Пермогорье

Если спросите вы северодвинских капитанов и штурманов теплоходов, самоходных барж, буксиров, которые знают реку, как многократно исхоженную дорогу: «Где на Двине самые красивые берега?» — они ответят вам:

— Много красивых мест на Двине. Под Тоймой хороши берега, Звоз красив и Орлецы, но, пожалуй, все-таки — Пермогорье.

Река здесь долго идет прямым плёсом, ровной широкой синей лентой, сливаясь вдали с горизонтом, с голубой безбрежностью неба. Левый берег обрывист и крут, но не оголен, а живописно порос темными елями. По вершинам «пермских гор» — ровное зеленое раздолье лугов и полей, среди которых расположились деревни. Над береговой кручей, так что не заметить невозможно, стоит деревянная церковка XVII века, так необходимо выросшая на этом месте, так слитная с береговой кручей и островерхими елями, что иным и не представить северный пейзаж. Высота такая, что крохотными кажутся проходящие внизу суда. Менялась жизнь на реке, проплывали парусники, шли дымящие пароходы, а сейчас шустро пробегает белоснежная «ракета», но все те же пермогорские берега, что и во времена, когда проходила здесь граница Суздальского княжества, и ветер на просторе «поет преданья старины»…

Я снова возвращаюсь к воспоминаниям двадцатипятилетней давности.

Тогда мы не заезжали в Красноборск, он не входил в наш маршрут. Мы приехали сюда прямо из Котласа. Котлас для нас был только пересадочным пунктом, а настоящее знакомство с Севером началось здесь, едва мы сошли с дебаркадера и увидали в отдалении над береговой кручей силуэт знакомой по репродукциям и по рисунку И. Грабаря церковки — нам показалось, что мы попали в сказочный мир.

Не знаю, на том ли месте стоит теперь дебаркадер — кажется, на том же, и была ли лестница на кручу — вроде бы не было. Мы поднялись по тропинке с перегруженными заплечными мешками, как всегда в начале пути, достигли верха и остановились, переводя дыхание. Север открылся перед нами во всей своей силе, во всем просторе, край, где текли прекрасные реки в высоких берегах и широких заречных лугах, замыкавшихся дальней стеной заманивающих лесов. Простор был так велик, он так много сулил впереди, что хотелось поскорее ринуться в него, углубиться в луга, леса и идти первооткрывателем чудесного края…

Ничего мы не знали тогда о Севере. Не знали природы его — ни настоящей таежной глухомани, ни каменистых порожистых речек, не знали северян, их забот, их дел в поле, в лесу, не знали, как меняется облик края. Но мы хотели это узнать. Здесь, на пермогорской круче, началось наше познание.

Сегодняшний турист просто и уверенно чувствует себя на Севере. Он едет на стремительной «ракете» или на комфортабельном теплоходе, почитывает путеводитель серии «Дороги к прекрасному», знает, где ему сойти и что он там увидит. Может быть, в чем-то ему и стоит позавидовать; он все знает, он не ошибется, ему будет удобно. Но, вспоминая свое давнее, молодое чувство, я все-таки не завидую современному туристу — то восторженное чувство неизведанного, чувство открывания прекрасного не по подсказке, а своим путем, пусть с ошибками и просчетами, но такими ошибками, которые помогают тебе лучше познать и полюбить эту землю.

В Пермогорье, где началось наше первое знакомство с Севером, мы сразу же допустили такую ошибку. Мы допустили ее потому, что не знали настоящего Севера. Мы читали в старых книгах о Севере — крае первозданной природы. Да, мы увидели ее с пермогорских берегов. Мы читали о Севере — крае замечательного деревянного зодчества, и мы увидели его и в церковке трехсотлетней давности, и в деревенских избах. Мы читали о северянах — удивительных людях, простых и мудрых, как природа, и мы встретили их. Мы читали о Севере — крае былин, песен, сказок, преданий, и мы хотели услышать их. По книгам мы знали Север старины, Север фольклорный, и нам хотелось увидеть живую старину, что должна была, по нашим представлениям, сохраниться в жизненном укладе, в быту, в обычаях.

Всего двадцать пять лет назад это было, и как многое изменилось с тех пор на Двине и на всем Севере! Казался тогда Север более отдаленным, глухим краем. Дольше и сложнее был путь сюда, и не быстроходные суда, а старенькие пароходы совершали ежедневно один рейс вниз и один вверх. И не распространились еще подвесные моторы, а редкая рыбачья лодка под парусом виднелась на плёсе.

