Глава 7 Форты и фактории
В опубликованной 40 лет назад статье У. Х. Морленд, подчеркивая важность голландских источников для изучения истории Индии XVII в., отмечал: «Мы видим, что события XVII столетия привели нас из области коммерции в сферу политики. Ранние этапы этого пути представляют собой торговое судоходство, фактории, форты и начало территориальных приобретений; чтобы понять любую из этих стадий, нам следует понять все предыдущие, и так уж случилось, что и форты, и фактории стали следствием голландской предприимчивости. Чтобы осознать генезис факторий, необходимо изучить историю раннего голландского судоходства, и… форты, как и фактории, определенно имеют голландские корни».
Это неожиданный пример «клевания носом Гомера»[67], поскольку европейские форты и фактории в Азии изначально имели португальское происхождение, во всяком случае в Африке. Их назначение в 1519 г. коротко разъяснил королеве города-порта Куилон португальский губернатор, что, дескать, король Португалии строит крепости в Индии не для того, чтобы захватывать территории, а лишь ради защиты своих купцов и товаров на побережье. Голландские factorijen и английские factories, как укрепленные, так и нет, являлись прямыми наследниками португальских feitorias — торговых агентств, которые были разбросаны вдоль всего африканского и азиатского побережья, начиная с построенной на островах Арген близ марокканского побережья крепости (в 1445 г.) и заканчивая основанной в Нагасаки feitoria (в 1570 г.). Эти португальские фактории, в свою очередь, происходили и имели много общего со средневековыми fondachi — жилыми кварталами генуэзских, венецианских и других итальянских купцов в мусульманских портах Северной Африки и в гаванях Османской империи.
Для азиатских правителей и монархов неукрепленные европейские фактории в Азии — будь то португальские, голландские или английские — не являлись чем-то новым или диковинным. Ведь с незапамятных времен на многих восточных торговых опорных пунктах от Персидского залива до Южно-Китайского моря иностранные торговцы жили в отдельных кварталах, каждый из которых находился под управлением и, в некоторой мере, под юрисдикцией их собственного главы и пользовался в большей или меньшей степени тем, что в наши дни известно как экстерриториальность. Так, например, было в случае арабских торговых сообществ в Кантоне (Гуанчжоу) и Цюаньчжоу во времена Марко Поло, с тамильскими, гуджаратскими и яванскими купцами в средневековой Малакке, с индийцами, арабами и китайцами в Бантаме, когда там впервые появились голландцы. Тем не менее, хотя торговцы и чиновники этих более или менее автономных жилых районов часто наживали огромные богатства и обладали влиянием на местах, они по-прежнему полностью находились во власти правителя (или его губернаторов), которые могли забрать их дочерей в свой гарем, а после смерти иностранного купца присвоить себе его имущество и собственность. Также они порой подвергались необоснованным поборам со стороны местных высокопоставленных чиновников и злобным нападкам местных торговых конкурентов или даже черни. И хотя в большинстве стран такая система работала вполне удовлетворительно на протяжении нескольких столетий, да и сами европейцы приспособились к ней в таких могущественных империях, как Китай и Япония, где у них не было выбора, во всех других местах португальцы создали прецеденты в виде факторий и городов, укрепленных ради большей безопасности самих себя и своих товаров в действительно или потенциально опасном окружении.
Примеру португальцев очень скоро — и по тем же причинам — последовали голландцы. Они не только чувствовали себя неуверенно в азиатской среде, которую не понимали, и среди народов, на чьих языках лишь немногие из них могли изъясняться и к чьим верованиям они относились либо с уважением, либо с презрением. Помимо всего прочего, им были необходимы — или они только так считали — порты, где они сами и их товары не подвергались бы произвольному захвату и где они могли в полной безопасности снаряжать и ремонтировать свои корабли. Примерно с 1605 г. и далее голландцы вознамерились поддерживать свою монополию на пряности на Молукках, а позднее и монополию на торговлю перцем вообще везде, что само по себе требовало наличия военно-морских и сухопутных военных баз. Более того, вскоре они ощутили необходимость в «местах общего сбора» для прибывающих с родины и отбывающих обратно флотов, где они могли бы грузить и разгружать товары и где можно было бы накапливать, хранить или перегружать на другие суда грузы от межпортовой торговли в Азии. Форты, которые голландцы отобрали у португальцев на островах Пряностей, располагались слишком далеко, чтобы подходить для этой цели, и они осознавали, что их «место общего сбора» должно находиться где-то в районе Малаккского или Зондского пролива, где торговые пути сходились с муссонными ветрами. Едва не потерпев неудачу в захвате Малакки у португальцев в 1606 г., голландцы тут же положили глаз на небольшой яванский порт Джакарту. Ян Питерсзоон Кун штурмом взял порт 30 мая 1619 г., причем при прямом неодобрении как султана Бантама, считавшего город своей феодальной вотчиной, так и Heeren XVII в метрополии, которые придавали особое значение тому, что «место общего сбора» должно быть приобретено путем мирных переговоров, а не силой оружия.
Кун писал о своем завоевании в ликующих и восторженных тонах, напоминавших те, что более 100 лет назад использовал Афонсу д’Албукерки[68] после завоевания Гоа и Малакки. «Все правители этих мест отлично понимают, что означает основание нами колонии в Джакарте и что за этим может последовать, — точно так же, как самые мудрые и дальновидные политики в Европе». И они это осознали. Именно по этой причине старый правитель Чиребона назвал крепость и укрепленный город Батавию, которые были возведены голландцами на развалинах Джакарты, Новой Малаккой. Не только султан Бантама, но все остальные правители Явы до этого отказывали голландцам в разрешении на постройку в любых из своих портов каменных крепостей или укрепленных факторий из опасений, что нидерландцы могут последовать примеру португальцев, постепенно поглощая окружающую их укрепленные города территорию. И их опасения полностью оправдались. В течение года после захвата Джакарты Кун предъявил претензии на «королевство» с тем же названием, чьи границы он определил, пренебрегая исторической справедливостью и существующим положением: Бантам на западе, Чиребон на востоке, острова в открытом море на севере и Индийский океан на юге. Эти претензии долгое время оставались лишь на бумаге, поскольку горная местность на западе Явы (высоты около 3 тысяч метров и более, много вулканических конусов, густая растительность) стала действительно управляемой только в XVIII в., однако в глазах азиатских правителей и просто населения оккупация Джакарты ставила голландцев в Индонезии в положение сопоставимое с позицией португальцев в Гоа. Как писал королю после завоевания Гоа сам Албукерки: «Народ Индии теперь осознает, что мы пришли на эту землю навсегда, поскольку он видит, что мы сажаем деревья, строим дома из камня и известняка, растим сыновей и дочерей».
Примечательно, что сам Кун вполне осознанно создавал империю — подобно Албукерки и в XVI в. Дюплексу[69] и Клайву[70], — в отличие от своих хозяев Heeren XVII, хоть те впоследствии и одобрили захват Джакарты, — а многие из его преемников не имели ни малейших намерений превращать Голландскую Ост-Индскую компанию из чисто коммерческой структуры в территориальное образование. Однако такое преобразование, рано или поздно, было неизбежно. Голландцы оказались втянутыми в яванские политические дела в то самое время, когда государство Матарам стремилось обрести гегемонию не только над Явой, но и добиться признания своего верховенства над всем Индонезийским архипелагом, как на это претендовало несколько столетий назад индуистское государство Маджапахит (распавшееся в середине XVI в.). Более того, как мы уже видели, что, хотя Heeren XVII в Амстердаме и Мидделбурге запоздало и неохотно одобряли — если одобряли вообще — любое вмешательство в чисто внутренние яванские дела своего губернатора в Батавии Куна (как Рейклофа ван Гунса и Корнелиса Спелмана после него), последние были вполне готовы поставить директоров перед свершившимся фактом.
