1983. Предатель номер один

1983.

Предатель номер один

Идея написать большой очерк о Маркусе Клингберге пришла в голову автору этой книги еще в 1994 году, когда адвокат Клингберга Авигдор Фельдман вновь поднял вопрос о его досрочном освобождении по состоянию здоровья. Мне удалось найти телефон близкого друга доктора Клингберга, затем встретиться с Авигдором Фельдманом, но ни первый, ни второй не захотели обсуждать подробности его дела.

– Я не говорю, что он невиновен, и вообще не хочу сейчас ворошить прошлое, – сухо сказал Авигдор Фельдман. – Я лишь утверждаю, что в настоящее время он не представляет никакой опасности для страны, что он тяжело болен и может быть освобожден по гуманным соображениям.

Прошло еще четыре года, прежде чем Маркус Клингберг вышел на свободу по состоянию здоровья: спецслужбы не желали забыть и простить совершенное им преступление. И значит, ворошить прошлое все-таки стоило…

* * *

…Возможно, мир вообще ничего не узнал бы о деле Клингберга, если бы не австралийский журналист Питер Прингель, работавший сразу в целом ряде престижных австралийских, американских и английских изданий. Летом 1985 года его вызвал к себе редактор элитарного журнала «Атлантик Ментали» и предложил провести для его журнала детальное журналистское расследование.

– Ты любишь такие дела, Питер, – сказал он, протягивая Прингелю гаванскую сигару. -

Я предлагаю тебе написать о кислотных дождях, но не так, как об этом писали до сих пор! Как ты, наверное, слышал, совсем недавно под Оренбургом выпал такой дождичек, вследствие чего сотни людей умерли и тысячи оказались в больнице.

В Пентагоне и в ЦРУ уверены, что дождь был не случайным и речь идет о новом биологическом оружии русских, которое они уже в свое время испытывали во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже.

И под это дело наши военные, разумеется, пытаются выбить новые бюджеты на исследования. Но есть ученые, которые убеждены, что те смертоносные дожди в Азии были порождены некой цепочкой естественных причин, то есть все дело было в ужасной, но все-таки банальной естественной эпидемии. Хорошо было бы, если бы ты выяснил, кто из них прав и не хотят ли наши вояки под предлогом советской угрозы вновь залезть в карман налогоплательщика…

Прингель с энтузиазмом взялся за новое дело.

Переворошив груду литературы по этому вопросу, он стал искать специалиста, который мог бы прокомментировать самые противоречивые мнения, и кто-то из американских ученых порекомендовал ему встретиться с заместителем директора Института биологии в Нес-Ционе доктором Маркусом Клингбергом.

Спустя несколько дней Питер Прингель уже был в Израиле, где намеревался лично встретиться и переговорить с маститым ученым. Он без особого труда нашел телефоны его близких друзей и коллег, а затем и телефон самого Клингберга, но странное дело – как только он называл имя Маркуса Клингберга и говорил, что хочет с ним побеседовать, собеседники отказывались продолжать с ним разговор.

Жена доктора Клингберга Ванда сказала Прингелю, что ее муж сбежал из дома с молодой любовницей, а сейчас, кажется, лечится в какой-то психиатрической клинике за рубежом…

Чем дольше Питер Прингель разыскивал Маркуса Клингберга, тем больше усиливались его подозрения. В конце концов он решил, что лучше всего действовать напрямую, и направился в Институт биологии в Нес-Ционе. Оставив взятую напрокат машину на стоянке, Прингель подошел к будке охранника и протянул ему свои документы.

– Я хотел бы встретиться с кем-нибудь из руководителей института, – сказал он.

Охранник покрутил диск внутреннего телефона, с кем-то минут пять побеседовал на иврите, а затем ответил:

– К сожалению, вход посторонним на территорию института воспрещен. Вас просят покинуть прилегающий к нашему учреждению участок…

Когда, кусая губы от негодования, Питер Прингель вернулся в свою машину, он обнаружил, что ее… попросту обчистили.

Нет, золотой портсигар с инкрустацией из рубинов остался на месте, как и золотая ручка Паркер и еще ряд вещиц, стоивших не одну сотню долларов. Зато грабители «увели» его зарубежный паспорт и блокнот, в который он записывал все перипетии своих поисков Маркуса Клингберга.

