XVII

Советская Россия, как я выше упомянул, была окружена тесным кольцом блокады. Границ нормальных, точно установленных договорами, государственных границ, не было — их заменили линии ощетинившихся фронтов. На всех этих линиях шли не то война, не то чисто прифронтовые столкновения. Фронты эти не представляли собою чего-нибудь стойкого и передвигались в зависимости от хода враждебных действий. Словом, между Россией и внешним миром не было никаких сношений. Не было, конечно, и внешней торговли. Истощённая войной с союзом центральных держав, истощённая гражданской войной и всё возраставшей экономической разрухой, наша родина переживала не поддающиеся описанию ужасы.

Население дошло в своих лишениях и бедствиях, как мне очевидцу, их, по временам казалось, до предела нечеловеческой скорби, мучений и отчаяния… Промышленность стояла. Земледелие тоже. Бедствовали города, которым кое-как сводившее концы с концами крестьянство, не хотело давать ни за какие деньги хлеба и других продуктов… Свирепствовали реквизиции, этот узаконенный новой властью разбойный грабёж. Все голодали, умирали от свирепствовавших в городах и в деревне эпидемий. Не бедствовали только высшие слои захватчиков, эта маленькая командная группа, в руках которой были и власть и оружие.

Они жили в условиях широкой масленицы, обжираясь продуктами, отнимаемыми у населения… Невольно вспоминались слова из старого, чудного революционного похоронного марша, опошленного и изгаженного «революционерами» новой формации, узаконившими его, как официальный похоронный гимн… Вот эти слова:

«…А деспот пирует в роскошном дворце,

Тревогу вином заливая…»

Но для описания того, что переживало население в ту эпоху, нужно не моё слабое и бледное перо, нет, тут нужно перо Данте Алигьери… Когда-нибудь история, эта беспристрастная описательница слов и дел человеческих, изобразит эти сверхчеловеческие мучения людей. И будущий историк не сможет не издать крика ужаса, страдания за человека и глубокого негодования и гнева, стыда и проклятий…

Вспоминая эти беспомощные жертвы человеконенавистничества и их нагло торжествующих мучителей, я не могу удержаться, чтобы не произнести слова великого англичанина:

«За человека страшно мне…»

Да, страшно… И не только страшно, но и мучительно СТЫДНО…

Гражданская война… Насилия и грабежи населения обеими сторонами, т.е., и красными, и белыми, щеголявшими друг перед другом в мучительствах, в изобретении их… Голод… Болезни, и из них особенно сыпной тиф, свирепствовавший на полной свободе. Приходили и шли по железной дороги целые поезда людей больных сыпным тифом, в пути умиравших и замерзавших — да, до смерти замерзавших — в нетопленных товарных вагонах, переполненных не только внутри, но и снаружи, на крышах вагонов, на ступеньках… Бывало — это не преувеличение, а, увы, реальный факт — двигались, приходили и уходили вагоны, сплошь наполненные мертвецами. Целые больницы без медицинского персонала вымиравшего от тифа, без термометров, без самых элементарных медикаментов… Больницы, переполненные настолько, что больные сваливались, за недостатком кроватей, под кровати, на полы, в проходах…

Больницы, где больные, за отсутствием продуктов, оставались без питания… Больницы, где внутри замерзала вода… Недостаток в топливе… Промёрзшие насквозь дома, погруженные в полный мрак… Переполненные тюрьмы, где под мраком ночи, как в застенках Ивана Грозного, приносились великому богу Ненависти гекатомбы жертв, вопли, крики и мольбы которых заглушались треском и гулом специально для того заводимых машин грузовиков… И воровство и грабёж и насилие… Вымогательство и взятничество… Сыск и доносы…

Такова была поистине инфернальная жизнь граждан нашей родины… Кровь, голод, холод, тьма, заключение в подвалах, пытки, казни и не просто казни, а казни с истязаниями…

«А деспот пирует в роскошном дворце,

Тревогу вином заливая….»

Как я говорил выше, я переселился в комиссариат. Он помещался в Милютином переулке, дом № 3. В том же квадрате квартала находился на Лубянке, и сейчас находится, дом № 2, где пытали и мучили ночными допросами несчастных изголодавшихся «буржуев»… А по ночам их, эти вооружённые трусы, подло расстреливали… (Размеры этой книги не позволяют мне подробно останавливаться на описании того, что творилось в этих застенках. Интересующихся я отсылаю к цитированной уже мною книге «Москва без вуали». Господин Дуйэ, сам испытавший на себе все ужасы застенков, посвятил XI главу изображению тех страданий и мучений, которые переносили жертвы ГПУ (переименованный ВЧК) в этих застенках, как на Лубянке № 2, так и на той же Лубянке № 14, а также в Бутырках и в других тюрьмах. — Автор.)

Я не видал этого никогда… И долго не знал… Лишь однажды чекист Эйдук, о котором ниже, открыл мне глаза на роль автомобильного шума…

Постановление СНК

О красном терроре

Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад председателя Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности о деятельности этой комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путём террора является прямой необходимостью, что для усиления деятельности Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности и внесения в неё большей планомерности, необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей, что необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путём изолирования их в концентрационных лагерях, что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам, что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры.

Из протокола 271 заседания СНК

27 марта 1919 г.

Председательствует В.И. Ленин

Слушали:

13. Об утверждении членов Коллегии ВЧК.

Постановили:

13. Утвердить в следующем составе:

1) Дзержинский Феликс Эдмундович,

2) Петерс Яков Христофорович,

3) Ксенофонтов Иван Ксенофонтович,

4) Лацис (Судрабс) Мартын Янович,

5) Кедров Михаил Сергеевич,

6) Аванесов Варлам Александрович,

7) Эйдук Александр Владимирович,

8) Волобуев Константин Максимович,

9) Чугурин Иван Дмитриевич,

10) Медведь Филипп Демьянович,

11) Фомин Василий Васильевич,

12) Жуков Николай Александрович,

13) Уралов Сергей Герасимович,

14) Морозов Григорий Семенович.

ЦПА ИМЛ, ф. 2, оп. 1, ед. хр. 8991, л. 2.

Печатается по подлиннику

5 сентября 1918 г.

Но я слыхал, своими ушами слыхал, как около 11–12 часов ночи у этого зачумленного дома останавливался грузовик или грузовики… Машины застопоривались… Становилось тихо… И в тишине этой зрел… Ужас…. И вслед затем… иногда ветром доносился до меня торопливый приказ: «Заводи машину!»…

И машина начинала гудеть и трещать, своим шумом заполняя тихие улицы…

Шла расправа…

Часа через два всё было кончено. Грузовики, нагруженные телами жертв, с гудками и гулом уходили..

А завтра, послезавтра, через неделю и месяцы каждый день в урочный час повторялось то же…

Слова бессильны!.. Но как я не сошёл с ума!..

О, проклятье сну, убившему в нас силы!..

Воздуха, простора, пламенных речей,

Чтобы жить для жизни, а не для могилы, —

Всем дыханьем нервов, силой всех страстей»…

(Надсон)