаровна Гинзбург. Вы — Антонина Макарова, больше известная как Тонька-москвичка или Тонька-пулеметчица. Вы — карательница, работали на немцев, производили массовые расстрелы. О ваших зверствах в деревне Локоть, что под Брянском, до сих пор ходят легенды. Мы искали вас больше тридцати лет — теперь пришла пора отвечать за то, что совершили. Сроков давности ваши преступления не имеют.

— Значит, не зря последний год на сердце стало тревожно, будто чувствовала, что появитесь, — сказала женщина. — Как давно это было. Будто и не со мной вовсе. Практически вся жизнь уже прошла. Ну, записывайте…

Прежде чем поведать жуткую историю этой женщины, сделаем небольшое историческое отступление.

В начале прошлого столетия Локоть на Брянщине был не простым поселком, а личным имением великого князя Михаила Романова. И славился роскошной липовой аллеей и дивным яблоневым садом, разбитым в виде двуглавого орла. А еще более конезаводом, расцветавшим и при советской власти. Правда, к осени 1941 года от породистых рысаков и сортовых яблонь мало что осталось, потому пустующую конюшню при немцах полицаи и превратили в тюрьму.

Созданная в подвале конезавода темница в качестве карательного органа входила в состав так называемой Локотской республики. Сегодня в литературе можно найти обнародованные историками самые разные противоречивые факты об этой коллаборационистской структуре изменников, сформированной в поселке в ноябре 1941 года, — после того как Локоть вместе с соседними населенными пунктами Брянской области был оккупирован вермахтом. Инициаторами подобного самоуправления со статусом, который Гиммлер определил как «экспериментальный», стали бывшие советские граждане: 46-летний Константин Воскобойник и 42-летний Бронислав Каминский. Первый в 1941-м преподавал физику в здешнем техникуме, второй работал инженером на местном спирт-заводе. Оба — с высшим образованием, бывшие участники Гражданской войны, воевавшие в Красной армии, впоследствии в начале 1930-х репрессированные и отсидевшие свои сроки по политическим статьям в северных лагерях. В частности, Бронислав Каминский был арестован в 1930 году по делу так называемой Трудовой крестьянской партии, главным фигурантом которой являлся известный экономист, теоретик «крестьянского социализма» Александр Васильевич Чаянов.

После заключения Каминский и Воскобойник, надев форму лояльных совслужащих, ежедневно с надеждой смотрели на Запад. И как только появились танки Гудериана, немало этих вполне правоверных «совслужащих» пошли в бургомистры, старосты, полицаи. Несколько таких нашлось и в Локте. Была здесь и особенность. Именно в Локте возникли на местном небосклоне идейные «звезды» — антисоветчики: с «программами» и экономическими «платформами». Причем добровольцев на всяческие должности, в том числе и палаческие, оказалось так много, что пришлось запрашивать Берлин.

Одержимые идеей служения «великому фюреру и рейху», Воскобойник и Каминский добились аудиенции у генерала Гудериана и уже 25 ноября 1941 года обнародовали Манифест российского освободительного движения — первый, по мнению исследователей, программный документ предательства, главным тезисом которого был такой: «Полное физическое уничтожение коммунистов и жидов».

Правда, Воскобойнику недолго пришлось претворять свои идеи в жизнь: на рассвете 8 января 1942 года партизаны-чекисты под руководством командира А. Сабурова во время конного рейда по немецким тылам ворвались в поселок Локоть. И, окружив фельдкомендатуру, полицию и общежитие гидромелиоративного техникума, где разместились делегаты собранной Воскобойником «первой учредительной конференции Русской национал-социалистской партии», уничтожили предателя. А вот выпускнику Петербургского университета, сыну немки и поляка Брониславу Каминскому повезло: удостоенный аудиенции у самого Гиммлера, он был назначен обер-бургомистром Локотского округа самоуправления с численностью населения примерно 600 тысяч человек и, даже несмотря на свое не вполне «арийское происхождение», получил звание бригадефюрера СС, а потом Железный крест 1-го класса.

За период существования Локотской республики с октября 1941 по осень 1943 года мерзавцы, щеголявшие орлами и свастикой на кокардах, распустили колхозы и вернули частную собственность на землю. В Локте шла поистине фантастическая жизнь: был театр, выпускалась газета «Голос народа». И каждый вечер шли расстрелы. После гибели соратника Каминский даже попытался переименовать Локоть в Воскобойник, но в Берлине новый топонимический титул не одобрили.