И мы, увлеченные своими представлениями о Севере, искали поэтическую старину, ходили по деревне и спрашивали, кто знает песни и предания. Мы не жаждали новых открытий и ни на что не претендовали, просто хотели услышать голоса северной старины. Нас посылали к бабушкам, но те дичились нас и петь не хотели, отговариваясь, что знали, мол, да забыли. По молодости и неопытности не соображали мы, что никогда просто так не поет русский человек, а или в поле, когда вольно станет на сердце, или в горе, или в веселой компании.

Один старик наконец понял нас и дал дельный совет:

— А вы соберите старушек, угостите их винцом, они вам и споют.

Но песни за угощение как-то не «укладывались» ни в наших понятиях, ни в нашем бюджете.

Тогда старик дал другой дельный совет:

— Ступайте, ребята, в Новошино. Вот там старина осталась. Там еще курные избы стоят. Иные старики там всю жизнь прожили, а парохода не видали. Как его увидеть? Летом оттуда не ходят, а зимой пароходы не ходят… Тридцать верст добираться волоком. Как раз сегодня туда трактор идет. В сельпо узнайте.

Оказалось, что трактор уже ушел, но будет ночевать в деревне за пять километров у начала волока.

И вот мы уже в этой деревне, в деревенской избе пьем вместе с трактористами чай.

— Молодцы, ребята, что централочку прихватили, — хвалят нас.

И начинается разговор об охоте и, конечно, о медведях. Ах, эти медведи, нам, горожанам, известные на картинках, а им, северянам, живьем. Каждый из них, конечно, видел медведя, а иной и добывал. Сколько таких рассказов приходилось слышать и тогда, и позже, и шутливых, и хвастливых, и серьезных! Какой же Север без медведей?! Есть медведи, есть, каждый скажет, а вот пойди, увидь его…

Утром отправились в путь. Был август, погода стояла прекрасная, сухая, солнечная — Север по первому разу встретил нас приветливо, а ехали мы на санях, которые волочил гусеничный трактор.

Волоком на Севере часто называют дороги и не только непроезжие, порой обычный проселок между двумя деревнями. Но в Новошино волок был настоящий. По сути это был зимний путь, зимник, летом же преодолеть его мог только мощный трактор, да и то не всегда…

Гусеничный трактор тащил огромные сани с полозьями из бревен, которые только стальному коню и были по силам. На санях внушительных размеров горой были сложены бочки, фляги, мешки и ящики — продукты для новошинского магазина. Все это было надежно стянуто веревками и укрыто брезентом. На верху этой груды разместились люди, человек десять, которым по разным надобностям требовалось попасть в Новошино, и мы в их числе.

Такую махину и мощный трактор тянул еле-еле, так что пешеход обгонял его. Поэтому сначала пассажиры шли пешком по обочинам дороги. Волок начинался веселой дорогой, которая проходила по сухим местам, сначала раменьями (мелколесьем), мимо лесных полей и пожен, далее все более углубляясь в лес по широкой, залитой солнцем просеке. Было бы полное очарование летнего знойного дня в лесу, если бы тишина не нарушалась мощным стрекотом ползущей машины. Хорошо было идти по боковой тропинке, приятно было, устроившись на брезенте, поглядывать на медленно проплывающие стены леса.

Чем глубже в лес, тем ниже становились места, чаще попадались на дороге глубокие лужи и небольшие болотца. Трактор ревел перед препятствием, словно собрав силы, рывком дергал сани и вытягивал их из грязи. Вскоре идти по обочинам стало нельзя: вся дорога превратилась в сплошную грязь и жижу, в которой вылезали из-под гусениц трактора зловещие коряги и размятые бревна. Лес потянулся низкий, частый, чахлый — ольшаник и осинник, мы вступили в полосу болот. Сани плыли в болотистой жиже. Тащить их по грязи было легче, но самому трактору приходилось нелегко — гусеницы почти целиком увязали в болоте.

Это случилось внезапно. Какое-то бревно от старой гати высунулось сбоку, раздался скрежет, трактор взревел, фыркнул и остановился. Наступила поразительная, до звона в ушах, тишина. Послышалось: «Что случилось?» Случилось же вот что: коварная коряга, поднявшаяся торчком из жижи, сбила гусеницу. Трактор по радиатор застрял в грязи.

Попытались поставить гусеницу на место. Долго возились, но это не удалось. Тогда пассажиры побрели пешком. У трактора остались мотористы и продавщица магазина, ответственная за груз.

До деревни оставалось примерно полпути. Дорога вскоре вышла из болот и пошла сухими местами. Впервые мы шли северной тайгой, вековым нетронутым лесом, тем самым суземом, о котором прежде читали в книгах. Стоило только немного свернуть с дороги в чащу — и невозможно было дальше идти: ноги вязли в сыром мху, непролазный бурелом преграждал путь. Ничего живого — ни птицы, ни зверя — не могло быть в этой сырости и глуши, лишь тучи комаров набрасывались на неосторожного путника. Чаща молчала, только резкий крик коршунов, плавающих в выси над дорогой, нарушал суземную тишь.