Одной из причин, почему голландцы долгое время не предпринимали усилий следовать «аннексии на бумаге» всего «королевства» Джакарта и расширить свое правление вглубь острова, являлось то, что государство Матарам значительно превосходило их по внутренней мощи и сплоченности. Это аграрное королевство, добившееся к 1645 г. главенства над восточной и центральной частями Явы, имело для компании важное значение как источник поступления риса, потребителями которого являлись Батавия и Молукки. В Матараме, как и в других яванских султанатах, общество можно было разделить на четыре категории. Самым многочисленным было возделывавшее землю темнокожее крестьянство, с которым более светлокожая аристократия и чиновничество обращались крайне высокомерно, хотя и жили за счет плодов их труда. Аристократия являлась довольно многочисленной и варьировалась, как обычно, от младших чиновников до принцев крови, с общепринятым многоженством. Помимо крестьянства и аристократии имелись мусульманские духовные лидеры, писцы, ученые и праведники, которых у голландцев было принято клеймить как papen ende ander gespuys — «папистов и прочих ничтожеств». Они были рассеяны по всему острову, где прилагали все усилия для удержания в исламе все еще не слишком глубоко исламизированные массы населения. Четвертый класс или группу яванского общества составляли купцы, ремесленники и мастеровые, о которых у нас крайне скудная информация, но которых должно было иметься во множестве в портовых городах и значительно меньше в селениях аграрных районов.
Карта 5. Остров Ява и государство Матарам около 1650 г.
Государство Матарам было восточной деспотией традиционного типа, где султан, или, как его обычно величали, сусухунан, был абсолютным монархом — и в теории, и на практике. Его не интересовали ни торговля, ни коммерция, ни экономическое благосостояние своих подданных, а только поддержание собственного положения в королевстве и обладание признанием его главенства над другими регионами Индонезии. Крестьянство жило за счет продуктов земледелия, а аристократия за счет налогов на натуральное производство и принудительного труда низшего класса. Точно так же доход монарха состоял из налогообложения натурального производства и трудовой повинности, к чему добавлялись поступления от постов сбора пошлины, устроенных на дорогах и речных переправах, а также дани в виде подношений от иностранных представителей. В Матараме не чеканили монету, и экономика почти полностью основывалась на натуральном обмене. Имевшиеся в обороте деньги (в основном медные китайские монеты и испанские реалы) использовались для приобретения оружия, драгоценностей и наиболее дорогих иностранных товаров, таких как индийские ткани и китайский фарфор. Когда Рейклоф ван Гуне, между 1648 и 1654 гг. четырежды побывавший представителем при дворе сусухунана, как-то предложил его величеству, чтобы тот поощрял заморскую торговлю своих вассалов в прибрежных районах, дабы те могли разбогатеть и платить более высокие налоги, Амангкурат I ответил: «Мой народ, в отличие от вашего, не имеет ничего, что он мог бы назвать своим, но все, что у него есть, принадлежит мне; и если бы я не правил им твердой рукой, я не продержался бы на престоле и дня».
Будучи абсолютным монархом, сусухунан обычно осуществлял свою власть через небольшое число высокопоставленных чиновников различной степени влиятельности; на передний план выдвигалась то одна, то другая группа — в зависимости от личных качеств или прихоти правителя. Изначально наиболее важные области королевства находились под управлением ближайших родственников королевской семьи, однако в последние годы правления Амангкурат I превратился в полубезумного тирана наподобие Ивана IV Грозного и систематически истреблял старую аристократию. Он заменял ее чиновниками, часто меняя их на своих постах, дабы предотвратить непрекращающиеся заговоры против себя. Дважды в неделю он выходил на публику во дворе своего кратона — дворца, где с большой помпой и торжественностью вершил правосудие, приказывая казнить на месте любого, навлекшего на себя его гнев. Военная служба в Матараме осуществлялась на ленной основе, а армия почти полностью состояла из трудоспособных селян, которые призывались для проведения какой-либо экспедиции, хотя еще имелась и постоянная королевская гвардия, квартировавшая во дворце. В 1656 г. Рейклоф ван Гуне утверждал, что у сусухунана, согласно региональным спискам личного состава, насчитывалось около миллиона солдат. Что определенно сильно преувеличено, хотя армия Матарама XVII в. была больше, чем любая из европейских армий, сражавшихся в Тридцатилетней войне 1618–1648 гг. Основным оружием были копья, пики, мечи и крисы — национальные кинжалы с характерной асимметричной формой клинка, и, хотя у яванцев имелось несколько пушек и ручное огнестрельное оружие, они не умели с ним как следует обращаться.
Султан Агунг ко времени своей смерти в 1645 г. распространил гегемонию Матарама на всю Яву, за исключением прибрежной зоны Батавии и султаната Бантам на западе острова. Естественно, могущество Матарама потрясло относительно немногих голландских посланников, наносивших визиты во дворец, или тех голландцев, которых держали там в качестве пленников между 1631 и 1651 гг.; однако семена распада были присущи характеру этой мусульманской державы — как и ее индуистской предшественницы, Маджапахита. Система коммуникаций была отвратительной, дорог невероятно мало, да и те становились непригодными в сезон дождей. Все реки центральной части Матарама текли на юг и впадали в Индийский океан, где в то время не существовало гаваней и где лишь изредка плавали хрупкие проа — парусные суда с аутригером — балансиром на наветренном борту. На реках, текущих на север и впадавших в Яванское море, осуществлялись активные водные перевозки, но по большей части они были доступны только в определенное время года, и даже тогда небольшому судну могло потребоваться столько же недель, чтобы идти вверх по течению, сколько дней для спуска вниз. Основные регионы оставались изолированными друг от друга горными хребтами, и до XIX в. не имелось никаких технических средств для преодоления этих естественных преград. Прибрежные султанаты на севере и на востоке, завоеванные Матарамом в 1613–1645 гг., оказались сильно опустошенными войной, а их жители были явно или потенциально настроены против властей. И наконец, несмотря на готовность сусухунана казнить, изгонять или смещать местных правителей, которых он подозревал в измене, те из них, кто находился в удаленных районах, упорно пытались вернуть независимость. Как заметил в 1680 г. Рейклоф ван Гуне: «Яванские правители, особенно те, что находятся далеко или в горных районах, похоже, хотят быть независимыми правителями, и каждый из них притворяется, будто может вести борьбу и обойтись собственными силами».
Попытка Амангкурата I предотвратить неизбежный процесс распада при помощи политики «устрашения», примененной ко всем без разбора принцам крови, к земельной аристократии и правительственным чиновникам, только усугубила недовольство его правлением. Когда правитель острова Мадура по имени Трунаджайя поднял знамя восстания против сусухунана, он получил широкую поддержку. Амангкурат был вынужден бежать из своего дворца и умер по дороге к побережью, после того как в 1677 г. обратился к Голландской Ост-Индской компании с призывом выступить на его стороне. Благодаря массированной интервенции Спелмана и ван Гунса, после жестоких боев и несмотря на серьезное сопротивление, голландцы восстановили последнего наследника сусухунана на троне Матарама. Однако они потребовали высокую цену за свою военную поддержку — в территориальных уступках и торговых привилегиях, — и в дальнейшем взаимоотношения голландцев и Матарама строились на совершенно другой основе. И если в период с 1646 по 1677 г. голландцы признавали притязание сусухунана на главенство над Явой до такой степени, что отправляли в его дворец посольства с грузом ценных подношений — подобно тому, как это было с японскими сёгунами династии Токугава в Эдо (Токио), — то начиная с 1677 г. сусухунан обращался к генерал-губернатору в Батавии не иначе как «покровитель», «отец», а порой даже «дедушка». Более того, голландская интервенция 1677 г. только отсрочила распад державшегося на честном слове государства Матарам. Соперничество всевозможных претендентов на трон и мятежи вассалов против ослабевшей центральной власти в XVIII в. привели к возобновлению споров о престолонаследии, что завершилось в 1755 г. разделением королевства и созданием двух государств (княжеств), Суракарты и Джокьякарты. К тому времени компания расширила свое господство на весь остров и поставила все яванские султанаты в положение подчиненных, то есть вассальных гособразований.