Русская освободительная народная армия (РОНА) — также детище Воскобойника и Каминского. По данным российских исследователей, весной 1943 года РОНА состояла из 5 полков, насчитывая, согласно разным источникам, от 10 до 12 тысяч человек, 24 танка Т-34, 36 артиллерийских орудий, 8 авто- и бронемашин, мотоциклы. Хорошо вооруженная бригада РОНА вела постоянные карательные атаки против местных партизан. С наступлением Красной армии в августе 1943 части РОНА вместе с присоединившимися к ним беженцами (некоторые ученые называют цифру 30 тысяч человек) покинули Брянщину и переместились в белорусский Лепель на Витебщине, где Каминский получил назначение бургомистром города.

Следующим пунктом дислокации предателей, отступающих под натиском советских дивизий, стало Дятлово на Гродненщине. Конец созданной в Локте РОНА был бесславным: в августе — сентябре 1944 года бригаду Каминского бросили на подавление начавшегося в Варшаве восстания. Но подчиненные полуполяка по крови, нациста по убеждению так увлеклись мародерством и грабежами среди польского населения, невзирая на ограничительные инструкции Гиммлера, что гестапо по личному указанию того же Гиммлера даже было вынуждено провести в конце сентября 1944 года операцию по ликвидации Каминского, списав впоследствии эту акцию на «польских партизан».

…Вот в эту-то Локотскую республику, где хватало патронов и хлеба, пушек и масла, и прибрела в конце 1941 года сделавшая свой окончательный выбор Тоня Макарова.

На фронт ее призвали из Москвы, куда Антонина приехала незадолго до войны из глухой деревушки Малая Волковка, что под Смоленском, учиться и работать. Прошла курсы пулеметчиков, потом санитарные курсы — и на оборону столицы. Тут она попадает в Вяземский котел, где на глазах у нее гибнут сотни тысяч людей, и у окруженной смертью девушки раз и навсегда ломается психика.

Потом будут голодные метания по Брянским лесам со случайными попутчиками, становившимися ее сожителями, так же как она, выбиравшимися из окружения. Так она попадает в руки полицаев села Локоть.

По ее словам на допросе в 1978-м, ее принял лично Каминский. Разговор был коротким, почти как в «Тарасе Бульбе».

— Веришь? Перекрестись. Хорошо. Как относишься к коммунистам?

— Ненавижу, — твердо ответила верующая комсомолка.

— Стрелять можешь?

— Могу.

— Рука не дрогнет?

— Нет.

— Иди во взвод.

Через день она присягнула фюреру и получила оружие — пулемет. И первый раз нажала на гашетку.

Тонька-пулеметчица, как ее называли тогда, работала на оккупированной немецкими войсками советской территории с 1941 по 1943 год, приводя в исполнение массовые смертные приговоры фашистов партизанским семьям.

Передергивая затвор пулемета, она не думала о тех, кого расстреливает — детей, женщин, стариков, — это было для нее просто работой. «Какая чушь, что потом мучают угрызения совести. Что те, кого убиваешь, приходят по ночам в кошмарах. Мне до сих пор не приснился ни один», — говорила она своим следователям на допросах.

«Макарова-Гинзбург рассказывала, что первый раз ее вывели на расстрел партизан совершенно пьяной, она не понимала, что делала, — вспоминает следователь по ее делу Леонид Савоськин. — Но заплатили хорошо — 30 марок и предложили сотрудничество на постоянной основе. Ведь никому из русских полицаев не хотелось мараться, они предпочли, чтобы казни партизан и членов их семей совершала женщина. Бездомной и одинокой Антонине дали койку в комнате на местном конезаводе, где можно было ночевать и хранить пулемет. Утром она добровольно вышла на работу».

