XXI Конец королевства

XXI

Конец королевства

Короны есть, но нет голов,

Чтоб под короной ум блистал.

О славе дедовских гербов

Маркиз иль князь радеть не стал.

А у баронов при дворах

Я бы от голода зачах:

Хоть богатеет феодал,

Пустеет пиршественный зал.[24]

Бертран де Борн

Это случилось в один из первых дней апреля — любимого месяца трубадуров, любимого из-за того, что ночи тогда коротки, а воздух легок, ветки начинают набухать от соков, а почки распускаются всеми обещаниями весны.

У дверей аббатства Фонтевро появился гонец. После его слов вдоль стен и галерей послышались торопливые шаги, а в храме, где шла служба после заутрени, голоса поющих монахинь словно подернулись печалью: король Ричард умирает, он послал за матерью, королевой Алиенорой.

Она собралась мгновенно, как и во всех случаях, когда ей приходилось действовать. «Быстрее ветра», по словам современных ей летописцев, она преодолела расстояние, отделявшее Фонтевро от маленького городка Шалю, где ждал ее умирающий сын. Наверное, она поднялась по Вьенне — в те времена путешествовать по воде можно было с большей скоростью, чем по дорогам; в любом случае — утром шестого апреля она была рядом с Ричардом и успела выслушать последнюю волю любимого сына и принять его последний вздох.

Причиной этой трагедии было непредвиденное происшествие — за несколько недель до того крестьянин, вспахивавший свое поле в окрестностях Шалюса, нашел удивительную вещь: нечто вроде заалтарного украшения из литого золота, на котором, как рассказывали, можно было увидеть изображения императора, сидящего рядом с женой, и его сыновей и дочерей; все фигуры были удивительно тонко проработаны. Честный крестьянин отнес находку своему сеньору, графу Эмару Лиможскому. Король, узнав об этом, тотчас потребовал свою долю, причитавшуюся ему как сюзерену. Но, поскольку граф Лиможский остался глух к его словам и поскольку Ричард подозревал графа в том, что он перешел на сторону короля Франции и жаждет независимости, на которую не имеет права, то, разъярившись, король Англии начал осаду замка Шалю. Мир обрекал на бездействие наемников, недавно завербованных им для борьбы против Филиппа: гасконцев, которыми командовал прославленный командир по имени Меркадье.

Вечером того же дня, в который была начата осада, 25 марта 1199 г., Ричард, после ужина, отправился проверять работу своих саперов, которые начали подрывать основание укреплений. Внезапно в воздухе прозвенела стрела, выпушенная с верхних зубцов кем-то, кто, по всей видимости, умел метко целиться: она попала королю в плечо. Но что такое стрела для короля Ричарда, о котором, когда он был в Святой Земле, говорили, что он возвращался из боя похожим на клубок ниток, утыканный булавками? Тем не менее, когда, вернувшись в свою палатку, он захотел, чтобы стрелу извлекли, оказалось, что она крепко засела в спине, пробив ее до самого позвоночника. При свете фонаря «хирург» из людей Меркадье принялся отважно кромсать тело короля, стонавшего от боли, распростершись на своей постели; но несмотря на все усилия лекаря, кусок железа остался в ране. Но Ричард не пожелал считаться с этим. Неспособный ни справиться с собой, ни усидеть на месте, он продолжал вести обычный образ жизни: разгульный образ жизни любителя удовольствий, привыкшего к пряным блюдам и хорошим винам и услаждающего свои ночи обществом красивых пуатевинских девушек. Рана воспалилась, начался жар, и через несколько дней никакой надежды на исцеление короля не осталось.

Вот тогда Ричард и попросил привезти мать. Аббат Тюрпене вызвался сопровождать ее; перед отъездом она поручила настоятельнице Фонтевро, Матильде, известить о случившемся Беренгарию и Иоанна Безземельного.