Следует особо отметить, что, хотя Голландская Ост-Индская компания стала территориальной державой на Яве, Цейлоне и Молуккских островах, она всегда оставалась чужеродным телом где-то на периферии азиатского общества, даже в тех регионах, где осуществляла прямое управление. Что, разумеется, проявлялось еще ярче в таких странах, как Китай и Япония, где у голландцев имелись всего лишь торговые агентства, и даже в Южной Индии, где они одно время обладали юрисдикцией над некоторыми районами и населением в непосредственной близости от своих фортов и факторий. Азиатские общества, будь то индонезийское, японское, иранское (персидское) или малайское, в XVII и XVIII вв. не имели желания изменяться под воздействием контактов с европейцами; они желали сохранять свои традиционные неизменные формы. Разумеется, некоторые изменения, произошедшие под европейским давлением или влиянием, все же имели место — такие, как обращение большинства жителей Филиппин в христианство после завоевания островов испанцами. Однако основные социальные, экономические и религиозные факторы, определявшие структуру азиатского общества, оставались неизменными до XIX, а во многих случаях и до XX в., когда одна за другой дали о себе знать отзвуки промышленной, Французской и русской революций.
Карта 6. Империя Великих Моголов и европейские форты и фактории в Индии и на о. Цейлон (Шри-Ланка) около 1700 г.
Если структура азиатского общества под воздействием деятельности Голландской Ост-Индской компании и ее европейских конкурентов в основе своей не изменилась, столкновение с европейским торговым капитализмом и мореплаванием в открытых морях в XVII в. в некоторых случаях изменило модель азиатской торговли и промышленности. Португальцы открыли и использовали морской путь из Европы вокруг мыса Доброй Надежды, однако, достигнув юго-востока Африки, они последовали давно проторенными муссонными маршрутами вдоль побережья, проложенными их мусульманскими предшественниками из порта Софала в Кантон. Регулярные тихоокеанские рейсы испанских манильских галеонов между Мексикой и Филиппинами, введенные в действие в 1654–1655 гг., были чем-то совершенно новым, и они привели к обмену американского серебра на китайский шелк (и чай, а также фарфор), на период времени почти 300 лет. Жесткое поддержание голландцами монополии на торговлю пряностями на Молукках, ставшей к концу XVII в. свершившимся фактом, явилось нововведением, которое отрицательно сказалось на жителях этих островов и морских сообществ Индонезии в целом. Точно так же было подорвано благосостояние яванских прибрежных государств после завоевания их Матарамом, поскольку аграрный султанат после поражения, нанесенного в 1641 г. голландцами его союзнику, португальской Малакке, не был склонен поощрять заморскую торговлю. И хотя яванцы некогда совершали плавания до самого Мадагаскара, который они в Средние века частично колонизировали, а их флот в XVI столетии время от времени серьезно угрожал Малакке, к 1700 г. яванская морская мощь осталась в прошлом. И уже в 1677 г. Спелман отметил, что «яванцы Восточного Матарама, помимо своего великого невежества в морском деле, теперь полностью лишены собственных судов, даже для самых необходимых целей». В этот же период Бантам добился значительных успехов в создании собственного океанского торгового флота, однако голландское завоевание этого султаната в 1682–1684 гг. положило конец его развитию.
За пределами индонезийских вод голландцы не смогли установить монополию на морскую торговлю ни в одном из регионов, они даже не предпринимали серьезных попыток для этого после провала политики «устрашения» Куна против китайских джонок, торговавших с Испанской Манилой. Время от времени голландцы пытались оказать давление на индийских правителей, с которыми у них возникали торговые разногласия, путем захвата их судов или через другие способы вмешательства в индийскую морскую торговлю, как это делали португальцы в XVI в. Подобные усилия приносили лишь кратковременный успех, поскольку у голландцев не имелось в Индии сильной базы, наподобие той, которой владели португальцы в Гоа. Голландские фактории на Малабарском и Коромандельском берегах, как укрепленные, так и нет, были подвержены риску ответных мер могущественных индийских правителей, чьи столицы в глубине материка находились вне досягаемости голландских военно-морских сил, как султанаты на побережье Индонезии. Лишь на Цейлоне их политика блокады побережья принесла серьезный успех, поскольку голландцам удалось отрезать государство Канди в центральной горной части острова от моря. На Коромандельском берегу приток голландского капитала с целью приобретения тканей, необходимых для Индонезии, на самом деле стимулировал некоторых из наиболее богатых индийских купцов (и занимавшихся коммерцией чиновников) самим участвовать в заморской торговле. Торговый флот индийских государств, который около 1600 г. ограничивался Бенгальским заливом и полуостровом Малакка, к концу XVII в. расширил поле своей деятельности до Явы, Борнео (Калимантана), Сулавеси (Целебеса) и Филиппин. Также мощным стимулом для производства индийских тканей послужило соперничество голландцев с англичанами, и теперь у индийских мануфактурных изделий появился рынок сбыта не только в Азии и Восточной Африке, но и в Западной Африке, в Европе и даже в Америке. Тем не менее увеличившиеся объемы производства не повлекли за собой сколь-нибудь значительных изменений в технике изготовления.
Одним новшеством, введенным голландцами в плавание по Индийскому океану, стало использование их выходящими в рейс восточными «индийцами» маршрута по ревущим сороковым[71]. Этот путь в океане обнаружил в 1611 г. Хендрик Браувер, и шесть лет спустя его официально утвердили Heeren XVII. Пройдя (или оставив) мыс Доброй Надежды, «индийцы» брали курс на восток, между 36 и 42° южной широты, пока не достигали зоны юго-восточных пассатов, где они брали курс на север, к Зондскому проливу. Как только голландские позиции на Востоке упрочились благодаря захвату Джакарты и превращения ее в перевалочную базу и главную штаб-квартиру под названием Батавия, отправляющиеся в плавание суда обычно выходили из портов метрополии тремя следовавшими друг за другом флотами. Kermis — «ярмарочный» флот отплывал в сентябре; «рождественский» — в декабре или январе; и «пасхальный» — в апреле или мае. Из этих трех флотов наиболее важным считался «ярмарочный», поскольку он достигал Батавии в марте или апреле, в самое подходящее время для перегрузки товаров, предназначенных для наиболее ценных азиатских рынков — Китая, Японии, регионов Бенгальского и Персидского заливов, — не дожидаясь следующего сезона юго-западных муссонов. Возвращавшиеся домой «индийцы» обычно оставляли Батавию двумя флотами. Первый миновал Зондский пролив примерно в конце года, а второй следовал за ним пару месяцев спустя, когда с северо — восточным муссоном прибывали грузы из Бенгальского залива, Китая и Японии. После 1652 г. отплывающие и возвращающиеся домой суда обычно заходили в район мыса Доброй Надежды в Капштадт. Длительность плавания в обоих направлениях составляла где-то от пяти с половиной до семи месяцев, более длительные путешествия были отнюдь не редкостью, а более короткие случались крайне редко.
Николас де Графф, описывая грандиозный взлет могущества и богатства Голландской Ост-Индской компании, повествует нам, что наиболее прибыльными и популярными как среди моряков, так и у торговцев считались рейсы из Батавии в Японию, Китай, Бенгалию, Коромандельский берег и Сурат. В этих излюбленных регионах надолго хватало совсем небольших денег, потому что там всего имелось в изобилии и стоило это дешево, а контрабанда или «частная» торговля цвела буйным цветом. Что резко контрастировало с Молукками, где прибыль от торговли специями принадлежала исключительно компании, а продовольствия не хватало и стоило оно дорого. В фортах и факториях на Молукках был высокий уровень смертности, и постепенно служба в них становилась все менее популярной. Тем более что власти определенно предпочитали оставлять тех, кто уже акклиматизировался, чем заменять их вновь прибывшими, которые, вполне возможно, могли вскоре умереть.