Из допроса Антонины Макаровой-Гинзбург, июнь 1978 года:

«Я не знала тех, кого расстреливаю. Они меня не знали. Поэтому стыдно мне перед ними не было. Бывало, выстрелишь, подойдешь ближе, а кое-кто еще дергается. Тогда снова стреляла в голову, чтобы человек не мучился. Иногда у нескольких заключенных на груди был подвешен кусок фанеры с надписью «партизан». Некоторые перед смертью что-то пели. После казней я чистила пулемет в караульном помещении или во дворе. Патронов было в достатке…»

Бывшая квартирная хозяйка Тони из Красного Колодца, одна из тех, что когда-то тоже выгнала ее из своего дома, пришла в деревню Локоть за солью. Ее задержали полицаи и повели в местную тюрьму, приписав связь с партизанами.

— Не партизанка я. Спросите хоть вашу Тоньку-пулеметчицу, — испугалась женщина.

Тоня посмотрела на нее внимательно и хмыкнула:

— Пойдем, я дам тебе соль.

В крошечной комнате, где жила Антонина, царил порядок. Стоял пулемет, блестевший от машинного масла. Рядом на стуле аккуратной стопочкой была сложена одежда: нарядные платьица, юбки, белые блузки с рикошетом дырок в спине. И корыто для стирки на полу.

— Если мне вещи у приговоренных нравятся, так я снимаю потом с мертвых, чего добру пропадать, — объяснила Тоня. — Один раз учительницу расстреливала, так мне ее кофточка понравилась, розовая, шелковая, но уж больно вся в крови заляпана, побоялась, что не отстираю, — пришлось ее в могиле оставить. Жалко… Так сколько тебе надо соли?

— Ничего мне от тебя не нужно, — попятилась к двери женщина. — Побойся Бога, Тоня, он ведь есть, он все видит — столько крови на тебе, не отстираешься!

— Ну раз ты смелая, что же ты помощи-то у меня просила, когда тебя в тюрьму вели?! — закричала Антонина вслед. — Вот и погибала бы по-геройски! Значит, когда шкуру надо спасти, то и Тонькина дружба годится?

По вечерам Антонина наряжалась и отправлялась в немецкий клуб на танцы. Другие девушки, подрабатывавшие у немцев проститутками, с ней не дружили. Тоня задирала нос, бахвалясь тем, что она москвичка. С соседкой по комнате, машинисткой деревенского старосты, она тоже не откровенничала, а та ее боялась за какой-то порченый взгляд и еще за рано прорезавшуюся складку на лбу, как будто Тоня слишком много думает.

На танцах Тоня напивалась допьяна и меняла партнеров как перчатки, смеялась, чокалась, стреляла сигаретки у офицеров. И не думала о тех очередных двадцати семи, которых ей предстояло казнить утром. Страшно убивать только первого, второго, потом, когда счет идет на сотни, это становится просто тяжелой работой.

Из допроса Антонины Макаровой-Гинзбург, июнь 1978 года:

«Все приговоренные к смерти были для меня одинаковые. Менялось только их количество. Обычно мне приказывали расстрелять группу из 27 человек — столько партизан вмещала в себя камера. Я расстреливала примерно в 500 метрах от тюрьмы у какой-то ямы. Арестованных ставили цепочкой лицом к яме. На место расстрела кто-то из мужчин выкатывал мой пулемет. По команде начальства я становилась на колени и стреляла по людям до тех пор, пока замертво не падали все…»

Перед рассветом, когда после пыток затихали стоны приговоренных к казням партизан, Тоня вылезала тихонечко из своей постели и часами бродила по бывшей конюшне, переделанной наскоро в тюрьму, всматриваясь в лица тех, кого ей предстояло убить.

Из допроса Антонины Макаровой-Гинзбург, июнь 1978 года:

«Мне казалось, что война спишет все. Я просто выполняла свою работу, за которую мне платили. Приходилось расстреливать не только партизан, но и членов их семей, женщин, подростков. Об этом я старалась не вспоминать. Хотя обстоятельства одной казни помню — перед расстрелом парень, приговоренный к смерти, крикнул мне: «Больше не увидимся, прощай, сестра!..»

Ей потрясающе везло. Летом 1943-го, когда начались бои за освобождение Брянщины, у Тони и нескольких местных проституток обнаружилась венерическая болезнь. Немцы приказали им лечиться, отправив в госпиталь в свой далекий тыл. Когда в село Локоть вошли советские войска и на виселицы отправлялись предатели Родины и бывшие полицаи, от злодеяний Тоньки-пулеметчицы остались одни только страшные легенды.

