АВГУСТ

1 августа. Погода стоит хорошая. […] А об утраченной Варшаве хочется плакать как о живом, родном человеке… Немцы завоевали теперь, в сущности говоря, целое Царство Польское и почти всю Прибалтику. Сколько уже за короткое время ими завоевано наших губернских [городов] — и Владимир-Волынасий[530], и Ломжа, и Люблин, и проч., и проч. Точит, грызет, разъедает меня неотвязная скорбь при безотрадном сознании нашей полной неспособности бороться с умным и искусным противником. Берет жуть… Изнуряющая атмосфера неприглядной российской действительности… […]

3 августа. После обеда приехал мой Сергей. […]

4 августа. Ночью немцы штурмовали Ковно и более чем наполовину ей овладели; сообщение с Кошедарами[531] прервано; как ни улыбался и ни строил быть обычно настроенным Радкевич, но на челе его выражалась большая тревога и озабоченность. Семьи от штабных начали выезжать. Из Вильно по распоряжению главнокомандующего идет усиленная эвакуация, между прочим — колоколов и всяких металлических изделий. В Соколку переходит штаб 12-й армии. Приехавший из-за Красно д-р Щадрин привез недобрые вести об операции в направлении к Мариамполю 26-й пех[отной] дивизии, к[ото]рую немцы искрошили вдребезги — так несвоевременно был отдан приказ об атаке[532]; казачьи офицеры будто бы весьма возмущены и настроены весьма «лево» нелепыми распоряжениями начальства, очень сильно пострадал 104-й Устюжский полк[533],102-й Пермский[534] — отказался идти в атаку. Около полуночи прибежал ко мне земляк — главный врач сводн[ого] запасн[ого] госпиталя Новиков, весьма взволнованный, с сообщением от железн[о] дор[ожных] служащих, что Ковно пала, спрашивает — верно ли, ч[то]б[ы] теперь же сплавить свою жену. Успокоил его и обещал завтра дать ему достоверные сведения по сему предмету.

5 августа. […] Перемещается Гродненск[ий] тыловой эвакуационный] пункт с госпиталями к серверу; эвакуируется и Гродненский местный военный госпиталь; Гродно, значит, как крепость, не предназначается играть роль как таковой; за обедом Радкевич шутя спрашивал, куда же придется деть комендантшу и коменданта… Командующий 26-й пех[отной] дивизией Тиханович[535] смещается с должности. […]

6 августа. Преображение Господне. С Сережей были в соборе у обедни, наслаждались ангельским пением. Корпуса наши отходят; из Осовца привезли 200 чел[овек], отравленных удушливыми газами. За обедом наши ферлакуры интересовались, ушел ли цирк, действуют ли кинематографы и прочие капища…

Ковно взята немцами; по поводу сего позора даже сама «валаамова ослица» — дежурный генерал Жнов — изрекла умное слово, что-де здесь не недостаток снарядов причиной, а сами люди — командующие в лице коменданта крепости[536] и начальника штаба, к[ото]рые постыдно бежали и теперь должны быть преданы суду; паника всеми так овладела, что при отступлении — бегстве даже не догадались взорвать уцелевшие форты. Полная разруха нашего воинства, страшно и представить себе, что нас ожидает впереди.

В Вильно перейдем, может быть, еще через неделю; с собой туда же тащат и «штабных» сестер, в маневрировании к[ото]рыми в угоду штабным шалунам так искусился наш «храбрый» — «боевой» полковник, ради получения генеральск[ого] чина, кажется, готовый предоставить для пользования начальству свою родную дочь… Боже мой, какой омут грязи и всевозможного свинства; я, кажется, накануне бесповоротного решения уйти совсем из этого проклятого «оврага». […]

7 августа. В Ковенской крепости, к[ото]рую так постыдно сдали, оказывается, было такое количество снарядов, что превышало количество их чуть ли не во всех армиях! Ни начальство, ни войска гарнизона не были совершенно ознакомлены с фортификационными и топографическими условиями своей крепости и блуждали в критическ[ий] момент в ней, как в темном лесу. Теперь зато в ней скоро разберутся немцы, переставляющие наши же пушки для действий против нас. Вельск[537] занят немцами, в их руках, значит, и Беловежская пуща. […]

Встретил командующего 26-й пех[отной] дивиз[ией] генерала Тихановича, потерпевшего аварию (из дивизии составом около 10 тысяч челов[ек] было зря выведено из строя около 3 тысяч человек), — увольняется по золотому мостику: как-де переутомившийся и расстроенный нервами не проявил свойственной ему всегда энергии, а потому эвакуируется!! […]

8 августа. Дела наши — табак; настроение у всех подавленное. Офицерство сознается, что виной наших неудач являются не отдельные лица, а что-то более общее…

Новогеоргиевск пал под нози врага. В Пернов[538] немцы произвели десант. До Петербурга по сухопутью — рукой подать! Гродно как крепость упразднена; крепостной инженер Колосовский[539] едет в Оршу[540] для постройки «полудолговременных» укреплений; местный госпиталь переводят, кажется, в Могилев[541].