Как мы видели, компании лишь ценой больших усилий удавалось удерживать монополию на Молукках и Цейлоне, а во всех остальных местах ей приходилось считаться с европейской и/или азиатской конкуренцией. Например, даже после захвата у португальцев основных поставляющих перец регионов Малабарского берега в 1661–1663 гг. и после подчинения торговавшего перцем султаната Бантам в 1684 г. голландцы по-прежнему сталкивались с сильной английской конкуренцией на западном побережье Индии и на Суматре. Планам по монополизации рынка перца в Европе, периодически вырабатывавшимся Heeren XVII, не суждено было претвориться в жизнь; и в 1736 г. EIC вывезла в Лондон столько же перца, сколько VOC в Батавии получала со всего Малайско-Индонезийского архипелага. Весь XVII в. китайские торговцы точно так же проявляли крайнюю активность в торговле перцем на Суматре, и именно китайские «контрабандисты» не позволили голландцам добиться монополии на торговлю перцем на острове Борнео (Калимантан) в 1730-х гг.
Хотя Heeren XVII неизменно старались купить подешевле и продать подороже где и когда только могли, такое не всегда оказывалось возможным или желательным, даже при их монополии на пряности Молуккских островов. Как писал в Батавию в 1673 г. совет директоров, гвоздика «использовалась (раньше) компанией вместо денег для выплаты ежегодных дивидендов, что повлекло за собой снижение цен на нее, однако в связи с этим вырос и спрос, а использование гвоздики распространилось по всей Европе». Четырьмя годами позже Heeren XVII смогли зафиксировать продажную цену на гвоздику в 75 стюверов за фунт, а с начала XVIII в. на том же уровне была зафиксирована цена и на мускатный орех. Директора имели возможность удерживать эти цены вплоть до 1744 г., и хотя цены время от времени слегка менялись, компании удалось поддерживать действительную монополию на пряности с Молуккских островов до самого кануна собственной ликвидации. Когда в 1735 г. склады в Нидерландах оказались переполненными, было уничтожено 1 миллион 250 тысяч фунтов излишков мускатного ореха — точно так же, как двумя столетиями позже в Бразилии жгли излишки кофе.
Голландская Ост-Индская компания, как и ее английская соперница, создавалась преимущественно для торговли перцем и пряностями, и эти два наименования товаров в первой половине XVII в., безусловно, составляли наиболее ценную часть отправляемых домой грузов. Однако к 1700 г. европейский спрос на индийский текстиль и отрезы хлопчатобумажной ткани, как и на китайский, бенгальский и персидский шелк и изделия из него, привел к тому, что эти товары взяли приоритет над перцем и пряностями, как в закупках, так и в продаже. XVIII в. стал свидетелем феноменального взлета торговли чаем и кофе, и эти стимуляторы стали более важной группой товаров, чем текстильные изделия, тогда как относительная стоимость перца и пряностей падала все ниже. Heeren XVII занялись торговлей китайским чаем довольно поздно, и их претензии на доминирование в этой отрасли торговли путем установления прямого сообщения между Нидерландами и Кантоном в 1729–1734 гг. не увенчались успехом. После чего они вернулись к своей прежней практике перевозки чая через Батавию, однако VOC еще довольно долго удерживали свои позиции в качестве компании-перевозчика для англичан. Широкомасштабное возделывание кофе и сахара на Яве в XVIII столетии приобретало все большее значение. В 1721 г. 90 процентов кофе, импортировавшегося УОС в Европу, все еще поступало из порта Моха (Мохэ)[72] в Йемене, и только 10 процентов с Явы; однако пять лет спустя это соотношение сменилось на прямо противоположное. К 1780 г. яванские сахар и кофе стали для Голландской Ост-Индской компании почти столь же важны, как и для Королевства Нидерланды в следующем столетии, во времена «культивационной системы»[73] ван ден Босха[74].
Требования европейского рынка должны были быть сбалансированы с требованиями международной торговли в Азии, что естественным образом вызывало значительные колебания спроса и предложения. По самым грубым подсчетам, около двух третей грузов пряностей доставлялось в Европу, а треть поставлялось на рынок восточнее Суэца, где Сурат долгое время служил самой важной факторией по продаже гвоздики. Мечте Куна о финансировании всей экспортной торговли компании с Европой за счет прибыли от его предполагаемой монополии на международную торговлю в Азии не суждено было осуществиться, однако Heeren XVII всегда старались завладеть столькими слитками золота или серебра из азиатских стран, сколькими только могли, чтобы тем самым снизить ввоз драгоценных металлов из Европы. Вплоть до 1668 г. ввоз серебра из Японии давал голландцам значительное преимущество над их английскими конкурентами, поскольку они не в такой степени зависели от поставок европейского и испано — американского серебра, как последние. Когда японское правительство в тот год запретило экспорт серебра, VOC переключила свое внимание на японское золото, от которого можно было с прибылью избавиться на Коромандельском берегу. Бум японского золота продлился недолго, его в 1670 г. сменила медь, как «невеста, ради которой мы пляшем», согласно метафоре генерал-губернатора ван Имгофа от 1745 г. Почти целое столетие японская медь продолжала быть основой торговли между Батавией и Нагасаки, пока после 1770 г. не стала проникать на азиатский рынок во все больших объемах шведская медь.
Heeren XVII время от времени строили всевозможные неосуществимые планы захвата монополии на китайский и иранский (персидский) шелк, однако им никогда не удавалась даже скупка товара по спекулятивным ценам. В 1636 г. на сцену вышел третий великий производящий шелк регион, Бенгалия, и к концу столетия бенгальская торговля шелком превзошла китайскую и иранскую. Английская конкуренция в этом регионе становилась для VOC все более опасной, и к 1740 г. англичане в Бенгалии оставили своих соперников далеко позади. То же самое произошло и с индийской торговлей текстилем на Коромандельском берегу. Торговля хлопчатобумажной тканью из этого региона и из Гуджарата справедливо описывалась в 1612 г., как «левая рука» торговых операций Голландской компании на Молукках, тогда как ее «правой рукой» являлась торговля пряностями. Помимо продаж в Европе, различные сорта индийских тканей, от грубого «рубища», предназначенного для негров-рабов, до тончайших «изысканных тканей для изысканных дам» легко продавались в большей части муссонной Азии и на побережье тропической Африки. Таким образом, они оказались столь же важны для развития азиатской межпортовой торговли, как золото и серебро, и голландцы с англичанами, как и их португальские предшественники, стремились завладеть ими. VOC взяла хороший старт и опередила EIC на Коромандельском берегу, однако ее положение серьезно пошатнулось из-за междоусобных войн в самой Голконде и вокруг нее в последнем десятилетии XVII в., в тот период, когда англичане превзошли голландцев в объемах капитальных ресурсов. «Левая рука» VOC ослабла, и к 1740 г. здесь, как и повсюду в Индии, прежнее коммерческое превосходство Голландской компании перешло к англичанам.
