Глава 6 СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ФРОНТА

Глава 6

СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ФРОНТА

17 апреля 1942 года (в этот день Гельмут Пабст сделал свое последнее завещание). Я вышел во второй половине дня набрать ольховых сережек и веток ивы с набухшими почками. Но потом пучок так и остался нетронутым на столе: был убит сержант Годовски. И снова я поймал себя на том, что опять за последние дни должен кого-то заменять. Это случилось позавчера. Однако в конечном счете я так и не поднимался на пост; мы переместили наблюдательный пункт на несколько сот метров вправо, и теперь я сижу на шатающемся помосте на ветках ели. Это на краю «сапога», рядом с хорошим блиндажом. Путь наверх хорошо замаскирован, он идет через овражек, где солнце уже основательно припекает. Талая вода бурным шумным потоком устремляется в Дершу, и зяблики и синицы оживились так, как будто уже лето.

Вчера я видел первую бабочку. В полдень сидел с ребятами из пехоты на стволе поваленного дерева в овраге, вытянувшись на солнце. Но по утрам земля еще сильно промерзает, так что легко шагать по остаткам заснеженных полей. По крайней мере когда этим утром я вышел на улицу в пять часов, то даже не промочил ног. Это так же приятно, как солнце и бабочка, не говоря уже о муравьях, которых теперь находишь в штанах вместо вшей…

Теперь они все ушли, мои старые друзья из шестой роты. Сержант Виссиг, неутомимый сержант из штаба роты; Вайсске, военный санитар; Фрелих, телефонист; сержант Рот, приятель, с которым я часто грелся на солнце; Хайнце, молодой штаб-сержант; и, наконец, неугомонный Август. Как много чудесных (и как много ужасных) часов мы провели вместе!

Что за прощальная вечеринка! У нас был большой неучтенный запас боеприпасов, легкие и тяжелые минометы и некоторое количество «лишних» пулеметов. Так что в ночь на 19-е мы дали прощальный салют, который был большой забавой. Русские уже были отогнаны в течение дня нашей артиллерией: 42 залпа по Л., 49 по Д., 60 по Ш. и 40 по району вокруг Н.

Был такой грохот с перекатами по фронту, что наверху на нашем помосте на ветвях дерева мы перескакивали с одной ноги на другую. К самому вечеру Август исполнил «салют-сюрприз» по П. из своего миномета, маленький личный фейерверк из пятидесяти выстрелов. После этого мой собственный миномет вносил свой вклад в «шоу» каждые полчаса. Когда пробило полночь, начали строчить пулеметы, и весь фронт пришел в движение. Зазвонили телефоны: «Что там происходит? Иван атакует?» – «Да нет – отвечали мы, – прощальный салют…» Мы, в свою очередь, разразились смехом.

Пополнение прибыло вечером – саперы. Первым, кто пришел ко мне, был не кто иной, как Янсен, старый знакомый из Дауласа. Со своим отделением он вступил во владение землянкой у моего наблюдательного поста на дереве. Следующим, кого я встретил в штабной роте, был Ферди Кейп из Франкфурта, с которым я делюсь тысячами воспоминаний о днях, проведенных в молодежном движении. Ферди и я направились с нашими людьми в одну землянку. Около полуночи приличный ком земли упал ему на живот, и утром мы стали укреплять стенки. Август дал мне русский пистолет-пулемет в качестве прощального подарка. Это была чудовищная штука, семьдесят два заряда в магазине, сделана по американскому образцу[6]. Мы набрали боеприпасов для него в лесу, где все, что нам было нужно, валялось просто так.

Еще одна рота прибыла в мой сектор, численностью в шестьдесят восемь человек. В последние несколько дней я только и делал, что показывал пехотные позиции, объяснял особенности местности командующему и командирам рот, указывал нашу систему заграждений и радиус обстрела новых минометов. Мы достали самоходное орудие, которое при шести зарядах и попутном ветре может достать до Ш. Иваны становятся более наглыми из-за недостатка опыта у нашего пополнения, но скоро мы опять его обуздаем.

Наш русский Василь хорошо ладит с батареей. Мы подобрали его вместе с тринадцатью его товарищами в Калинине. Они остались в лагере для военнопленных, не желая больше находиться в Красной армии. Мы взяли их всех с собой, и они в течение всей зимы помогали нам доставать лошадей. Но Василь был особенно активен и привязан к нам. За это ему было выдано специальное рекомендательное письмо от батареи, и с фуражным транспортом он был направлен по дороге в Берлин. Раньше он был трактористом; теперь будет помогать делать танки. Но Василь говорит, что на самом деле он не хочет ехать в Германию, а хочет остаться при батарее.