Из вещей материальных — наспех присыпанные кости в братских могилах на безымянном поле, где, по самым скромным подсчетам, покоились останки полутора тысяч человек. Удалось восстановить паспортные данные лишь около двухсот человек, расстрелянных Тоней. Смерть этих людей и легла в основу заочного обвинения Антонины Макаровны Макаровой, 1921 года рождения, предположительно жительницы Москвы. Больше о ней не знали ничего…

В конце войны Макарова достала фальшивое удостоверение медсестры и устроилась на работу в госпиталь, вышла замуж за фронтовика B. C. Гинзбурга, сменила фамилию.

Длительное время органы КГБ не могли найти ее ввиду того, что она была урожденная Парфенова, но была по ошибке записана как Макарова.

«Разыскное дело Антонины Макаровой наши сотрудники вели тридцать с лишним лет, передавая его друг другу по наследству, — рассказывал майор КГБ Петр Николаевич Головачев, занимавшийся в 1970-х годах розыском Антонины Макаровой. — Периодически оно попадало в архив, потом, когда мы ловили и допрашивали очередного предателя Родины, оно опять всплывало на поверхность. Не могла же Тонька исчезнуть без следа?! Это сейчас можно обвинять органы в некомпетентности и безграмотности. Но работа шла ювелирная. За послевоенные годы сотрудники КГБ тайно и аккуратно проверили всех женщин Советского Союза, носивших это имя, отчество и фамилию и подходивших по возрасту, — таких Тонек Макаровых нашлось в СССР около 250 человек. Но — бесполезно. Настоящая Тонька-пулеметчица как в воду канула…»

«Вы Тоньку слишком не ругайте, — говорил Головачев. — Знаете, мне ее даже жаль. Это все война, проклятая, виновата, она ее сломала… У нее не было выбора — она могла остаться человеком и сама тогда оказалась бы в числе расстрелянных. Но предпочла жить, став палачом. А ведь ей было в 1941 году всего 20 лет».

Но просто взять и забыть о ней было нельзя. «Слишком страшные были ее преступления, — говорит Головачев. — Это просто в голове не укладывалось, сколько жизней она унесла. Нескольким людям удалось спастись, они проходили главными свидетелями по делу. И вот, когда мы их допрашивали, они говорили о том, что Тонька до сих пор приходит к ним во снах. Молодая, с пулеметом, смотрит пристально — и не отводит глаза. Они были убеждены, что девушка-палач жива, и просили обязательно ее найти, чтобы прекратить эти ночные кошмары. Мы понимали, что она могла давно выйти замуж и поменять паспорт, поэтому досконально изучили жизненный путь всех ее возможных родственников по фамилии Макаровы…»

Однако никто из следователей не догадывался, что начинать искать Антонину нужно было не с Макаровых, а с Парфеновых. Да, именно случайная ошибка деревенской учительницы Тони в первом классе, записавшей ее отчество как фамилию, и позволила «пулеметчице» ускользать от возмездия столько лет. Ее настоящие родные, разумеется, никогда не попадали в круг интересов следствия по этому делу.

Но в 1976 году один из московских чиновников по фамилии Парфенов собирался за границу. Заполняя анкету на загранпаспорт, он честно перечислил списком имена и фамилии своих родных братьев и сестер, семья была большая, целых пять человек детей. Все они были Парфеновы, и только одна почему-то Антонина Макаровна Макарова, с 1945 года по мужу Гинзбург, живущая ныне в Белоруссии. Мужчину вызвали в ОВИР для дополнительных объяснений. На судьбоносной встрече присутствовали, естественно, и люди из КГБ.

«Мы ужасно боялись поставить под удар репутацию уважаемой всеми женщины, фронтовички, прекрасной матери и жены, — вспоминает Головачев. — Поэтому в белорусский Лепель наши сотрудники ездили тайно, целый год наблюдали за Антониной Гинзбург, привозили туда по одному выживших свидетелей, бывшего карателя, одного из ее любовников, для опознания. Только когда все до единого сказали одно и то же — это она, Тонька-пулеметчица, мы узнали ее по приметной складке на лбу, — сомнения отпали».