Разумеется, помимо перца, пряностей, текстиля, чая, кофе и фарфора имелось много других азиатских товаров, которыми занималась Голландская Ост-Индская компания. Индиго и селитра из Индии, лакированные изделия из Японии, слоны с Цейлона, рабы из Аракана, Бутана и Бали — вот лишь некоторые из тех, что можно было бы упомянуть. Объем книги не позволяет нам рассмотреть все сферы торговой деятельности компании, однако есть один аспект, который зачастую остается недостаточно освещенным, — это вездесущность так называемой частной торговли, существовавшей параллельно с законной деятельностью компании. Директора не могли или попросту не выплачивали подавляющему большинству своих служащих достойное жалованье. Более того, приличная часть их скудного жалованья оставалась в отделениях компании в метрополии до истечения срока контракта служащего в тропиках — отчасти как мера предосторожности от дезертирства. Начиная с 1658 г. и далее Heeren XVII при итоговом расчете со своими людьми еще и манипулировали обменным курсом, причем не в пользу служащих, рассчитывая риксдалер (который стоил в Нидерландах 60 стюверов) по 64 стювера. Фактически никто не мог прожить на свое официальное жалованье, не говоря уж о накоплениях к возможной отставке, а до 1753 г. пенсию можно было заслужить только при исключительных обстоятельствах. В результате все, от генерал-губернатора до юнги, приторговывали на стороне, и всем это было известно.
Следуя примеру своих португальских предшественников, Heeren XVII разрешали каждому привозить в своем рундуке домой небольшое количество недорогих восточных товаров, однако такой привилегией постоянно и с легкостью злоупотребляли. Сетования по поводу повсеместной распространенности частной торговли начались с августа 1603 г., когда компании исполнилось чуть больше года. Шестью годами позже директора с горечью отмечали, что «старшие и младшие торговцы, шкиперы, офицеры, рядовые и прочие сотрудники компании» покупали и привозили или отправляли домой «лучший тончайший фарфор, лакированные изделия и прочие индийские редкости, нарушая этим принятую ими присягу». Подобные жалобы неизменно повторяются в официальной корреспонденции компании до самых последних дней ее существования. Директора время от времени пересматривали качество и количество беспошлинных (или частично беспошлинных) товаров, которые можно было взять домой в рундуках, однако наиболее ценные всегда оставляли исключительно за компанией. Как писал Дэвид Хенни об аналогичном положении в Британской Ост-Индской компании: «Что вышло из этих вопиющих мер, можно было предвидеть, даже обладая интеллектом кролика средних размеров». Люди, рисковавшие своей жизнью в тропиках за ничтожное жалованье, не собирались довольствоваться «ловлей мух» или «жеванием соломы», а имели намерение как можно быстрее разбогатеть. Их начальники на Востоке обычно не проявляли желания разоблачать своих подчиненных, поскольку и сами практически всегда были еще глубже вовлечены в это дело.
Возможностей для мошенничества и растрат было великое множество. Помимо прямого взяточничества и «посредничества» — и то и другое имело широкое распространение, — на отдаленных факториях учетные записи компании можно было относительно легко «подогнать». Закупавшиеся товары могли приходоваться по фиктивным завышенным ценам, краденые или поврежденные сильно переоцениваться; расходы на проживание и поездки раздуваться, как современные счета на расходы; строительные материалы и жалованье рабочим могли рассчитываться по более высоким ставкам, чем оплачиваться на самом деле.
Некоторые служащие VOC ссужали деньги китайским и другим азиатским купцам под проценты, даже если это означало, что цены на перец (к примеру) могли взлететь в результате конкурентных торгов и на открытых торгах компании пришлось бы платить за него больше. Другие служащие торговали от имени азиатских купцов или в сотрудничестве с ними, хотя и то и другое было строго запрещено. Уже в 1652 г. VOC запретила своим работникам отправлять свои личные накопления в Европу посредством векселей EIC, однако служащие обеих компаний продолжали пользоваться услугами конкурентов для перевода добытых нечестным путем средств. Эта практика вызвала во второй половине XVIII в. серьезный скандал. Иоганн Росс, агент Голландской компании в Бенгалии, нажил не менее полумиллиона рупий на комиссионных за денежные средства, которые служащие английской «Компании Джонов» тайно переправляли в Англию через голландскую «Компанию Янов» и банкирские дома Амстердама.
Из частной торговли, процветавшей среди европейцев на Востоке со времен Васко да Гамы и до начала XIX в., не делалось особой тайны. Множество служащих VOC, опубликовавших после возвращения в Европу свои воспоминания, объясняли, как и когда они обманывали (или подкупали) фискальных чиновников компании в Батавии или как провозили в рундуках контрабандные товары через местные «Дома Индии» в Нидерландах под самым носом досматривавших их чиновников. Справедливости ради следует отметить, что Heeren XVII, хоть и порицавшие в самых жестких терминах частную торговлю и постоянно издававшие направленные против нее приказы, часто закрывали глаза на происходящее. Отношение контролирующих чиновников также сильно колебалось — в соответствии с их характером и настроением в данный момент, «бывших более строгими и неумолимыми в одно время, чем в другое», как отметил в своем конфиденциальном «Описании» поверенный в делах компании Питер ван Дам. Также он сообщает нам, что директора время от времени рассматривали вопрос о том, нельзя ли избавиться от язвы частной торговли, выплачивая своим сотрудникам более высокое жалованье и настаивая на более строгом соблюдении их постоянных приказов-инструкций. Но, добавляет ван Дам, они неизбежно приходили к заключению, что даже более высокое жалованье «не уменьшит алчность их служащих, как и не побудит их к лучшему выполнению своих обязанностей».
Время от времени Heeren XVII в метрополии или высшие органы власти в Батавии подвергали наиболее зарвавшихся наказаниям за нарушения правил компании, направленных против частной торговли, однако такие проявления рвения неизменно длились довольно недолго. Япония и Бенгалия являлись регионами, где извлекалась самая большая незаконная прибыль и где разражались самые печально известные скандалы. Поскольку ни одна из этих стран не контролировалась компанией, там было еще сложнее уследить за контрабандой и хищением средств служащими VOC, особенно потому, что их деятельность часто касалась связей или сотрудничества с местными должностными лицами, переводчиками и торговцами. Суда, загруженные в Батавии для отправки в Японию, порой так «заполнялись» частными товарами, что невозможно было погрузить на борт все собственные грузы компании. Хендрик Кансиус, глава фактории на Дэдзиме в 1681–1682 гг., по возвращении в Батавию, хвастал, что в то время в Японии частная торговля превышала торговые операции компании. По прошествии нескольких лет случился грандиозный скандал, когда японские власти приняли суровые меры против контрабандной торговли в Нагасаки, казнив 38 своих соотечественников и депортировав в Батавию главу представительства компании Андреаса Клейера, запретив тому под страхом смерти возвращаться в Японию. Аналогичное происшествие имело место в том же году в Бенгалии, где проверяющий старший интендант ван Реде тот Дракестейн с позором отстранил от должности главу фактории Хугли в Западной Бенгалии и нескольких его подчиненных за ведение частной торговли и расхищение средств компании. Излюбленным товаром частной торговли в Бенгалии являлся опиум, поскольку здесь его можно было купить по 70–75 рупий за фунт, а в Батавии продать по 220–225. В 1722 г. генерал-губернатор Звардекроон казнил в Батавии за контрабанду 26 человек, включая 11 европейцев — владельцев складов, а в 1731 г.
Heeren XVII с позором отозвали генерал-губернатора и ряд высших чиновников, которые глубоко погрязли в организованной контрабанде. Однако предание гласности этих и других скандалов не имело долгосрочного эффекта, и контрабандная торговля продолжала процветать по всей системе фортов и факторий компании.
Николас де Графф и другие, кто мог с авторитетом высказаться на эту тему, утверждали, что священники, как обычные, так и внештатные, точно так же часто обманывали компанию. Часть этих обвинений можно сбросить со счетов, как имеющие привкус антиклерикализма, но, когда должным образом отсеять все злостные наветы, становится очевидным, что в духовной ветви иерархии компании точно так же, как и во всех остальных, процветала частная торговля. Среди самых злостных нарушителей были даже ответственные за ее искоренение представители власти — от фискальных чиновников-европейцев в Батавии до азиатских пеонов-полицейских из экипажей сторожевых судов, наблюдавших за погрузкой и разгрузкой корабельных грузов. Почти всех этих людей можно было безнаказанно подкупить, и рассказ Николаса де Граффа о том, как японские золотые монеты попадали в руки фискальных чиновников Батавии — не в качестве взятки, а сувенира на память, — удивительно сильно напоминает описанный Франциско де Соузой Коутиньо способ подкупа в Голландии: «Прошу прощения за беспокойство, сэр. Мне прекрасно известно, что Вы не из тех людей, кто принимает подарки; а это всего лишь небольшая памятная безделушка для супруги и детей Вашего превосходительства».