Когда в половине пятого этим утром я брел на наблюдательный пункт, лес опять стал белым, и деревья окутала пелена падающего снега. Но к десяти от болота под лучами солнца уже поднимался пар, и когда я проходил под сучьями, с которых капала вода, то был весь забрызган блестящими каплями воды.

Ночи становятся беспокойными. Участились артобстрелы. Минометы, полевые и противотанковые орудия обдают нас грязью, обсыпают древесными щепками и создают шум. В промежутках ночь «скрашивают» пулеметная стрельба и очереди молниеносных трассирующих снарядов. Прелюдия Первомая.

Вчера мы уже слышали, как они распевали в своих землянках в П. Завывал граммофон, ветер доносил обрывки пропагандистских речей. Товарищ Сталин выдал водку, да здравствует товарищ Сталин! Да здравствует Красная армия!

Наши же стоят на посту трезвыми.

В 23.00 я пошел спать. В 3.00 я снова пошел на НП. Меня все время будил телефон. Ночь была ясной, светила луна. Пулеметные очереди раздавались по лесу, а ручные гранаты взрывались с резким грохотом. Изморозь на траве хрустела под ногами. В лужах и выбоинах на заболоченной тропе сверкал лед.

Враг атаковал сектор слева, пытаясь отрезать наш плацдарм за маленькой речкой. Телефон прожужжал два раза. Наблюдатель. Линия стала оживать; торопливые разговоры, донесения и запросы. Управление огнем. Позади нас скорострельные орудия открыли огонь снарядами, вычерчивающими крутую дугу в ночи и завершающими свой полет резкими разрывами. Затем спустя какое-то время стало тихо.

Я вышел наружу. Далеко справа грохотала артиллерийская канонада. Некоторые дома в Г. горели. На полосе травы перед нашей системой заграждения несколько кустов едва различались при лунном свете. Часовой у пулемета стоял молча и неподвижно, как будто часть ландшафта.

Но тишина была обманчива. Неожиданно опять ухнул коварный миномет и завыли его стремительные снаряды. Человек у пулемета отвел назад рукоятку затвора и выпускал очередь за очередью. В то же самое время тяжелая артиллерия пристреливалась к нашим артиллерийским позициям. Одна из наших батарей ответила. Слева на краю леса гранатами уничтожали вражеский дозор. Если они полагают, что идут в наступление, пусть только сунутся, думал я. Но они не собирались этого делать. Об этом можно было судить по паузам между звучанием этой «музыки». Не было никакого ее нарастания, обычно предшествующего атаке, усиления плотности огня, чтобы противник ушел в укрытие и чтобы ослабить его моральный дух.

Мы залегли и были настороже, но знали, что он не пойдет. Мы лежали там, наблюдая, как небо на востоке стало красным на фоне светло-бирюзового цвета ночи, изменяющегося в нежный бело-голубой, пока наконец солнце не взошло громадным огненным шаром над холмами. Теперь только медь трассирующих пуль и снарядов время от времени носится взад-вперед по небу, как в игре.

Я записал события в ночь с 1 на 2 мая. Мы все еще в состоянии повышенной боеготовности. Я сижу в землянке и пишу всю ночь. Сбоку у меня в дыру в облицовке стенки вставлен кусок дерева, на котором прилеплена свеча. Тут же висят две репродукции: «Сад Эдема» работы рейнского мастера и «Полет в Египет» Ганса Бальдунга. Некоторые люди могут быть удивлены тем, что мой голос всегда звучит так бодро и энергично, когда я отвечаю на телефонные звонки – а это случается довольно часто. «Сейчас направляются вперед в овраг для постановки мин; смотрите, не стреляйте!» – «Вражеский дозор передвигается слева. Мы идем за ними; доложим, как только вернемся». И так продолжается все время. Однако в 6.15 утра я, конечно, отвечал ворчливо. Я проспал всего только четверть часа, когда последовал звонок: «Танки продвигаются с восточной стороны П. Вы их засекли?» Пошли вы к черту со своими танками, подумал я про себя в сердцах. А в трубку сказал: «Так точно» – и снова улегся спать; я даже не проверил сообщение, потому что мне было совершенно ясно, что это орудийный тягач. И даже если бы это был танк, что с того? До тех пор, пока он не достигнет оврага, я ничего не смогу с этим поделать, а если ему удалось бы пройти к нашей позиции, все равно было бы слишком поздно. Ну его к черту, этот «танк».