По дороге встретился мостик через лесную речку. Здесь, у воды и небольшого лужка, было веселое место, люди тут отдыхали по пути, на бережку была устроена скамеечка, а у воды на травке лежал ковшик, сделанный каким-то добрым человеком из бересты, свернутой кулечком и зажатой расщепом палочки, — было в этой мелочи что-то доброе, заботливое, северное. И звали эту речку хорошо: Березовка. Название сказал нам человек, возвращавшийся с покосов по этой речке.

— Хорошее это место, — подтвердил он. — Все здесь отдыхают. Сами-то куда пробираетесь?

— В Новошино.

— А сами-то откуда?

— Из Москвы.

— Далековато… — удивленно протянул мужик и похоже, что не поверил.

Сейчас никого из северян не удивил бы такой ответ — теперь туристы проникают в самые глухие северные уголки. Ныне ответ «из Москвы», «из Ленинграда» не удивит встречного человека на лесной дороге или охотника на таежной речке. Туристы — и все понятно. Но тогда Север лежал еще туристской «целиной», и встреча в глубине леса, на волоке, по которому без особой надобности не ходят, с людьми, уверяющими, что они из самой Москвы, должна была немало озадачить того человека. Не менее удивлены были жители Новошина, куда мы, наконец-то, пришли.

Мы попали в довольно большую и людную северную деревню. Хотя она и стояла за непролазным волоком, на котором только что застрял трактор, не похоже было, что здесь обитают берендеи, не видавшие пароходов. Как выяснилось, невдалеке от деревни возник лесопункт, и в округе, прежде жившей замкнутым мирком, появились новые люди. Мы шли за стариной в патриархальный мир прежнего Севера, а встретились с новым, промышленным краем.

Мы, конечно, пытались искать старину, и это вызывало всеобщее удивление. Не столько вид незнакомых людей, пришедших откуда-то с ружьем, удивлял, как странные их расспросы о песнях и сказаниях. Вокруг нас стали собираться деревенские старички. У них были чистые новгородские лица, ясные детские глаза, и говорили они чистым, незамутненным языком, нараспев с особенными словами и оборотами — речь их хотелось сравнить с тем лесным ручейком, из которого мы пили воду берестяным ковшиком. Уже это было находкой, а мы все хотели чего-то особенного и сразу. Они многое знали, эти бородачи: и местные предания, и песни, и всякие лесные истории, но не могли взять в толк, зачем это двум странным молодым людям.

— А песни у вас певались? — спрашивали мы.

— Как же, пели.

— А теперь поют?

— Как же, поют.

— А кто поет?

Называлось имя старика, посылали за ним мальчишек. Приходил старик, но оказывалось, что и он ничего не знает. Зато про охоту разговор шел живее. Старики рассказывали, как они «промышляли рябов».

— Бывало, под деревней полну пазуху рябов набьешь, — вспоминали они.

— А теперь? — спрашивали мы с надеждой.

— Нету птицы. Пропала сей год.

И конечно, начинались рассказы про медведя.

— …Медведицу-то стрелил, а пестун ушел. Медвежонок-то залез на лесину, я слегу срубил — его по хребтине, а он заплачет что дите, дак жалко…

— Медведь, он тоже совесть имеет. Вербованный в медведя стрелил, да мимо, он ружье отнял, вербованного повалял, мохом обложил, помочил сверху и ушел…

Опять северный колорит сводился к пресловутым медвежьим историям!

Один из ласковых стариков увел нас к себе на ночлег. Мы пили традиционный северный чай из самовара и ели соленые рыжики. Чай и рыжики были неизменным угощением во всех домах, где мы останавливались в нашу поездку.

Наш приход растревожил лесную деревушку. Пошли слухи о «двоих с ружьями», которые расспрашивают стариков и пишут в книжечку, что им говорят. Поэтому утром к нам на сеновал, где мы ночевали, пришел участковый милиционер. Конечно, все быстро разъяснилось, и сам милиционер стал помогать нам в поисках старины. Фольклорных находок мы не сделали, но повидали содержимое бабушкиных сундуков, нагляделись на старинные северные наряды, сарафаны и кокошники, шитые жемчугом. Сейчас я думаю, что ради этого стоило проделать и более трудный путь.