Частная торговля и злоупотребление служебным положением, ставшие неизбежными спутницами деятельности VOC, признаны одними из главных причин краха компании в конце XVIII в., когда циники расшифровали ее аббревиатуру как Vergaan Onder Corruptie — «рухнувшая из-за коррупции». Доподлинно неизвестно, сколько потерь понесла из-за этого компания, но ее поздние историки склонны считать, что несоответствие требованиям европейского рынка, изменившиеся условия в Азии и возросшее число конкурирующих иностранных компаний в большей степени ответственны за подрыв коммерческих позиций VOC, чем взяточничество и коррупция среди ее якобы «вороватых, ленивых и некомпетентных чиновников». К утверждениям, будто стоимость контрабандных грузов на борту возвращавшихся домой голландских «индийцев» зачастую превышала стоимость грузов самой компании, определенно следует подходить с осторожностью; однако уже не далее чем в 1639 г. Heeren XVII жаловались, что лавки Соединенных провинций настолько плотно укомплектованы контрабандным товаром из Ост-Индии, что региональные отделения компании были ущемлены в продаже собственных квот импорта. Также критики VOC открыто утверждали в конце XVIII в., будто частная торговля и коррупция среди служащих компании на Востоке наносила больше урона, чем аналогичная практика, превалировавшая в EIC; однако это опять же трудно проверить из-за отсутствия точных оценок сумм, которыми оперировали обе компании. Также стоит отметить, что, как подчеркнул профессор Колхас, коррупция в Британской Ост-Индской компании достигла наибольших масштабов (реальных или кажущихся), возможно, только в период наибольшего процветания этой корпорации, во второй половине XVIII в.
Вряд ли нужно добавлять, что точно так же, как в Голландской Ост-Индской компании, частная торговля процветала и среди служащих Вест-Индской компании и по тем же основным причинам: мизерное ежемесячное жалованье, неопределенность жизни в тропиках, искушающие возможности легкого и быстрого обогащения нечестным путем и всеобщее убеждение, будто «южнее экватора Десяти заповедей не существует». Директора Вест-Индской компании, как и их коллеги из VOC, создавали изощренные правила ради пресечения контрабандной торговли и угрожали их нарушителям, схваченным за руку, страшными карами, однако эти санкции на берегах Атлантического океана оказались столь же неэффективны, как и на берегах Индийского океана и Южно-Китайского и других морей. Точно так же, как в «сестринской» компании, фискальные и другие чиновники, обязанные следить за выполнением направленных против контрабанды предписаний, оказались именно теми, кого было проще всего подкупить и «которые позволяли подкупить себя всеми доступными средствами».
Разделение обязанностей между персоналом любой отдельно взятой фактории, естественно, варьировалось в соответствии с численностью штата и значимостью конкретного места. Например, некоторые из самых маленьких агентств на Молукках управлялись одним-двумя европейцами, тогда как в укрепленных гаванях и гарнизонных городах их могло находиться несколько сотен. Подробный отчет, приведенный Дэниелом Хавартом относительно голландских факторий на Коромандельском берегу за 1680 г., можно считать вполне типичными и резюмировать следующим образом. Старший торговец или управляющий, Opperhoofd, имел дело с индийскими купцами, заказывал ткани, отвечал за кассу, принимал поступающие наличные средства и уполномочивал кассира делать платежи. Tweede, второй по старшинству, вел гроссбухи, контролировал склады (godowns), помогал определять качество тканей и составлял накладные для их экспорта. Исходящую корреспонденцию должны были подписать оба торговца — руководителя. Третий торговец — если только таковой имелся — использовался для ведения повседневных дел и закупок товара во внутренних районах. Разные помощники, клерки и писцы выполняли свои функции под присмотром старших. Правила гражданского контроля являлись краеугольным камнем службы в обеих «индийских» компаниях. Самую главную должность неизменно занимал торговец, обычно в ранге Opperkoopman — старшего торговца, причем даже в хорошо укрепленных поселениях с сильными гарнизонами, такими как, например, крепость Зеландия на Формозе (Тайване), форт Белгика на островах Банда, Пуликат на Коромандельском берегу и крепость Элмина в Гвинейском заливе.
Голландцы на Востоке в целом не являлись рьяными строителями крепостей и укреплений, как их португальские предшественники, чьи крепости они уменьшали в размерах после их захвата, с целью экономии на гарнизоне и артиллерии, необходимых для защиты их стен. Так голландцы поступили, например, с Кочином и Коломбо, хотя они построили несколько внушительных укрепленных поселений на Формозе (Тайване) и островах Банда, чьими развалинами можно было любоваться еще 60–70 лет назад. Наиболее дорогостоящей — и, как оказалось, наиболее бесполезной — из их крепостей оказалась Наарден в Негапатаме (Коромандельский берег), которая обошлась компании примерно в миллион гульденов и которую прозвали «крепостью со стенами из золота». Более самобытными, чем голландские форты и крепости, были образцы архитектуры Нидерландов у Северного моря, которые они оставили во многих местах своих поселений в тропиках. Самыми выдающимися тому примерами стали Батавия и Ресифи, однако голландцы рыли каналы и прокладывали усаженные деревьями улицы перед своими домами с остроконечными крышами также и во многих других местах. «Сам город, — писал в 1693 г. Дэниел Хаварт о фактории в Пуликате, — весьма приятен. В нем много улиц, включая несколько с домами, полностью построенными на голландский манер и с тремя рядами деревьев перед ними, где не живет никто, кроме голландцев; здесь можно с удовольствием прогуливаться хоть днем, хоть вечером».
В тропиках торговля по своей природе являлась в основном сезонной, особенно в Азии, где морские перевозки осуществлялись маршрутами, проложенными 100 лет назад с учетом переменных муссонных ветров. А это означало, что в торговый сезон на большинстве факторий должна была кипеть бурная деятельность, но, как только суда были нагружены и отправлены, до наступления следующего сезона особых дел здесь не оставалось. Естественно, торговцы совсем не обязательно бездельничали во время так называемого мертвого сезона, или межсезонья. Им нужно было при первой же возможности избавиться от нераспроданного товара, и они старались, насколько это было возможно, подготовить к следующему прибытию сезонных судов товары, отправляемые на экспорт. В таком оживленном промежуточном порту, как Батавия, с 1620 по 1740 г. рабочие часы длились с 6 до 11 утра и с 13 до 18 дня. Тогда же рабочее время для старшего персонала установили с 7 до 11 утра и с 14 до 17 дня, хотя многие служащие, несмотря на неоднократные предупреждения правительства, пренебрегали присутствием на рабочих местах. Однако жизнь на отдаленных факториях и торговых пунктах, у которых после окончания торгового сезона не имелось — или почти не имелось — связи с внешним миром, можно было описать как самую унылую и самую тоскливую из всех возможных рутин. Описанный Тунбергом в ноябре 1775 г. распорядок дня на Дэдзиме после ухода голландских судов в Батавию с некоторыми вариациями применим к жизни во многих более мелких агентствах, где проживало не более дюжины европейцев.