Танк! Подумать только! Что бы это ему понадобилось делать одному в лесу? Если танк хочет поиграть с нами, пусть попробует. Для подобного рода случаев у нас всегда наготове снаряды, не говоря уже о специальных минах. Пусть только подойдут! Если вы готовы к опасности, она теряет свою остроту. Так же и с любой другой опасностью. Вот почему, как я думаю, самое безопасное место – в действующих на передовой войсках. Линия фронта – территория, принадлежащая солдату. Там нет партизан; ни один случайный штатский не осмелится приблизиться к ней, он будет подстрелен, как только его заметят. Все остальное ясно. Я знаю, что меня ожидает. Я могу действовать соответственно. Бывают уловки, но неизвестных уловок нет. Это делает линию фронта самой чистой из всех зон. Так же и в других отношениях.

Ночи стоят холодные. Земля снова промерзла. Снежные метели метут сквозь меняющийся свет. Но если стрельнешь из пистолета в березу, брызнет сок; его капли падают с ветвей, когда снаряд выбивает щепки из верхушек деревьев. Я считаю березу важным деревом.

Когда читаю письма из дома, кажется, будто люди там считают, что думать об этом лете и о второй зиме невыносимо. Это не невыносимо. Чья-то душа потеряет немного больше своей силы для воспарения. Мы станем более серьезными и более жесткими, отдаленными от всего светлого. Но на сером фоне существования наши сны стали такими яркими, какими не были никогда прежде, потерянная юность является нам в сияющей красоте, затмевая все.

Соседняя с нашей батарея выдвинулась и была отведена куда-то еще. Мы повернули стволы наших орудий. НП и наш наблюдательный пункт левого фланга теперь справа, но мой старый наблюдательный пункт напротив П. остается все там же. Старый НП «Красный» держится, оказывая упорное сопротивление; такое впечатление, будто он – центр всего. Я сменил одного из наблюдателей десятой батареи.

Мы отправились в два часа ночи, когда на востоке уже появилась полоска света. Было еще достаточно много снега, чтобы на его фоне отображались силуэты людей и лошадей. Мы молча трусили легкой рысью по дороге, запорошенной новым снегом, скакали через лес и холмы к фронту. Нам повстречались люди одного из наших отрядов на маленькой подводе; они схватились было за оружие, но сняли пальцы с курков с облегчением, когда мы поравнялись с ними.

Были еще сумерки, когда мы остановились у первых конюшен Н. Я отослал назад лошадей, засвистели первые пули, и мы продолжали идти пешком. Прошли через траншеи коммуникаций, через провода и обломки командного пункта роты.

Н. расположен довольно низко, по берегу реки Дерша. Он хорошо просматривается со всех сторон. Противоположный берег, где виднеются остатки сгоревших домов пункта И., – несколько выше. Слева находится П., который мне так хорошо известен; теперь я имею ясное представление о том, как он выглядит сзади и с любой другой стороны. Не многое осталось от Н., но хороший вид открывается с чердака одного из двух оставшихся домов, а наша землянка прекрасно замаскирована в руинах другого.

Фронт продолжает свое странное существование. Слышны гром, и грохот, и хлопки, снаряды со свистом пролетают в воздухе, рикошетя и взрываясь. Вспышки вздымаются к небу, белые и красные, и на мгновение доски и деревянные настилы стали четко видны в ослепительно белом мерцающем свете, давая возможность сделать несколько быстрых шагов и прыжок. Затем ночь стала еще темней, и опять пробираешься через мокрые скользкие траншеи. Траншеи тянутся влево и вправо так далеко, как только можно себе представить, и в ночи иногда ощущаешь всю протяженность огромного фронта.

Землянка семи футов в ширину и десяти с половиной в длину. Штаб-сержант фон Ховен из Алленштейна; Штраус, гордый двадцатиоднолетний отец из Хегау; Пфайль, высокий, с детским лицом учащийся из Марбурга; Лицон, жадный силезец; Онишке, унтер-офицер из Кенигсберга; и я сам, юрист из Франкфурта.

Мы разбились на две тройки – передовые наблюдатели гаубичной батареи и нескольких тяжелых пехотных орудий. Пока одна тройка лежит на своих койках, в распоряжении других все помещение. Вы можете подумать, в таких обстоятельствах могут возникать ссоры или даже произойти приличный скандал? Однако, наоборот, в землянке поддерживается порядок благодаря общей доброй воле, дружелюбной терпимости и неиссякаемому доброму юмору, и все это вносит проблеск жизнерадостности в самую неприятную ситуацию. Если кто-нибудь хочет помыться в крошечном закутке между плитой и дверью, придвигаем стол в пространство между койками и один человек все равно может сидеть за столом. Другие остаются на койках. Когда трое из нас едят, остальные сидят на дощатых кроватях и смотрят на них.

Мы называем землянку «подводная лодка», потому что она такая же аккуратная. И жизнь в ней проходит не как-нибудь: в ней все идет хорошо – потому что всегда услышишь шутку и постоянно звучит смех. Это действует, потому что восточные пруссы, гессенцы, силезцы и алеманы – хорошие ребята. Все они – члены одной семьи, и все проявляют силу воли для того, чтобы облегчить жизнь.