Муж Антонины, Виктор Гинзбург, ветеран войны и труда, после ее неожиданного ареста обещал пожаловаться в ООН. «Мы не признались ему, в чем обвиняют ту, с которой он прожил счастливо целую жизнь. Боялись, что мужик этого просто не переживет», — говорили следователи.

Виктор Гинзбург закидывал жалобами различные организации, уверяя, что очень любит свою жену, и, даже если она совершила какое-нибудь преступление — например, денежную растрату, — он все ей простит. А еще он рассказывал про то, как раненым мальчишкой в апреле 1945-го лежал в госпитале под Кенигсбергом, и вдруг в палату вошла она, новенькая медсестричка Тонечка. Невинная, чистая, как будто и не на войне, и он влюбился в нее с первого взгляда, а через несколько дней они расписались.

Антонина взяла фамилию супруга и после демобилизации поехала вместе с ним в забытый Богом и людьми белорусский Лепель, а не в Москву, откуда ее и призвали когда-то на фронт. Когда мужу сказали правду, он поседел за одну ночь. И больше жалоб никаких не писал.

«Арестованная супругу из СИЗО не передала ни строчки. И двум дочерям, которых родила после войны, кстати, тоже ничего не написала и свидания с ними не попросила, — рассказывает следователь Леонид Савоськин. — Когда с нашей обвиняемой удалось найти контакт, она начала обо всем рассказывать. О том, как спаслась, бежав из немецкого госпиталя и попав в наше окружение, выправила себе чужие ветеранские документы, по которым начала жить. Она ничего не скрывала, но это и было самым страшным. Создавалось ощущение, что она искренне недопонимает: за что ее посадили, что ТАКОГО ужасного она совершила? У нее как будто в голове блок какой-то с войны стоял, чтобы самой с ума, наверное, не сойти. Она все помнила, каждый свой расстрел, но ни о чем не сожалела. Мне она показалась очень жестокой женщиной. Я не знаю, какой она была в молодости. И что заставило ее совершать эти преступления. Желание выжить? Минутное помрачение? Ужасы войны? В любом случае это ее не оправдывает. Она погубила не только чужих людей, но и свою собственную семью. Она просто уничтожила их своим разоблачением. Психическая экспертиза показала, что Антонина Макаровна Макарова вменяема».

Следователи очень боялись каких-то эксцессов со стороны обвиняемой: прежде бывали случаи, когда бывшие полицаи, здоровые мужики, вспомнив былые преступления, кончали с собой прямо в камере. Постаревшая Тоня приступами раскаяния не страдала. «Невозможно постоянно бояться, — говорила она. — Первые десять лет я ждала стука в дверь, а потом успокоилась. Нет таких грехов, чтобы всю жизнь человека мучили».

Во время следственного эксперимента ее отвезли в Локоть, на то самое поле, где она вела расстрелы. Деревенские жители плевали ей вслед, как ожившему призраку, а Антонина лишь недоуменно косилась на них, скрупулезно объясняя, как, где, кого и чем убивала…

«Опозорили меня на старости лет, — жаловалась она по вечерам, сидя в камере, своим тюремщицам. — Теперь после приговора придется из Лепеля уезжать, иначе каждый дурак станет в меня пальцем тыкать. Я думаю, что мне года три условно дадут. За что больше-то? Потом надо как-то заново жизнь устраивать. А сколько у вас в СИЗО зарплата, девчонки? Может, мне к вам устроиться — работа-то знакомая…»

Антонину Макарову-Гинзбург расстреляли в шесть часов утра 11 августа 1979 года, почти сразу после вынесения смертного приговора. Решение суда стало абсолютной неожиданностью даже для людей, которые вели расследование, не говоря уж о самой подсудимой. Все прошения 55-летней Антонины Макаровой-Гинзбург о помиловании в Москве были отклонены.

В Советском Союзе это было последнее крупное дело об изменниках Родины в годы Великой Отечественной войны, и единственное, в котором фигурировала женщина-каратель. Никогда позже женщин в СССР по приговору суда не казнили.

Уголовное дело брянской карательницы Антонины Макаровой-Гинзбург до сих пор покоится в недрах спецхрана ФСБ. Доступ к нему строго запрещен, и это в общем-то понятно, потому что гордиться здесь нечем: ни в какой другой стране мира не родилась еще женщина, лично убившая полторы тысячи человек.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.