«Европейца, обосновавшегося здесь, можно считать своего рода умершим и погребенным в этом глухом уголке мира. До него не доходят никакие новости — ничего относящегося к войне или другим бедам и несчастьям, поражающим человечество, — даже никаких слухов о внутренних или иностранных проблемах, ласкающих или режущих его слух. Живая душа обладает здесь только одной способностью — рассуждать (если, конечно, она всегда будет владеть такой способностью). Во всех остальных отношениях образ жизни европейца здесь ничем не отличается от его жизни во всех остальных частях Индии (или всей Азии), расточительной и распущенной. Тут точно так же, как в Батавии, мы каждый вечер наносим визит начальнику, предварительно прогулявшись несколько раз вверх и вниз по двум улицам. Вечера эти обычно длятся от 6 до 10 часов вечера, порой затягиваясь до 11 или 12, и представляют собой малоприятный образ жизни, годящийся разве только для тех, у кого нет иного способа проводить время, кроме как вести скучные беседы, попыхивая табачной трубкой».
20 лет спустя капитан Роберт Персиваль писал о голландцах на Цейлоне, что они начинают день с джина и табака, а заканчивают его табаком и джином. В промежутке они очень плотно ели, неспешно прогуливались, соблюдали обязательную сиесту и немного занимались делами. Да и их образ жизни в фортах на Золотом Берегу в Гвинейском заливе и в домах надсмотрщиков на плантациях Суринама в последней четверти XVIII в. мало чем отличался от этого.
Как дополнение к описанному Тунбергом унылому распорядку дня на Дэдзиме можно процитировать схожее изображение ежедневной жизни в Элмине на Золотом Берегу, сделанное голландским поэтом-сатириком Виллемом Годсхалком ван Фоккенброхом (ок. 1633–1675) и опубликованное после его смерти в Afrikaense Thalia — «Африканской Талии» (1682): «…Только представьте себе, что, куда ни глянь, на две мили вокруг вы не увидите ничего, кроме голых бесплодных пустошей, где не сыскать ни листка, ни побега, под которыми можно укрыться от солнца, которое стоит так пугающе высоко в зените, что в самый разгар полдня не найти и полоски тени толщиной хотя бы в палец даже вблизи самого высокого в мире здания. Более того, подумайте, нет ли у меня убедительной причины оставаться в своей келье в крепости, порой по три недели подряд, где меня можно было видеть сидящим вместе со своими двумя черными слугами, от которых валил пар и которые закатывали глаза, а их единственная работа заключалась в том, чтобы резать и измельчать табак и набивать им мою трубку. Таков ежедневный распорядок, пока пишешь или читаешь что-то забавное или развлекаешь почтенных гостей с помощью стакана спиртного, дабы обострить чувства и прогнать меланхолию. Но ничего, проявите терпение! Если здесь плохая земля, то золото очень хорошее; и только это дает мне силы переносить все то отвратное, от чего я страдаю. Потому что в мире нет ничего более бодрящего, что обладало бы таким могуществом; и в этом причина того, почему мной принято решение смиренно все переносить и, пока я нахожусь здесь, потихоньку, сколько смогу выдержать, жить дальше и на несколько лет забыть об удовольствиях мира, словно я уже умер. Ибо здесь нет никаких радостей, помимо внутренних ресурсов вашего собственного разума».
Бутылка и трубка являлись неразлучными спутниками голландцев за морями — как и в самих Соединенных провинциях. «Наша нация должна пить, или она умрет», — написал Ян Питерсзоон Кун в 1620 г., и он имел в виду не воду. Ему эхом вторил Рейклоф ван Гуне, губернатор голландского Цейлона, который с сожалением заметил в 1661 г.: «Мы видим — да поможет нам Господь! — что наших людей невозможно заставить отказаться от выпивки». В 1674 г., из 340 состоявших на жалованье свободных бюргеров в Батавии 53 содержали таверны и винные магазины; другими словами, один из 6–7 мужчин, нанятых не конкретно компанией, занимался непосредственно торговлей спиртным. Heeren XVII писали в 1647 г. генерал-губернатору и его совету в Батавии, что средний голландец отдаст свое последнее пенни за кружку пива. До них дошло, будто англичане продали пива в Батавии на 14 тысяч испанских колониальных реалов, и хотя они вряд ли могли доверять подобной информации, но «если так оно и есть, то это только показывает, что наши люди не могут забыть дух Родины». В 1648 г. 170 прихожан кальвинистской церкви Нового Амстердама (на Манхэттене) описывались как «крайне невежественные в вопросах религии и весьма склонные к пьянству, предрасположенности к которому сильно содействовали имеющиеся здесь 17 пивных». В 1631 г. Ян Класзоон ван Кампен, голландский комендант острова Синт-Мартен (Сен-Мартен) в Западных Индиях, описан посетившим его англичанином как «единственный трезвый голландец» из всех, что ему встретились. Совершенно очевидно, что это яркий пример того, что называется «чья бы корова мычала», поскольку имеются неисчислимые свидетельства современников, показывающих, что англичане являлись не менее ярыми приверженцами Бахуса, чем голландцы. Дэниел Хаварт, прослуживший 13 лет в голландских факториях Коромандельского берега (в 1672–1685 гг.), с негодованием отрицал, что его соотечественники сильнее пристрастились к выпивке, чем англичане в Индии. Виллем Босман, его друг и товарищ по переписке на побережье Гвинейского залива, уверял, будто высоким моральным духом англичане в Западной Африке обязаны своему «чрезмерному употреблению» этого «отвратительного пойла» под названием пунш. Однако Босман также признавал и то, что среди голландских служащих факторий в Гвинейском заливе чрезмерное употребление алкоголя «слишком вошло в моду; и чем выше их жалованье, тем сильнее у них жажда».
Нет ничего проще, чем привести множество подобных цитат из официальной и частной переписки, а также из книг, посвященных жизни европейцев в тропиках в XVII–XVIII вв., не говоря уже о некоторых показательных статистических данных по колоссальному потреблению вина, бренди, арака (араки) и джина. Я думаю, не будет преувеличением сказать, что большинство мужчин, голландцев и англичан, умерших в тропиках, погибли из-за пьянства, даже принимая во внимание серьезные потери, вызванные малярией и дизентерией. На это указывают две строки на надгробной плите XVII в. на Коромандельском берегу, которые не делают никакого принципиального различия между двумя сильно пьющими нациями:
ЗДЕСЬ ЖИЛИ И ГОЛЛАНДЦЫ, И АНГЛИЧАНЕ,
ОНИ ПИЛИ ТОДДИ[75] ВМЕСТО ПИВА.
Еще одной особенностью жизни в тропических фортах и факториях Вест- и Ост-Индской компаний являлась чрезмерная озабоченность старших сотрудников своим официальным положением и социальным статусом. Классовое сознание голландцев было высоко развито у них на родине, и до самого последнего времени к замужним женщинам обращались не иначе, как Mevrouw, Juffrouw или Vrouw — в соответствии с тем, кем был ее супруг, — врачом, бакалейщиком или рабочим. Однако в заморских владениях обеих компаний в целом, а в Батавии в частности классовые различия и социальное положение доводились до гротеска, особенно во второй половине XVIII в. Официальная иерархия Голландской Ост-Индской компании была строго регламентирована и тщательно классифицирована, совсем как в Римско-католической церкви, а ранг и приоритетность являлись крайне важными для европейцев — граждан Батавии. «Каждый индивидуум здесь столь же чопорен и надменен, сколь чувствителен к любому нарушению его привилегий, словно его счастье или страдания целиком зависимы от их соблюдения», — отмечал в 1768 г. Ставоринус, и буквально чуть ли не все, кто приезжал в Батавию в конце XVIII в., оставляли похожие пренебрежительные комментарии. Одеяния служащих компании (и их жен), количество карет или экипажей, которые они могли иметь, уровень полагающихся им украшений — эти и сотни других предметов личного имущества были весьма подробно регламентированы, как и длинные списки провозглашающих тосты на официальных и частных приемах. Не менее скрупулезно был расписан порядок первоочередности на приемах, званых обедах и похоронах, что порождало острые личные ссоры и судебные тяжбы всякий раз, когда имело место реальное или воображаемое нарушение этих правил.