Как крысы с корабля перед бедствием — картина выселения людей и разных учреждений. Зашли с Сергеем ко всенощной в собор — препечальное зрелище: снимают образа, люстры и пр. для эвакуации. […]

9 августа. Жалею, что вчера вечером не был в штабе за ужином, за к[ото]рым собрались прибывшие высшие чины штаба 1-й армии во главе с Литвиновым. Сегодня за обедом наш командующий передавал возле него сидевшему корпусн[ому] командиру Евреинову[542], что в числе других задач нашей армии предстоит одна из трудных — выкарабкиваться подобру-поздорову из того положения, в коем она очутилась. Беспокоюсь за моего гостя Сергея, ч[то]б[ы] успеть его благополучно сплавить восвояси.

За столом полковник Плющик-Плющевский[543] с жаром рассказывал, как он сделал храбрый наскок на… врача-«жида», к[ото]рый ему не так отдал честь! Соседи по столу от удовольствия гоготали. Боже мой! Какая злобность против врачей, де еще «жидов» у наших вояк, повертывающих свой боевой фронт не в сторону настоящего неприятеля, к[ото]рого должны были бы бить нещадно, а в сторону беззащитных, безобидных людей…

Начальник штаба Попов похвально отозвался о нашем «аркадском пастушке» генерале Жнове, что он своим ферлакурством и весело-шантанным настроением поддерживает бодрость в оперативном отделе!

В сообщении сведений по текущим злобам для друг друга штабные опасаются; впечатление получается, что как будто друг в друге видят Мясоедова. Тем не менее все секретнейшие вещи отлично бывают известны всем, даже и не военным!

[…] На вокзале страшная толчея — масса уезжающих, не хватает поездов. Вчера зато с удобствами проводили и погрузили цирк с наездницами! Многие офицерские дамочки, садясь в вагоны, переодеваются сестрами милосердия, ч[то]б[ы] только проехать даром с другими льготами! Все это так нагло фальсифицируется; у нек[ото]рых даже имеются фальшивые свидетельства сестер милосердия! […]

10 августа. Сегодня отправилась на Вильно дежурная часть, но вместо назначенных] по распределению] 9 час[ов] утра — вечером; это называется] «made in Russia»[544]! Завтра выступает наша часть и этапно-хозяйственная, а после уже — квартирмейстерская. Под Ландваровым[545] встречаются уже кавалерийские разъезды. Не сегодня завтра железн[о]дорожн[ое] сообщение Гродно — Вильно может быть прервано. Куда мы дальше тронемся и как скоро — неизвестно. Боюсь, как бы Господь у наших военачальников в наказание не отнял бы совсем разума.

Фон Будберг получил дивизию! До нового обморока и расстройства нервов, когда ему придется опять эвакуироваться для поправления своего драгоценного здоровья после того, как учинит еще какую-либо бессмыслицу ценой новой катастрофы. […]

11 августа. […] В Белосток поезда перестали ходить; приходящие же в Гродно с севера идут отсюда обратно. Публика спешно выселяется. Пассажирское движение совершается без расписания. Московских газет второй день не получаю. Поезд наш тащится по-черепашьи, с большими остановками; то же — и с другими поездами. И это представляется каким-то феноменальным контрастом с бешеной скоростью творимых немцами событий — методично, систематично и планомерно. […]

12 августа. […] Вести о наших сухопутных делах — скверные. Осовец пал. Счастливый частный успех нашего флота в Рижском заливе газетами возведен в блестящую победу. Так у постели тяжело больного малейший симптом улучшения истолковываемся] профанами к[а]к нечто, обещающее его выздоровление, но — увы!.. […]

В 4 часа пополудни часть нашего отдела со мной и этапно-хозяйствен[ная] часть двинулись на Молодечно[546] к конечному пункту назначения — в Вилейку[547].

13 августа. Большое движение поездов с беженцами, вагоны набиваются сверх всяких норм, садятся на крыши вагонов. Около

11 дня прибыли в Вилейку. […]

14 августа. […] Эвакуируются из Вилейки казенные учреждения, пришедшие сюда недавно из Вильно; нек[ото]рые следуют в места чудесного названия… в Рязань!

[…] На плакате, вывешенном в вокзале, значится объявление на подписку «Голоса Руси», на нем изображен портрет Столыпина, а под ним выпукло пропечатаны его слова: «Вам нужны великие потрясения — нам же нужна великая Россия». Посмотрел бы этот временщик теперь на эту «великую Россию», своим величием много ему обязанную!