– Должно быть, вы стали жертвой мелких воришек! – не моргнув глазом, сказал ему офицер израильской полиции, которому Прингель подал жалобу об ограблении.

– Интересные у вас тут мелкие воришки. Лежащий на виду в бардачке золотой портсигар для них действительно, видимо, слишком мелко – им подавай блокнот и документы! – огрызнулся Прингель.

Это ограбление только усилило зревшие в нем подозрения. Он позвонил в редакцию «Атлантик Ментали», сообщил, что отказывается продолжать журналистское расследование, и тут же сел отстукивать на машинке небольшую заметку в «Обсервер».

«Израильский институт скрывает тайны биологической войны», – отбил он заголовок.

Дальше Прингель начал писать о том, что биологический институт в Нес-Ционе является сверхсекретным учреждением, в котором, судя по той отрывочной информации, которую ему удалось раздобыть, ведутся разработки израильского химического и биологического оружия. Заместитель директора этого института Маркус Клингберг пропал бесследно около двух лет назад и, по всей видимости, попросту арестован израильскими спецслужбами по подозрению в шпионаже в пользу некой западной державы…

Заметка получилась небольшая, но поистине сенсационная: именно из нее мир впервые узнал, что Израиль располагает химическим и биологическим оружием.

Впрочем, для того, кто хотел это знать, открытые Прингелем тайны были секретом Полишинеля…

* * *

Прингель угадал: Авраам Маркус Клингберг был действительно арестован по обвинению в шпионаже в пользу СССР еще в январе 1983 года и с тех пор находился за решеткой. На суде, приговорившем его к 20 годам тюремного заключения, представители ШАБАКа и «Моссада» охарактеризовали Клингберга как «самого опасного и крупного советского шпиона за всю историю страны, нанесшего колоссальный урон ее безопасности»…Авраам Маркус Клингберг родился в 1915 году в Варшаве в ультрарелигиозной семье и, как все еврейские мальчики, в детстве посещал хедер[35]и Талмуд-Тору[36]. И так же, как многие еврейские мальчики того времени, подростком он оставляет веру своих отцов и дедов, поступает в обычную среднюю школу, с блеском заканчивает ее и сразу после получения аттестата зрелости становится студентом медицинского факультета Варшавского университета. В 1939 году, опять-таки, как тысячи его еврейских сверстников, студент Маркус Клингберг бежит на Восток, спасаясь от нацистов на территории СССР и оставляя за спиной всю свою так и не пожелавшую двинуться с места семью. Оказавшись в СССР, Клингберг пытается завершить медицинское образование в Минске, но в 1941 году начинается война, и он уходит добровольцем в Красную Армию. Какое-то время он находился на передовой, но вскоре был тяжело ранен в ногу.

Наверное, при желании Клингберг мог бы получить после такого ранения «белый билет», но он требует, чтобы его вернули в строй, и напоминает о своем незаконченном медицинском образовании…

Какое-то время капитан Маркус Клингберг работает в медслужбе, но затем его переводят в Москву, где он возобновляет учебу в мединституте и одновременно продолжает работать в военной медицине. На талантливого врача обращают внимание, его все чаще посылают в освобожденные от немцев города и села, где то и дело вспыхивают различные эпидемии, и вскоре за ним прочно закрепилась слава блестящего эпидемиолога.

В 1945 году, после окончания войны, Клингберг едет в родную Варшаву, чтобы узнать, что произошло с его семьей. Но он мог бы не ехать – все его близкие были сожжены в Треблинке. Зато в Варшаве он знакомится с Вандой, сумевшей чудом убежать из гетто и укрыться в одном из монастырей. Как и у Клингберга,

Катастрофа отобрала у Ванды всю ее семью, как и Клингберг, она в свое время училась на медицинском факультете…

Вскоре Ванда и Маркус отпраздновали свадьбу и, решив, что им нечего делать в Польше, перебрались в Швецию. Там, в Швеции, в 1947 году и родилась их дочь Сильвия, там их застала весть о возрождении еврейского государства…

Несмотря на протесты жены, мечтавшей поселиться в Штатах, Маркус Клингберг принимает решение перебраться в Израиль. Нет, не потому, что он был сионистом – просто в нем вдруг проснулся еврей, и он считал, что ради памяти своих погибших родителей он должен жить на еврейской земле.