Если можно доверять множеству недружелюбно настроенных критиков, то именно дамы были более всего склонны настаивать на любой и каждой прерогативе, положенной их супругам в соответствии с занимаемым положением. «Довольно часто случается, — писал Ставоринус, — что две дамы равного положения, встретившись на своих экипажах, не уступят друг другу дорогу, хотя и будут вынуждены из-за этого застрять на несколько часов на улице. Незадолго до моего отъезда из Батавии такой казус случился с двумя женами священнослужителей, которые случайно встретились на своих экипажах в узком месте, и ни одна не желала уступить дорогу, перекрыв проезд всему кварталу на целый час, в течение которого они осыпали друг друга злобной бранью, используя самые оскорбительные эпитеты, немилосердно обмениваясь такими выражениями, как «шлюха» и «рабское отродье». Похоже, мать одной дамы была рабыней, а другая, как мне сказали, сильно подозревалась в том, что вполне заслуживает первого термина. Наконец они разминулись, продолжая свою перепалку до тех пор, пока не скрылись из вида, однако это происшествие стало поводом для судебной тяжбы, которая дошла до совета и продолжалась с величайшим упорством и ожесточением».
Другой чертой жизни в Батавии и, если уж на то пошло, в той или иной степени всех основных европейских поселений в тропиках являлась важность, придаваемая пышности и великолепию — в основном с целью произвести впечатление на коренные народы властью и богатством Белого Человека. Португальцы первыми приняли такую линию поведения в Золотом Гоа, где вице-король содержал двор, которому могли бы позавидовать некоторые европейские монархи.
Карта 7. Основные голландские форты и фактории в Гвинейском заливе.
Примеру португальцев сознательно следовали голландцы в Батавии, а впоследствии и англичане в Калькутте. В этой среде быстро испарились все следы кальвинистской простоты, и такой якобы благочестивый генерал-губернатор, как Петрус Албертус ван дер Парра (1761–1775), жил в нарочито показной роскоши. Когда генерал-губернатор выезжал в своей карете, его сопровождал эскорт роскошно одетых верховых и охраны, и все, мимо кого он проезжал, должны были выйти из своих экипажей и, обнажив голову, низко кланяться (или, в случае дам, делать реверанс). Главы даже второстепенных факторий, таких как, например, Тегенапатнам на Коромандельском берегу, появлялись на публике со свитой индийских знаменосцев, трубачей, музыкантов, 20 вооруженных сопровождающих — не считая 12 голландских солдат-телохранителей. Согласно распоряжениям Heeren XVII, в 1678 г. в поселениях Коромандельского берега были приняты жесткие меры экономии, и Дэниел Хаварт уверяет нас, будто компания в этих местах сильно «потеряла свое лицо» и больше никогда не смогла вернуть былой престиж.
Разумеется, роскошный образ жизни, описанный выше, был свойствен лишь нескольким сотням торговцев и должностных лиц компании. К нему не имели никакого отношения младшие служащие, солдаты и моряки, о некоторых подробностях нелегкого существования которых рассказывалось ранее. Можно только добавить, что наказания, которым подвергали солдат, были столь же суровыми, как и у моряков. Нередко мужчина оставался калекой на всю жизнь из-за «деревянного коня» или другого бытовавшего тогда жестокого наказания. В 1706 г. генерал-губернатор и его совет решили, что «деревянный конь» и порка в будущем должны использоваться более умеренно, а впоследствии было принято решение о том, что солдаты, «ради поддержания престижа европейцев», не должны подвергаться позорным наказаниям — таким, как заковывание в цепи, — на глазах аборигенов. Однако участь наемных солдат на службе VOC да и, надо сказать, на службе WIC продолжала оставаться весьма тяжелой, и некоторые путешественники отмечали, что с солдатами обращаются почти так же дурно, как с неграми-рабами. Свидетельство Тунберга на эту тему достаточно красноречиво и заслуживает того, чтобы его привести: «Наконец-то я понял причину, по которой с европейскими солдатами и матросами во многих отношениях обращаются хуже и с меньшим состраданием, чем с рабами. Что касается последних, то их хозяин заботится не только о том, чтобы они были одеты и накормлены, но еще чтобы их лечили, когда они заболеют, и чтобы их выхаживали и обеспечивали надлежащим медицинским уходом. Первые же существовали как могли — а именно нагие и босые или одетые в лохмотья, которые, возможно, им совсем не по росту; а когда один из них умирает, то обычно говорят, что компания наймет другого за восемь гульденов».
Если многие из солдат публиковали свои воспоминания о военной жизни на Востоке, а из литературы о путешествиях и из частной и официальной переписки нам хорошо известно о том, как жили там торговцы, чиновники и моряки, у нас имеется крайне скудная информация о другой группе служащих компании, о так называемых ambachtslieden — квалифицированных мастеровых и ремесленниках. Похоже, в Восточных Индиях голландцы использовали труд квалифицированных ремесленников-европейцев в гораздо большей степени, чем португальцы или англичане. Изначально это были в основном корабельные плотники, конопатчики, такелажники и те, кого сейчас называют «рабочими верфи»; однако среди сотен европейских мастеров, с 1682 г. работавших и проживавших в Ambachtskwartier — ремесленном квартале, имелись представители почти всех промышленных ремесел. Плотники, столяры, мебельщики, кузнецы, замочных дел мастера, оружейники, литейщики пуль и шрифтов, резчики, каменотесы, каменщики, стекольщики, сапожники, портные, красильщики и ювелиры — здесь можно было обнаружить всех их плюс множество других. Во главе каждого цеха, жившего, работавшего и взаимодействовавшего с другими, стоял собственный мастер или куратор, он руководил европейскими рабочими, которые обучали рабов компании и жили с ними бок о бок. Многие из них стали впоследствии квалифицированными ремесленниками, и барочная мебель из черного дерева, изготовленная индийскими и индонезийскими рабами компании, зачастую соответствовала самым высоким стандартам как в техническом, так и в художественном плане. Со временем такие рабы, лучше одетые, накормленные и благоустроенные, чем обычные кули, стали более многочисленными, чем работники-европейцы, однако еще в 1759 г. только в Батавии последних оставалось около 400 человек. В некоторых крупных голландских поселениях, особенно на Коромандельском берегу и на Цейлоне (Шри-Ланке), имелись свои ремесленные кварталы, где под присмотром голландских мастеров трудились европейские и азиатские ремесленники. В тропических фортах Голландской Вест-Индской компании также имелись европейские мастеровые и ремесленники, но их никогда не было так много, как на Востоке в Ост-Индской компании, и диапазон их навыков не был столь широк.
Дополнительно к ремесленникам, нанятым Ост-Индской компанией, существовало еще некоторое количество тех, кто работал самостоятельно. Такие включали в себя тех европейских мастеровых, кто поступил на службу VOC, а потом, по истечении срока контракта, вышел в отставку и открыл собственное дело. Они также использовали квалифицированных работников-рабов, и в XVIII в. такая форма частного предпринимательства, которая, вопреки пожеланиям Heeren XVII, поощрялась многими старшими чиновниками, все более успешно конкурировала с собственными ремесленниками компании. Активную деятельность развили также китайские мастеровые, особенно в Батавии, где они заслужили репутацию отличных производителей шкафов. Однако наилучшие произведения в этом отношении создавали свободные сингальские и тамильские ремесленники на Цейлоне и Коромандельском берегу, где выходившая из-под их резца великолепная резная мебель в индийско-голландском барочном стиле превосходила самые лучшие творения, какие только могли предложить рабы-ремесленники компании. Проблема свободных торговцев и квалифицированных работников, конкурирующих с коммерческой и производственной системами самой компании, существовала очень давно, однако ее лучше всего рассматривать в связи с безуспешными схемами колонизации белым человеком тропиков, которые обсуждаются в следующей главе.