При Ричарде был его капеллан, Милон, аббат Пенский, чье аббатство он восстановил; в привычках Ричарда было щедро помогать всем религиозным учреждениям, и, несмотря на все его заблуждения и безудержные страсти, он никогда не переставал ходить в церковь. Теперь, перед лицом смерти, этот необузданный человек, познавший все виды распутства и даже все пороки, проявил удивительное спокойствие. Он исповедовался во всех своих грехах и попросил причастить его Телом и Кровью Христовой, — он не осмеливался получать причастие со времен своего возвращения из Святой Земли, потому что не мог победить ненависть, которую испытывал к королю Филиппу. Но теперь всякая ненависть угасла. Ричард простил короля Франции, простил своего убийцу, которого призвал к себе в палатку и которому даровал жизнь. Он раскаивался в том, что нарушил перемирие во время поста, приказав штурмовать замок, и объявил, что в наказание за свои непомерные грехи готов оставаться в Чистилище до дня Страшного Суда. К вечеру он скончался на руках у матери, попросив перед смертью похоронить его сердце в Руанском соборе, а тело — в аббатстве Фонтевро.

И вот уже по дорогам во все стороны скачут гонцы, чтобы известить близких короля. Один из этих вестников, посланный в Нормандию, направлялся в Бодрей, где находился Вильгельм Маршал. Это было накануне Вербного воскресенья; Вильгельм собирался лечь спать, когда ему сообщили о появлении гонца с роковой вестью. Снова одевшись, он тотчас отправился в Нотр-Дам-де-Пре, где жил тогда архиепископ Кентерберийский Губерт Вальтер. Его тоже только что известили о болезни короля.

— Понимаю, — воскликнул архиепископ, увидев гостя в столь поздний час, — понимаю, что привело вас: король умер. На что нам теперь надеяться? Не на что, потому что кроме него я не вижу ни одного человека, способного защитить королевство. Я готовлюсь увидеть, как французы на нас нападут и никто не сможет оказать им сопротивления.

— Следовало бы, — сказал Маршал, — как можно скорее выбрать ему преемника.

— На мой взгляд, — ответил архиепископ, — мы должны остановить свой выбор на Артуре Бретонском.

— Нет, это был бы неудачный выбор, — возразил Маршал. — У Артура всегда были плохие советники, он нрава гордого и недоверчивого. Если мы поставим его королем, он навлечет на нас неприятности, поскольку не любит англичан. Давайте посмотрим на графа Иоанна. По совести сказать, это наиболее близкий наследник земель своего отца и своего брата.

— Маршал, — спросил архиепископ, — вам этого хочется?

— Да, это его право. Сын ближе к земле своего отца, чем племянник.

— Маршал, будет так, как вы пожелали, но говорю вам: никогда и ни в чем вам не придется так раскаиваться, как в этом поступке.

— Пусть будет так, но я остаюсь при своем мнении.

* * *

Тем временем, на следующий день, в Вербное воскресенье, 11 апреля 1199 г., Алиенора вернулась в Фонтевро, чтобы отдать сыну последний долг. Гуго, святой епископ Линкольнский, пропел над ним заупокойную мессу, ему помогали епископы Пуатье и Анжера; рядом с королевой были аббат Тюрпене, Лука, который ни на минуту не оставлял ее во время поездки, и Петр Милон, аббат Пенский, который причащал ее сына перед смертью.