В Израиле молодую пару принимают с распростертыми объятиями: молодой стране нужны врачи, а тем более эпидемиологи, так как прибывающие из разных стран новые репатрианты привозили с собой десятки различных заразных болезней и в лагерях для новых граждан страны то и дело вспыхивали эпидемии.

Клингберги поселились в Яффо – в доме, специально предназначенном для врачей, в котором царит совершенно особая атмосфера профессионального братства. Впрочем, атмосфера всеобщего братства вообще была необычайно характерна для Израиля 50-х годов…

Так как Маркус Клингберг прекрасно зарекомендовал себя с профессиональной точки зрения, его знакомят с профессором Эрнестом Давидом Бергманом, как раз приступившим к созданию института в Нес-Ционе.

Эрнест Давид Бергман, будучи близким другом Бен-Гуриона, сумел убедить Старика, что в будущей глобальной войне преимущество окажется у того, кто будет располагать всеми видами оружия массового поражения и одновременно средствами защиты от него. И Бен-Гурион поддерживает идею превращения созданного еще первым президентом страны Хаимом Вейцманом химико-биологического научного центра в мощный НИИ, где наряду с открытыми исследованиями будут вестись разработки, которые помогут Израилю обрести свое ядерное, химическое и биологическое оружие… И если еще до 1956 года институт находился под попечительством Тель-Авивского университета, а данные о его годовом бюджете публиковались в открытой прессе, то с 1956 года он переходит в непосредственное ведение главы правительства, и суммы его бюджета окутываются завесой тайны.

Известно лишь, что в институте шла напряженная работа в области вирусологии, токсикологии и эпидемиологии. Главой эпидемиологического отделения и был Маркус Клингберг. Постепенно институт превращался в небольшой научный городок, разрабатывавший десятки собственных проектов и выполнявший специальные заказы Пентагона.

В 1957 году к должности главы отделения в институте в Нес-Ционе и лектора в Тель-Авивском университете у Клингберга прибавилась еще одна: он стал главой комиссии по подтверждению дипломов врачей, прибывших из СССР и стран Восточной Европы; многие из них утверждали, что они потеряли документы об образовании…

А спустя какое-то время руководство института сообщило Маркусу Клингбергу, что хочет повысить его в должности и поднять ему зарплату, но для этого необходимо получить копии его документов об образовании. Клингберг ответил, что потерял все документы при переезде, но начальство настаивало…

* * *

В данной ситуации Клингбергу не оставалось ничего другого, кроме как обратиться в советское посольство с просьбой запросить его документы об образовании в Москве и в Минске.

Для сотрудников посольства визит Клингберга был подарком: они давно уже получили задание добыть информацию о деятельности института в Нес-Ционе и все оттягивали его выполнение.

А тут к ним собственной персоной заявляется один из ведущих сотрудников института! Вот только как его завербовать?!..

Ответ на поставленный вопрос подсказали пришедшие из Москвы документы: оказывается, Клингберг так и не закончил последний курс медицинского института и, следовательно, не имел права на звание врача…

– Ну что, Марк Абрамович? – сказал ему во время следующего визита один из сотрудников посольства. – Либо мы будем дружить, и тогда вы получите все необходимые документы, либо… оставим все так, как есть, и тогда вы – никто, врач-недоучка, самозванец! А ведь вам, насколько мне известно, прочат должность профессора!

И Клингберг согласился «дружить».

Что подвигло его к согласию на подобное сотрудничество? Только ли боязнь разоблачения в глазах коллег и крах карьеры? Те, кто знает Клингберга, утверждают, что это совсем не так. Он любил свою работу, но не стал бы цепляться за карьеру. Да и даже если бы ему грозило разоблачение, всеми годами своей предыдущей работы он доказал, что является прекрасным, высокопрофессиональным врачом и ученым…

Нет, все, видимо, было гораздо сложнее. Маркус Клингберг, с одной стороны, не мог не чувствовать благодарности по отношению к Советскому Союзу за то, что эта страна спасла его жизнь, дала возможность продолжить образование и, в принципе, способствовала его карьере (вспомним, что войну Клингберг закончил в чине майора медицинской службы и ему предлагали продолжить работу при ГРУ!).

С другой стороны, часто выезжая на научные конференции, Маркус Клингберг сблизился с тем кругом американских ученых, которые считали, что у США не должно быть монополии ни на один вид оружия массового поражения, что СССР играет важную роль в стабилизации политической ситуации в мире и т. д., то есть стояли на откровенно просоветских позициях.