Но тогда мы все-таки были разочарованы. Мы по наивности полагали, что стоит нам ступить на землю Севера, как перед нами сами собой начнут раскрываться его духовные богатства, почти так же, как мы считали, что стоит вступить в северный лес, как начнется удивительная охота. Нет, не так просто все обстояло. Надо было, как охотнику, научиться зоркому вниманию к окружающему миру, терпеливому ожиданию, неутомимому поиску, надо было еще многому учиться от людей и книг, чтобы осознать в себе право на поиск и понимание, чтобы люди видели твою настоящую заинтересованность, а не случайное любопытство.

Мне до сих пор помнится обратная дорога, хотя никаких приключений у нас больше не было.

Мы вышли в путь, обманутые солнцем, которое стояло довольно высоко, но на Севере летом солнце садится позже, чем в нашей средней полосе. Был тихий свежеющий вечер. Лесная дорога лежала в тени. Мы шли, провожаемые несметными тучами комаров. В то время не было еще антикомариных средств, и оставалось одно — ускорять шаг, поминутно шлепая себя по лбу, щекам, шее. Близ дороги мы увидели человека, выкашивавшего траву на небольшой поженке. Косил он косой-горбушей с кривой короткой рукоятью. Человек низко наклонялся, промокшая от пота его рубаха была сплошь облеплена комарьем. Маленький грудок дымил на обочине, чтобы возле него хоть в минуту отдыха избавиться от кровососов. Работая, косарь даже не взглянул на нас, только мелькала коса и с хрустом ложились полосами росистые травы.

У мостика на приметном месте было все так же, только ковшик лежал иначе, чем положили его мы. Солнце зашло, но небо еще долго оставалось по-дневному ясным. Сырело, свежело, исчезли комары. В сумерках мы подошли к застрявшему трактору. Мотористы в который раз терпеливо перебирали гусеницу, продавщица сидела в сторонке у чадящего костра. Никто из них не проклинал судьбу, не ругался, они настойчиво делали свое дело. Кругом был частый ольшаник, грязь и болото, сырость и зябь — хуже места трудно было найти, а они не уходили отсюда вторые сутки. Это спокойное упорство поразило нас в северянах, и не раз потом, когда нам самим приходилось нелегко, вспоминали мы и косаря с облепленной комарами спиной, и моториста с застенчивой, словно бы виноватой улыбкой…

Мы задержались у мотористов: стали помогать надевать гусеницу, но опять ничего не вышло. Им оставалась надежда на завтрашнюю помощь, за которой было послано. Дальнейший путь мы продолжали ночью. Но ночи на Севере в начале августа еще не темные и короткие, и, приглядевшись, идти нетрудно. В утренних сумерках, вдыхая бодрящий свежий хвойный воздух, мы выходили из лесу, а в кустах с треском взлетали рябчики. С солнцем, ранним, удивительно ясным, как ясно и чисто воспринимается мир после бессонной ночи, мы подходили к своей деревне в виду Двины…

И вот теперь, столько лет спустя, хожу я знакомыми местами, что-то узнаю, а что-то не могу вспомнить. Никак не найду, в какой избе мы тогда останавливались. И только деревянная церковка, самая древняя постройка в здешних местах, мне наиболее памятна, и еще речная и заречная ширь, открывающаяся с кручи. Где-то тут, невдалеке от церкви, стояла маленькая деревенька в несколько домов. Теперь ее нет, о бывшем жилье напоминают только ямы, поросшие крапивой. В этой деревне жила старая учительница, которая угощала нас шанежками — творожными лепешками и рассказывала о скитах на Дивьих полях за речкой Пермогоркой, о раскольничьих свадьбах «умыканием», диктовала загадки и присказки…

А волок, как он теперь? Он остался, конечно, но теперь им не пользуются. Теперь, чтобы попасть в Новошино, где ныне находится один из четырех крупных лесопунктов района, из Пермогорья едут на автобусе в Красноборск, а оттуда самолет за десять минут доставит вас на место.

Я сижу на пермогорской круче, вспоминаю с улыбкой и благодарностью все то, что дал мне, что открыл, чему научил Север, который начался для меня здесь, на самом красивом берегу Двины.

Отсюда невдалеке есть деревня с загадочным названием — Мокрая Едома, в прошлом центр пермогорских росписей на прялках и сундучках. Что же означает слово «едома»? На местном диалекте означает оно чащу, лесную глушь, употребляется как синоним тайги. Отсюда выражение — «зайти в едому», в глушь, а выйти из едомы на простор называлось «выйти на русь». Значение многих слов утеряно в русском языке, но вот есть свидетельство: русь — значит простор!

Так и мы с другом в то утро, выйдя с новошинского волока, из лесной глуши, на высокий берег, поднявшийся над всей окрестной ширью, ощутили в себе то родное, просторное, привольное чувство, которое вмещается в сокровенное слово — Русь!