Для Алиеноры смерть Ричарда означала крушение всех надежд. Любимый сын ушел в расцвете лет, в сорок один год, не оставив наследника. Он никогда особенно не считался с королевой Беренгарией, но, пока он был жив, можно было надеяться, что рано или поздно у них родится ребенок, который обеспечит будущее династии Плантагенетов. Этого не случилось, нет — жестокая судьба преследовала королевство. Не сбылись ли зловещие предсказания, тяготевшие над анжуйским родом? Пять сыновей — и из всех пятерых в живых остался лишь последний, легкомысленное создание, слабое и ненадежное, способное на что угодно, кроме того, чтобы достойно носить корону. Приходила ли Алиеноре в голову мысль оставить его наедине с самим собой и своими подданными и еще больше затвориться в уединении Фонтевро? Могла ли она еще энергично и с пользой действовать в свои семьдесят семь лет, не лучше ли было теперь, когда у нее был отнят смысл жизни, окончательно удалиться от мира? Если такая мысль ее и посещала, Алиенора, несомненно, отогнала ее, как худшее из искушений. Смерть Ричарда поразила ее в самое сердце, но жестокий удар одновременно пробудил в ней разум королевы, ее второй натуры, и, похоже, тем более сильный, что отныне ею руководило не честолюбие. Надо было поддержать, передать дальше то, что существовало прежде; вот в чем заключалась роль женщины — и для того, чтобы исполнить эту роль, ей следовало действовать, найти верное на то время решение, предусмотреть, если потребуется, завтрашний день; ни возраст, ни усталость, ни огромное горе, свалившееся на нее в старости, не могли заставить Алиенору отказаться от этого.

В тот самый день, когда она присутствовала на торжественных похоронах сына, Алиенора сделала Фонтевро еще один дар — «ради упокоения души ее дражайшего господина, короля Ричарда» — надо сказать, что в написанных ею грамотах Ричард всегда остается carissimum, «дражайшим», тогда как Иоанн именуется всего лишь dilectum[25] — обычный термин, простая формула вежливости. Так вот, для того, чтобы любимый сын мог раньше, благодаря молитвам монахинь, добиться Божьего прощения, — именно это было сказано в грамоте, — она дарит им сто анжуйских ливров в год, и эти деньги предназначаются монахиням на одежду.

В ближайшие дни за этим последовало множество даров и пожертвований того же рода: аббатству Нотр-Дам в Тюрпене Алиенора подарила пруд в Ланже, сообщив в документе, что «она присутствовала при кончине своего дражайшего сына, короля, который, после Бога, во всем полагался на нее, и что она хочет, чтобы его воля была исполнена. Она будет следить за этим с материнской заботой и особенно рассчитывает на помощь аббата (Луки), присутствовавшего, говорит она, при болезни и кончине ее дорогого сына, короля, и более кого-либо другого принимавшего участие в этих событиях». Приближенные ее сына были осыпаны благодеяниями. Адам, повар короля, и Жанна, его жена, получили разнообразную собственность в Англии, кроме того, были подтверждены те дары, которые они получили от «ее дражайшего сына, Ричарда, — да упокоится его душа навеки с миром»: его кравчий Ингеран (Ангерран) получил деревню в Англии, и мы еще много раз впоследствии увидим, как в составленных Алиенорой документах будут появляться таким образом имена слуг Ричарда, — как, например, некоего Рено де Марена, которому она пожаловала пекарню в Пуатье «за верную службу нам и нашему доброй памяти сыну, королю Ричарду». То же было и с Роже (еще один повар), Генрихом Берневалем, или со старой Агатой, воспитательницей королевских детей, которая получила манор в Девоншире.