И, видимо, именно эти соображения и взяли в конце концов верх в Маркусе Клингберге.

Во всяком случае, за свою работу в качестве шпиона он не получил ни копейки, ни цента, ни агоры. А работу проделал поистине огромную. После того как он согласился на «сотрудничество», Маркуса Клингберга обучили приемам фотографирования документов, прослушивания и всему тому, что должен знать разведчик. И в течение многих лет он передавал в СССР сверхсекретную информацию обо всем, что происходит в стенах его института, в котором работало к тому времени более 300 ученых. Таким образом, Советский Союз, а значит, и арабские страны, были в курсе того, каким химическим и биологическим оружием обладает Израиль и от каких видов аналогичного оружия он разработал эффективную защиту. А это означало, что в течение десятилетий… институт в Нес-Ционе работал зря.

Вот почему Маркуса Клингберга назвали самым опасным шпионом за всю историю страны, а ущерб, нанесенный им ее обороноспособности, был оценен в миллионы и миллионы долларов…

* * *

О том, что советская разведка в курсе всех новых разработок института в Нес-Ционе, ШАБАК начал подозревать еще в 60-е годы. В 70-е это стало ясно окончательно, и израильские спецслужбы решили во что бы то ни стало вычислить советского агента. Тогда-то один из коллег Маркуса Клингберга и указал на него как на потенциального шпиона. Более того, он выразил уверенность, что утечка информации идет через него и только через него.

Клингберг был вызван в ШАБАК, прошел проверку на детекторе лжи, которую выдержал с редкостным хладнокровием – проверка показала, что подозрения против него беспочвенны. Спустя несколько лет он снова был вызван на такую проверку – и снова вышел из нее чистый, как стеклышко.

Но в 1982 году, когда утечка информации стала нетерпимой, ШАБАК вновь решил заняться Клингбергом, подключив к этому делу и «Моссад».

Сотрудники «Моссада» установили круглосуточное наблюдение за Клингбергом и выяснили, что тот выехал на очередную научную конференцию в Швейцарию раньше, чем следовало, – по всей видимости, для того, чтобы встретиться там с советским резидентом. Наблюдение за рубежом подтвердило это предположение, но, тем не менее, спецслужбы не торопились с арестом Клингберга.

Теперь ШАБАК снял специальную квартиру, из которой круглосуточно следил за Клингбергом и прослушивал все его разговоры. Наконец, когда необходимые доказательства его вины были получены, прокуратура дала ордер на его арест – но только на 48 часов. Все попытки тогдашнего министра обороны Ариэля Шарона продлить этот срок закончились безрезультатно. И значит, нужно было придумать некий ход, который помог бы легко «расколоть» Маркуса Клингберга. И такой ход вроде бы был найден…

В начале 1983 года начальник советского отдела «Моссада» пришел к Клингбергу по очень важному, как он сказал, делу.

– Доктор Клингберг, – продолжил он, – вы, конечно, помните экологическую катастрофу в Милане, когда произошла утечка отравляющих веществ. Нечто подобное случилось в Малайзии. У нас нет с этой страной дипломатических отношений, но в некоторых областях мы сотрудничаем. И у вас есть возможность на месте понаблюдать за последствиями аналогичной катастрофы. Вы готовы туда поехать?

– Конечно, – откликнулся Клингберг.

А спустя день информация о несуществующей катастрофе в Малайзии была передана СССР… Теперь никаких сомнений не оставалось: Клингберг – предатель.

17 января он простился с женой, взял чемодан и вышел во двор своего дома на тель-авивской улице Ласков, где его уже ждала машина.

– Нам нужно еще раз заехать для последнего инструктажа, – сказал сидевший за рулем сотрудник ШАБАКа, и ничего не подозревавший Клингберг благодушно кивнул.

Но на квартире, куда они прибыли, Клингберга ждал отнюдь не инструктаж.

– Ты – предатель, дерьмо! – закричал полковник ШАБАКа Хаим Бен-Ами, швыряя чемодан Клингберга на пол…

– Подонок! – продолжал он, вываливая и швыряя в сторону лежащие в чемодане вещи Клингберга.