Мы живем одной жизнью, не столько в смысле ее опасности (о чем мы едва ли говорим всерьез), но в более общечеловеческих вещах. Эти последние проявили себя вечером, когда Штраус показывал фотографию своего ребенка, а Онишке – фото жены. Другие знают, что такого рода вещи святы и неприкосновенны. Не имеет значения, насколько грубоватым может быть человек, тут он становится спокойным и серьезным. Наверное, это потому, что в голове у каждого образ любимой женщины и родного дома, который он покинул так давно и куда страстно желал бы вернуться в один невероятный день, который наступит не скоро…

Как только забрезжил рассвет, мы нанесли удар по пулеметной огневой точке, простреливавшей продольным огнем всю долину. В то время как снаряды тяжелого пехотного орудия и трех тяжелых минометов интенсивным огнем обстреливали эту точку, трассирующие пули нашего пулемета попадали прямо в амбразуры других неприятельских позиций. При втором разрыве снаряда за ним последовала вспышка; при третьем качнулась фигура человека. Все это продолжалось всего несколько минут – прекрасный образец взаимодействия. Потом все угомонилось на некоторое время. Стало так тихо, что было слышно, как комья земли падают в реку.

С пяти часов и до девяти я спал. Затем трое из нас перешли в новую землянку, которую освободила команда передового наблюдения одиннадцатой батареи. Мы ее подмели, обжили и теперь от нечего делать слонялись по окопу. Во второй половине дня я сделал небольшую пристрелку. Сейчас 22.00, и опустилась ночь. Двое моих солдат пошли за фуражом. Я буду рад, когда они вернутся: примерно в это время противник открывает огонь прямой наводкой.

Ночью я ходил с Лицоном за водой. Колодец только один. Днем невозможно к нему приблизиться, и даже ночью иван уделяет ему особое внимание. При первой попытке достать воды мое ведро утонуло. Было небольшое подергивание и всплеск, и пропал важный атрибут утвари. При второй попытке веревка запуталась на вороте. Это уже плохо, нам нужно было с этим что-то делать, иначе этой ночью мы останемся без воды. Лицон стучал, наполовину опустившись в сруб, ругаясь, как барочник. Он поносил нашу детскую баню, воду и все остальное. Каждый раз, едва вверху появляется вспышка, мы замираем. Но наконец все же дело сделано. Когда мы опять оказались в окопе, Лицон глубоко вздохнул. Посмотрели на часы: мы отсутствовали полтора часа.

Вечер тихий, ветер с дождем в сочетании с зеленью сельской местности. Русские дети прибили деревяшку между двух деревьев и привязали к ней веревку. Получились качели. Они качались весь день. Их крики и смех заполнили деревенскую улицу. Дети босоноги, одеты в лохмотья, все в грязи; но они счастливы и здоровы. Вплоть до вечера кто-нибудь из наших парней может включиться в игру и помочь Ване или Тане раскачаться еще выше. Наши солдаты сидят на пороге, играя на губных гармошках и напевая в ночи: «В землянках, на скалах…» Позднее в темноте тут и там видны только огоньки сигарет.

Мартин, этнолог, ставший теперь пехотным лейтенантом, рассказал мне в письме, что ему большое удовольствие доставляет управлять семью деревнями, пытаясь возродить сельское хозяйство. Он говорит, что ему нравилось бы это еще больше, если бы он не был уверен в том, что его опять пошлют на другую работу.

Это верно, что мы ненавидим эту страну и сражаемся с ней; она принесла нам страдания и тоску по дому. Но она также и прекрасна – полна прелести и неведомых сокровищ.

НП расположен у железнодорожной линии. Землянка встроена сбоку от насыпи, потрепанной непогодой, тяжелой, как альпийская шапка, и громадной, как танцевальный зал. Это странное строение. Я взобрался на насыпь и прошел вверх до наблюдательного пункта по деревянному настилу. Тут болото, дикая местность во всем ее великолепии, и омут с теплой коричневой жижей, где мириады комаров, размножающихся при солнечном свете. Там есть несколько блестящих ольховых деревьев, которые мы бросили в болото, чтобы соорудить небольшую гать. Потом там есть огромный муравейник и пара воронок от снарядов, мимо которых проходишь, перед тем как войти на платформу на дереве, которая с жалобным скрипом качается на ветру. Маленькая пилотка торчит, прячась среди верхушек трех елок; вы отдаетесь этому раскачиванию и слушаете кукушку. У елей уже появились крошечные кроваво-красные шишки, которые пробиваются среди зелени.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.