Но никакие знаки признательности и привязанности в память прошлого не мешали ей отныне отдавать всю свою энергию настоящему и будущему королевства. В ближайшие после смерти Ричарда дни в Фонтевро появилась целая толпа высокопоставленных лиц, в числе которых был папский легат, Петр Капуанский, явившийся выразить королеве свои соболезнования; были здесь и ее близкие, в том числе — королева Беренгария и Матильда Саксонская, внучка Алиеноры, ставшая в браке графиней Першской. Наконец, прибыл и сам Иоанн Безземельный. В момент кончины брата он находился в Бретани, и его обвиняли в том, что он готовит против короля заговор; но, узнав о смерти Ричарда, Иоанн оставил свои темные замыслы и поспешил в Шинон, где находилась казна английских королей на континенте; сенешал Анжу, Роберт де Торнхейм, без колебаний ее ему отдал, но далеко не все слуги покойного короля, а тем более — крупные феодалы, были склонны проявить такую же любезность. Иоанн направлялся к Анжер, когда, проезжая через Бофор-ла-Валле, узнал, что город и замок были сданы анжуйским сеньором, Гильомом де Рошем, Констанции Бретонской и ее сыну Артуру, который претендовал на то, чтобы стать преемником Ричарда. Это было первым ударом, нанесенным по целостности королевства, первым вызовом, брошенным Иоанну Безземельному. Надо было действовать без промедления. Меркадье, командир отряда, все еще был там со своими гасконцами; его послали в Анжу, приказав освободить город, в то время как Иоанн, попутно закрепив за собой обладание Маном, поспешил в Нормандию, где 25 апреля опоясался мечом и получил корону из золотых роз, которую издавна носили нормандские герцоги. Тем временем Губерт Вальтер и Вильгельм Маршал отправились в Англию готовить коронацию, которая должна была состояться в праздник Вознесения, 27 мая.

Между тем, сама Алиенора предприняла головокружительную поездку по своим пуатевинским и аквитанским владениям. Мы видим, как она поочередно посещает Луден, где оказалась 29 апреля, Пуатье — четвертого мая, на следующий день, пятого мая, она была уже в Монтрее-Боннене, затем последовали Ньор, Андильи, Ла-Рошель, Сен-Жан-дАнжели, Сент, и, наконец, первого июля она была в Бордо, а четвертого — в Сулаке. Как замечает Е.-Р. Лабанд, эта скорость перемещения говорит не только о невероятной силе воли Алиеноры, сумевшей победить усталость и повинующейся лишь своему стремлению сохранить в королевстве Плантагенетов все то, что еще можно спасти, — но также и о «превосходном состоянии дорог и великолепно организованной смене лошадей в ее владениях». Можно себе представить, что целый мир воспоминаний окружил королеву, когда она вот так, пятьдесят лет спустя, проезжала через прекрасный край, по которому так часто путешествовала в молодости. Наверное, ее проницательный взгляд оценивал перемены, происшедшие за эти полвека, потому что перемены в стране тогда были в самом разгаре. Если война постоянно разоряла границы Мана и некоторых местностей в Анжу и Нормандии, то на востоке Франции, от Пуату до Пиренеев, царили нерушимый мир и безоблачное процветание. Водяные мельницы, которых в начале века насчитывались единицы, теперь стояли на реках сотнями. И гидравлическая сила служила не только для того, чтобы приводить в движение жернова, перемалывающие пшеницу или растирающие горчичные зерна, она раздувала мехи и поднимала молоты в кузницах, растирала корье и красящие вещества, например, вайду[26], варила пиво, трепала коноплю, валяла сукно, и даже заставляла работать токарные станки и пилы плотников. Таким образом, многие работы, которые прежде выполняла рука человека, теперь совершались благодаря движущей силе потока воды, к большой выгоде для народа. Как всегда, расцвет выражался в активной строительной деятельности. Повсюду растут своды с угловыми арками — величайшее изобретение той эпохи. Смелость аббата Сугерия, проявленная им в те времена, когда он строил свою монастырскую церковь в Сен-Дени, подтолкнула других, и новые церкви росли все выше, становились все светлее; стены отважно вздымались ввысь, и никогда еще камень не казался таким легким и податливым. Правители во владениях Плантагенетов сумели показать пример. Они щедро одаривали монастыри. Они не только заново отстроили кафедральный собор в Пуатье и герцогский дворец, не только возвели множество военных построек, как в Анжере и Шато-Гайяре, но на их счету был теперь и рынок в Сомюре, и мост через Вьенну в Шиноне, и такие искусственные сооружения, как плотина в Пон-де-Се, предназначенная для того, чтобы упорядочить течение Майенны, и немало больниц, а иногда и целые города, как тот город, который Ричард построил в Сен-Реми-де-ла-Э, на Крезе, или новый город, который вырос рядом с Шато-Гайяром. На востоке Франции строители показывали себя весьма искусными мастерами, и некий метр Изамбер, преподававший при кафедральном соборе в Сенте, двумя годами позже будет восстанавливать большой Лондонский мост.