– Мы опаздываем на самолет! – спокойно заметил в этот момент Клингберг.

– Твой самолет полетит теперь только в одну сторону. Я жду от тебя признания, доказательства у нас есть… – продолжал свое психологическое давление Хаим Бен-Ами.

– Мы опаздываем на самолет! – продолжал твердить Клингберг.

А потом прервал возгласы Бен-Ами еще одним замечанием:

– Меня уже дважды проверяли на верность, и оба раза потом извинялись…

– Ну что ж, извинимся и в третий раз, если ошиблись, – уже спокойнее сказал Бен-Ами. -

Хотя, думаю, на этот раз извиняться нам не придется…

* * *

Поняв, что с наскока Клингберга не расколешь, Бен-Ами прибег к старой как мир игре в доброго и злого следователей. Сам он играл злого.

– Ты предатель, – говорил он Клингбергу на допросе. – Причем не просто предатель, а дважды предатель: ты предал свою страну и память своих покойных родителей…

«Добрый» следователь Йоси Гиноссар, естественно, всячески сочувствовал Клингбергу и говорил, что в его ситуации так поступил бы каждый, а теперь надо просто покаяться…

Закончилось это тем, что Клингберг стал подробно рассказывать Гиноссару о том, как до 1967 года он встречался с советскими резидентами в Израиле, а затем, после того как были разорваны дипломатические отношения между Израилем и СССР, организовывал такие встречи в ходе различных международных конференций…

Все остальное уже неинтересно: история содержания Клингберга в одиночке, его попытки самоубийства, его голодовки, тяжелая болезнь и выход на свободу изможденным, качающимся от слабости стариком в 1998 году.

Впрочем, был в этой истории еще один любопытный поворот: в 1988 году Клингберг едва не стал объектом тройного обмена. Согласно его идее, США должны были обменять Клингберга на Джонатана Полларда, а затем сменять его же на американских разведчиков, до сих пор сидящих в советских тюрьмах. Но Израиль в придачу к Клингбергу потребовал информацию о пропавшем штурмане Роне Араде[37], и сделка расстроилась.

Имя Маркуса Клингберга вновь мелькнуло в заголовках израильских газет летом 2007 года, накануне выхода в свет его мемуаров. Да, Клингберг, выпущенный из тюрьмы за несколько лет до окончания отведенного ему наказания под тем предлогом, что он является смертельно больным человеком, не только не умер в последующие 10 лет, но и уехал к дочери в Париж, где и написал мемуары, на которых неплохо заработал. В них 92-летний шпион, в частности, пишет, что израильская контрразведка, расследуя его деятельность, так и не узнала главного. Во-первых, следователи ШАБАКа так и не поняли, что он, Клингберг, был по большей части пусть и чрезвычайно ценным, но всего лишь поставщиком секретной информации. А подлинным резидентом советской разведки в Израиле в те смутные годы была… его жена Ванда. Но самое главное заключается в том, что, если верить мемуарам Клингберга, в 70-х годах ему с женой удалось завербовать для работы на СССР одного из самых крупных израильских ученых, лауреата Государственной премии Израиля. И информация, которую этот ученый поставлял в Москву, была даже ценнее, чем та, которую передавал Маркус Клингберг. В своих мемуарах Клингберг рассказывает, что этот ученый умудрялся получать разрешения на участие в научных конференциях, проходивших в СССР, уже после разрыва дипотношений между Москвой и Иерусалимом. Там он и передавал ГРУ добытую им информацию. При этом его каждый раз инструктировали в ШАБАКе о том, как себя вести, если его вдруг попытаются завербовать «гэбэшники». «Это было все равно, что инструктировать кота, как ему вести себя перед миской сметаны», – с усмешкой комментирует Клингберг. Имени этого ученого он в своих мемуарах, естественно, не называет. Ну, а о Ванде он позволил себе вспомнить только потому, что к моменту выхода мемуаров она уже покоилась на тель-авивском кладбище.Сам текст мемуаров Маркуса Клингберга свидетельствует о том, что он нисколько не раскаялся в своих деяниях и не испытывал никакого чувства вины перед Израилем. Впрочем, судя по всему, Клингберг вообще относился к людям, которые ни при каких обстоятельствах не меняют своих убеждений – похоже, с годами он лишь укрепился в мысли, что служил делу мира и содействовал предотвращению новой мировой войны.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.