Пассажирского поезда, к[ото]рый по расписанию должен был бы уходить в 5 часов утра, я прождал с Сережей до часу ночи. Страшно измучился за него, убеждавшись, что ему предстоит ехать в тесноте и давке. Так и случилось: еле-еле его я втиснул в вагон. […]

17 августа. […] С какой головокружительной быстротой немцы отобрали от нас ряд городов, и такие крепости, как Ковно, Осовец, Ивангород, Новогеоргиевск и Брест! От таких успехов прямо-таки можно им угореть, а нам прийти в отчаяние. Постепенный-де отход наш с боями на восток, — подчеркивается штабом Верх[овного] главн[окомандующ]его, — совершается спокойно, свободно, не имеет-де характера вынужденности, а производится согласно и в соответствии с полученными нашими войсками приказаниями на основании разработанного верховным командованием плана! […] О, как бы уместен теперь был благовест свыше, к[ото]рый всех бы объединил в любви, взаимном доверии, всепрощении! Чудный и счастливый момент для монарха! Удовлетворить всех обиженных, злобствующих, недовольных! Из Копенгагена телеграфируют, что из Варшавской тюрьмы немцы выпустили всех политических заключенных! […]

18 августа. […] Прибывшие из Вильно передают, что там творятся невообразимые безобразия. Из Гродно, из Ковно туда понаехала еще масса человеческого мусора — идет вовсю «пир во время чумы». Та же Маньчжурия, но без водки (вернее — с меньшим количеством водки!). Картина полной во всем дезорганизации, не видно и не чувствуется руководящей могучей руки; стоим несколько дней в Вилейке; неизвестно, кто здесь начальник, солдаты распускаются, полный разброд, буквальный хаос, кто в лес — кто по дрова. Никакого наблюдения за порядком в городе, никто не заглянет, не понаведается в местообиталища подозрительных лиц, ч[то]б[ы] убедиться, нет [ли] подземных к[аких] -либо кабелей, беспроволочных телеграфов… В нескольких верстах отсюда живут, напр[имер], преспокойно какие-то немцы-помещики… […]

20 августа. […] Созвал сегодня заседание санитарно-исполнительной комиссии, председательствуемой обычно предводителем дворянства Березиным. Боже мой, какой ужас полнейшей беспомощности и мерзости запустения по части санитарного и лечебного обеспечения населения! На весь уезд один только врач (он же и городской) с двумя quasi-фельдшерами, в городе лишь имеется одна больничка на 14 кроватей, вмещающая теперь вдове большее количество б[ольны]х, из них много заразных. Больничка — в убогом, тесном помещении, настоящий катух! […]

21 августа. […] Сообщение между Гродно и Вильно прервано, т[а]к к[а]к немцы уже в Оранах. Как идут дела нашей армии, не знаю, не будучи сам у первоисточника; брехне же всякой не верю; но из более или менее достоверных источников сообщали мне, что в Молодечно[548] на днях выливали из винных складов спирт, и был большой скандал; сегодня же оттуда проследовал через Вилейку поезд с каким-то учреждением — нижние чины были безобразно пьяны. […]

23 августа. […] Из нашей армии эвакуируется ежедневно на Вильно и Ландвароео раненых до 3 тысяч чел[овек]. Идет большой убой. Гродно взят немцами. Передают, что под Оранами сильно пострадал Семеновский гвардейский полк[549]. Штаб С[еверо]-З[ападного] фронта перешел в Смоленск. […]

24 августа. Дождь, ветер, какой-то зловещий шум деревьев. Уныние становится основным лейтмотивом моей изболевшейся (может быть, и стареющей?) души. С беспокойством взираю во мрак будущего. Неудержимо тянет отрясти прах от окружающей мерзости, но куда мне уйти, когда дома мне будет еще грустней?.. […]

Сегодня местные обыватели, частью беженцы (из них много интеллигентных лиц) жаловались мне на «засилье» над ними, но не немцев, а наших офицеров, особенно штабных, творящих всякие грубости с угрозами «побить морду»…[550] Сыны Ваала, то бишь Марса, никак не могут понять, что они — для граждан, а не граждане — для них. […]

26 августа. […] Не двигаемся пока ни мы в Вильно, ни оттуда не прибывает к нам сюда штаб; по обывательским сведениям, на днях должен прибыть в Молодечно штаб 1-й армии; мои старушки стали раскладывать свои увязанные было вещи, т[а]к к[а]к все никак не дождутся поезда. […]