Наверное, это и было самой поразительной особенностью той эпохи: экономическое развитие, подъем городов и, параллельно с этим, понимание ценности деревень. Население росло все быстрее, непрерывно увеличиваясь, и так же непрерывно люди старались как можно лучше использовать природные ресурсы: распахивали новые земли, развивали овцеводство, занимались лесами. И, наверное, теперь, по прошествии веков, самым поразительным нам покажется то, что в это время во множестве появляются новые города: вместо того, чтобы позволить уже существующим городам непомерно разрастаться, создают новые. И они возникают повсюду, осуществляя гармоничную связь между городом и деревней, вместо того чтобы увеличивать диспропорцию, создающую переполненные города и заброшенные деревни.

Это присутствие города, чьи стены соперничали со стенами замков, — главный признак времени. И это не ускользнуло от понимания Алиеноры. Как правило, для того, чтобы ясно судить об эпохе, требуется некоторый промежуток времени. Но здесь мы с удивлением замечаем, как мудро эта женщина жила в своем времени и каким критическим взглядом она умела видеть его силовые линии. Что мы наблюдаем в ходе этой поездки, которую она совершила по своим владениям? Конечно, королева не пренебрегает и своими феодальными обязанностями: она по пути восстанавливает справедливость там, где были ущемлены чьи-то права; она возвращает монахиням из Сен-Круа де Монтрей леса, которые у них отобрали для охоты; она улаживает распри; ей даже выпал случай произвести обмен сюзеренными правами, потому что она отдала Тальмон сеньору Раулю де Молеону с тем, чтобы он взамен отказался от всех своих притязаний на Ла-Рошель; она подтверждает, в соответствии с обычаем, пожертвования в пользу монастырей: в Монтьерневе, в Сент-Этроп в Сенте, в Ла Сов и Сент-Круа в Бордо. Но главным образом, и в этом заключается самое поразительное, она повсюду раздает уставы коммуны и освобождает горожан от установленных ранее повинностей по отношению к их сеньорам. Все крупнейшие города, один за другим, получают таким образом вольности, которыми граждане коммун очень дорожат, и Алиенора лично присутствует при избрании первого мэра Ла-Рошели — км стал Гильом де Монмирай. О чем она могла думать в тот момент, когда соглашалась на коммуну в Пуатье — она, которая шестью десятилетиями раньше или около того так сильно возмущалась дерзостью горожан и велела так жестоко наказать наиболее знатные семьи — вплоть до того, что хотела взять в заложники двести юношей и девушек, — она, которая так рассердилась на аббата Сугерия и на своего первого мужа, когда по их приказу эти меры были отменены? Теперь она, Алиенора, взяла на себя инициативу жаловать городам вольности. И, наверное, ничто так ясно, как это обстоятельство, не показывает нам эволюцию, которую жизнь заставила ее совершить. Между молодой женщиной, капризной и легкомысленной, и старой королевой пролег долгий жизненный опыт, иногда радостный, чаще мучительный, но неизменно не пропадавший даром. Достигнув возраста, который мог стать возрастом отрешенности и уныния, если бы она погрузилась в бесплодные сожаления, Алиенора, как мы видим, напротив, обрела мудрость, от обладания которой была далека в свои юные годы, и показала себя способной, усвоив преподанные ей жизнью уроки, энергично действовать в тот самый момент, когда казалось, что все вокруг нее рушится, а дело ее жизни обречено на гибель:

«Мы даруем всем жителям Ла-Рошели и их наследникам обещанную коммуну, с тем, чтобы они могли лучше защищать и сохранять в неприкосновенности собственные права, не нарушая верности нам, и мы хотим, чтобы их свободные обычаи… нерушимо соблюдались, и чтобы они, поддерживая их и защищая свои права, и наши права, и права наших наследников, применяли и использовали силу и власть своей коммуны, когда это будет необходимо, против любого человека, если это не будет противоречить верности нам…»

Мы можем себе представить, как королева диктовала этот текст, слово за словом, своему капеллану Роже (верному слуге, для которого она сама учредила в Фонтевро должность капеллана) или другим сопровождавшим ее писцам, Жосле-ну и Ренулю. Каждый из городов, в которых она побывала, а также остров Олерон, получили подобные грамоты, составленные по примеру знаменитых «Руанских установлений», тридцатью годами раньше давших нормандскому городу свободы, составлявшие предмет его гордости. Эти действия, отвечавшие желаниям горожан, в то же время представляли собой очень мудрый ход. Дело в том, что привлекая города на свою сторону, Алиенора добивалась от них очень значительной военной помощи; она освобождала их от наложенных прежде обязательств, но накладывала на них обязательство самим себя защищать. Так, рядом с феодальной армией, как правило, обеспечивавшей военную силу, Алиенора создала для королевства городское ополчение; это был пример такой изобретательности, что король Франции, Филипп-Август, не замедлил использовать его с выгодой для себя и сделал то же самое в собственных владениях: дав свободу жителям Турне, он подчеркнет, что они должны иметь «триста хорошо вооруженных пехотинцев», чьими услугами монарх будет вправе воспользоваться.

Алиенора трезво оценивала как способности своего сына, так и отношение к нему сеньоров. Феодальная связь — это связь личная, а в личности Иоанна не было ничего такого, что могло бы принести ему ту верность, которой сеньор требует от вассала. Все, что она могла для него сделать, — это обеспечить ему военный резерв, который он получит благодаря союзу с городской буржуазией.

Можно было и остановиться, но нет — после этой удивительной политической поездки, которая позволит ей крепко взять в руки свои владения, одновременно показав себя либеральной королевой, раздающей вольности, она между 15 и 20 июля лично явится к Филиппу-Августу и принесет ему клятву верности за свои земли. Она, бесспорно, обязана была принести эту вассальную присягу своему сюзерену, королю Франции. Но повторение клятвы при таких обстоятельствах было в высшей степени ловким ходом. Алиенора давала понять, что помимо двух соперников, в этой борьбе за первенство, которая так давно шла между королями Франции и Англии, существует еще она, владычица всего или почти всего востока Франции, от Луары до Пиренеев; сделав требуемый жест заранее, она отнимала у короля Филиппа-Августа всякий предлог для выступлений против этой значительной части владений Плантагенетов.

Хроники того времени очень сухо воспроизвели нам эту сцену, лишив ее каких бы то ни было подробностей. А нам хотелось бы знать, как происходил обряд, в какой обстановке, в окружении каких баронов Алиенора проделала то, что от нее требовалось, вложив свою слабую старческую руку в грубые руки короля, который мог бы быть ее сыном. Но нам не так уж трудно представить себе взгляд, которым они должны были обменяться перед тем, как Алиенора поднялась с колен.

Ни он, ни она здесь не обманывались. Между ними существовал целый мир расчетов и честолюбивых помыслов. Поступок королевы был вызовом; что касается короля Франции, его планам, для того, чтобы стать явными, недоставало только удобного случая.

Тем не менее, когда 30 июля Алиенора встретилась в Ру-ане с Иоанном Безземельным, она могла воздать себе по справедливости: мать сделала все, что было в человеческих силах, все, что могла сделать для того, чтобы сохранить последнему оставшемуся в живых сыну его королевство; все, вплоть до того, что поступилась самолюбием, когда этого потребовала встреча в Туре с Филиппом-Августом.

Впрочем, Иоанн, казалось, оценил величие материнской самоотверженности. В соглашении, которое он заключил тогда с матерью, звучит удивительная для него сыновняя интонация: мы хотим, сказал он, «чтобы она постоянно жила в Пуату… и не только хотим, чтобы она была Госпожой всех тех земель, которые принадлежат нам, но также располагала и нами, всеми нашими землями и всем имуществом».

Но сейчас Алиенору не так занимали политические события, ее терзала совсем другая забота. К ней в Ньор приехала ее дочь Иоанна, которая тремя годами раньше, в октябре 1196 г., стала женой графа Тулузского, Раймунда VI. Возможно, Алиенора видела в этом браке осуществление одного из самых давних своих притязаний: сюзеренитета над Тулузским графом. Но, как бы там ни было, счастливого исхода здесь ждать не приходилось. Раймунд VI, как и его отец, был жалкой личностью; как в своей частной, так и в политической жизни он был предельно далек от идеала куртуазного рыцаря. Иоанна была его четвертой женой. Первую он похоронил, вторую заточил в катарский монастырь, с третьей развелся через несколько месяцев после свадьбы, чтобы с большей легкостью прибрать к рукам значительное приданое, которое давал за сестрой король Ричард — город Ажан и его окрестности. После чего он вернулся к прежнему распутству. Раймунд вел разгульную жизнь и без конца ссорился то с одним, то с другим из своих вассалов, поскольку в его семейных традициях было нарушать данное слово. Иоанна родила ему сына, будущего Раймунда VII. Она была беременна вторым ребенком, когда ей пришлось едва ли не в одиночестве образумливать сеньоров де Сен-Феликс в Лораге, пока ее супруг занимался какими-то темными делишками в верхнем Лангедоке. Дело обернулось плохо: во время осады замка Кассе Иоанну предали ее люди и подожгли лагерь. Ей удалось бежать чуть ли не одной, и, зная, как мало она может рассчитывать на поддержку мужа, она решила молить о помощи брата, короля Ричарда. Иоанна была уже в пути, когда до нее дошла весть о его смерти, а когда она, наконец, догнала Алиенору в ее пуатевинской поездке, несчастная была уже совершенно измучена горем и усталостью. Алиенора отправила дочь немного отдохнуть в Фонтевро, а оттуда Иоанна поехала в Руан. Там она почти сразу слегла, составила завещание, а потом, к величайшему изумлению своих близких, объявила о своем намерении постричься в монахини в Фонтевро. Тщетно архиепископ Кентерберийский Губерт Вальтер, возвратившийся в Руан вместе с Иоанном Безземельным, пытался отговорить ее от этого: Иоанна так упорствовала в своем желании, что пришлось обратиться к настоятельнице Фонтевро и, в конце концов, нарушить канонические правила. Беременность близилась к концу, силы бедняжки таяли. На одре болезни Иоанна приняла постриг и произнесла обет. Через несколько дней Алиенора закрыла ей глаза. Сразу после смерти Иоанны удалось извлечь ребенка, которого она носила и который прожил ровно столько, чтобы его успели окрестить. Иоанне было тридцать четыре года; она умерла через пять месяцев после Ричарда.

За год до того, 11 марта 1198 г, умерла еще одна дочь королевы — Мария Шампанская. Таким образом, за два года Алиенора потеряла троих самых любимых своих детей. Алиса де Блуа умерла немногим раньше, и Алиенора только что сделала внучке, которая также носила имя Алиса и была монахиней в Фонтевро, подарок в память о матери. Так, из десяти детей, которых она носила под сердцем, у Алиеноры остался лишь ненадежный сын, которого продолжали называть Иоанном Безземельным, и где-то там, в далекой Кастилии, замужняя дочь, носившая ее имя.