27 августа. […] Прочитал радиограмму у коменданта, гласящую, что 25 августа в 6 час[ов] вечера из Ставки на Кавказ к новому месту службы отбыл великий князь Николай Николаевич, сердечно провожаемый государем императором. Что сие значит? Комендант же мне передал, что читал он уже и приказ Верховн[ого] главнок[омандующ]его, объявляющий войскам, что в предводительствование ими вступает сам государь. К добру ли все это? Как-никак, а Николай Николаевич, как мне приходилось всегда убеждаться, все-таки был очень популярен и среди войск, и среди даже нашего общества — в тылу. В Ставке теперь и сам государь, и его maman, и весь пышный хвост семейный и придворный[551]. Страшно и вообразить, что теперь будет твориться в штабе; ничего не будет мудреного, если в Ставку скоро прибудет и Распутин[552] — получится весьма скверный анекдот. Премрачно взираю на грядущее!.. Господи! Не отшибай Ты у кормчих нашей измученной России последнего здравого смысла и чувства долга перед родиной, дабы не было бы места сатанинскому смеху над нами у противника! Но вот и снаряды будут подвезены, и фронт будет выровнен, и жиды будут обезврежены, а будем ли мы способны к победоносному наступлению?.. «Верить бы готов, но жизнь надежды разбивает». Не одолеть нам немцев! Если верно, что «человек делается тем, что он думает», то я должен бы быть теперь огнедышащим гневом и злобой. Среди военщины не вывелось еще нисколько это пагубное для дела «мы» и «вы»; «мы» в засилии над «вы» доходят до садизма, доводя обидами и несправедливостями этих «вы» до мазохизма… «пораженчества»! […]

28 августа. […] Только что приехавший из Вильно писарь до сих пор не может еще прийти в себя от пережитых впечатлений тех безобразий, к[ото]рые там теперь творятся: сплошной публичный дом! Масса «живого товара» задержалась там, да еще больше понаехало из Варшавы, Гродно, Ковно… Маньчжурия без водки!

[…] Состоялся уже приказ по армии и флоту от 23 авг[уста] о том, что предводительствование на себя берет государь; Никол [ай] Николаевич назначается наместником Кавказа, его помощником — Янушкевич[553], главнокомандующим нашего фронта (Западного) — Эверт[554]. […]

29 августа. […] Прибывший из Вильно чиновник передает, что у нас в отделе настоящий сумасшедший дом. Я так и ожидал… Продолжается та же мышиная беготня и насекомоядная возня. Солдатики будто бы подбодрились в сознании, что количество снарядов поприбавилось, бьются с ожесточением; говорят они так: «Чего там, что канитель тянуть; раскатать бы поскорее, да пора по домам; затылок[555] бы был теперь у нас как следует запущен, да кучера бы нами как следует правили…» Наша армия вошла теперь в Северный фронт (там же 5-я, 6-я и 12-я армии). […]

30 августа. […] Живя в благодатной Вилейке, я все же значительно укрепляюсь нервами — не вижу виленского содома. Приехавший оттуда мой солдатик из отдела метко выразился, что там «начальство все перемешалось…» Пообобрал все последние сливы в саду, нарвал баклажанов, огурцов. Лечусь райской тишиной. Отдыхаю и умиляюсь душой, что созерцаю в этой глуши сморкающуюся в кулак и ездящую на волах нашу «самобытную» культуру… Посещают временами даже мысли, что как бы хорошо было отрясти прах от всяких плодов просвещения!.. […]

31 августа. […] Немцы шибко прут на Свенцяны[556] и Поброди[557] и скоро, думается мне, отрежут нашей армии движение не только на Двинск, но и на Полоцк[558]. Остается дорога лишь на Минск. Когда же мы, наконец, «перегруппируемся», «выровняем фронт» и ударим вперед? Мне кажется — никогда. Немцы умеют что надо им брать, а взявши — не отдавать; вышиби-ка их теперь и потом из тех мест, где они укрепились! Те же самые наши крепости, наши беспредельные болотные пространства — разве они не послужат для противника отличной защитой от нас же впоследствии? Действия наших военачальников кажутся мне совместными действиями лебедя, рака и щуки… Нет для армии «кучеров» хороших; «made in Germany»[559] мы противопоставляем лишь одну видимость. Нас по частям разобьют немцы. Да и союзники-то наши на западном фронте лишь сотрясают воздух пальбой, и дальше ни с места. Не сегодня завтра немцы займут Ригу, Двинск, Вильно, а военные обозреватели все будут успокаивать нас, простаков, репликами, что «мы отходим не под влиянием неудач, а вследствие невыгодной стратегической обстановки» (sic!)[560]. Из винных складов выливаются огромные количества спирта, что сопровождается еще более огромными безобразиями: напиваются самые акцизники, жители — нужные работники, бабы, даже дети, а также солдатики. […]