20

20

По всей видимости, эта Земля есть центральное тело, окруженное вращающейся звездной сферой. Но неужто я намерен судить по видимости?

Однако все, что противопоставляют этой доктрине — суждения по другой видимости. Каждый, кто возражает против суждения по видимости, основывает свои доводы на другой видимости. С точки зрения монизма доказывается, что каждый, кто возражает против чего бы то ни было, основывает свои доводы на неком свойстве или аспекте того, против чего он возражает. Всякий нападающий летит на крыльях ветряной мельницы, в то же время осуждая карусели.

«Нельзя судить по внешним признакам, — говорят астрономы. — Нам видится, что Солнце и звезды движутся вокруг Земли, но они подобны полям, пробегающим, кажется, за окном поезда, между тем как на самом деле поезд движется по полям». На основании этой видимости они доказывают, что нельзя судить по видимости.

Наши суждения должны основываться на доказательствах, — говорят нам ученые.

Пусть кто-то чует, видит, осязает и пробует на вкус нечто, мне неизвестное, и потом рассказывает мне об этом. Я, как всякий на моем месте, вежливо слушаю, если он не слишком затягивает рассказ, а потом сверяюсь со своими сложившимися представлениями, чтобы решить, является ли это доказательством. Мнения основываются на доказательствах, но доказательства оцениваются на основе мнений.

Мы полагаемся на интуицию, — говорит Бергсон.

Я мог бы припомнить много горестных историй о том, что случалось со мной, когда я полагался на интуицию, так называемое «чутье» или «подсознание», но такие воспоминания найдутся у каждого. Хотел бы я посмотреть, как Бергсон подтверждал бы свою доктрину на бирже в октябре 1929 года.

Нас направляет только вера, — говорят богословы.

— Которая вера?

В моем понимании все, что мы называем доказательствами, и то, что мы якобы понимаем под интуицией и верой, — суть феномены эпохи, и наши лучшие умы, или умы, лучше всего настроенные на доминирующий мотив эпохи, обладают интуицией, верой и убеждениями, зависящими от того, что мы зовем доказательствами относительно языческого пантеона, затем относительно Бога христиан, затем безбожия — и того, что придет ему на смену.

Мы увидим данные, позволяющие думать, что наш мир как целое есть организм. Для начала мы приведем аргументы в пользу того, что величина этого мира, живого или не живого, доступна воображению. Если состояние дел на этой Земле колеблется ныне на грани новой эры, и я выражаю представления этой наступающей эры, то меняются и тысячи других умов, и все мы согласно воспримем новые мысли и увидим важные доказательства в галиматье прошлых эпох.

Даже в ортодоксальных представлениях имеются более или менее удовлетворительные основания для нашего представления о мире, возможно, одном из бесчисленных миров, имеющем оболочку-скорлупу, отделяющую его от остального космоса. Многие астрономы замечали, что Млечный Путь, широкий небесный пояс, имеет вид полосы, проведенной по шарообразному объекту. Ортодоксальные доводы в пользу представления, что «солнечная система» занимает центральное положение в «гигантском звездном скоплении» см. в «Астрономии» Долмажа. Долмаж даже предполагает существование пограничной черты, родственной представляющейся нам скорлупе, отгораживающей этот мир от внешнего пространства.

В мрачные времена сэра Исаака Ньютона были сформулированы общие представления о мире, противоположные нашим представлениям. Система согласовывалась с теологией того времени: падшие ангелы, падение рода человеческого: так же падали планеты, луны… все падало. Зародышем этой безнадежной картины стало падение Луны не на, но вокруг этой Земли. Но если Луна падает, скрываясь от наблюдателей на одной части земной поверхности, то относительно других наблюдателей она поднимается в небо. Если нечто столь же неподдельно поднимается, как и падает, то только разум, принадлежавший далеким временам, когда во всем видели падение, мог удовлетвориться этой байкой о Луне, которая поднимается, потому что падает. Сэр Исаак Ньютон взглянул на падающую Луну и объяснил все сущее в терминах притяжения. Столь же логичным было бы взглянуть на поднимающуюся Луну и объяснить все сущее в терминах отталкивания. Более широкая логика компенсировала бы падение подъемом и объяснила бы, что нет ни того ни другого.

Мне эта Земля представляется центром, причем почти стационарным, а звезды — скорлупой, вращающейся вокруг нее. Но думая так, я подразумеваю общую идею объекта и мира как единого целого. Беда с этой теорией в том, что она выглядит разумно. Утверждение, что человеческий разум мыслит согласно разумности — не совсем верно. Не стоит забывать о любви к парадоксам. Мы согласуемся с наблюдениями, но крестьяне и лесорубы мыслят также, как мы. Мы не предлагаем парадоксов, которые позволили бы ощутить свое превосходство перед людьми, отесывающими дубовые колоды.

Что такое опыт? Конечно, поскольку стандартов не существует, всякий опыт есть обман. Но если мы выглядим разумно, и наш оппонент апеллирует к разуму, как сделать выбор?

Мы снова и снова читаем, что способность предсказывать — испытание науки.

Астрономы умеют предсказывать движение некоторых частей того, что они именуют Солнечной системой. Но они настолько далеки от всеобъемлющего понимания целого, что если принять за основу вычислений стационарную Землю с вращающейся вокруг нее скорлупой из звезд, планет и Солнца, эти движения тоже удастся предсказать. Взяв за основу движение Земли вокруг Солнца или Солнца вокруг Земли, астрономы в любом случае предсказывают затмения и наслаждаются такой славой и престижем, как если бы они знали, о чем говорят. И в любом случае допускаются неточности.

Наши противники дряхлы и по меньшей мере заносчивы.

Профессор Тодд в своей книге «Звезды и телескопы» говорит: «Астрономию можно назвать поистине аристократкой среди наук».

Подобные же взгляды, как следствие первого, на самих себя см. во всех книгах по астрономии.

Среди людей есть аристократы. Не спорю. Бывают собаки-аристократки, и аристократичны все кошки без исключения. И среди золотых рыбок встречаются аристократки. Всюду, где речь идет о породе, возникает склонность к аристократизму. Дикобразы, по неприступности и глупости своей, оч-чень аристократичны. Аристократизм считается торжественным, надежным и устоявшимся. Ум ему не свойствен, поскольку ум — всего лишь средство изменяться согласно обстоятельствам, а аристократ вполне состоялся и устоялся. Если бы эта относительная устойчивость и глупость были настоящими, или окончательными устойчивостью и глупостью, у нас были бы веские основания для восхищения и подражания тем, кто борется, стремится или недавно достиг состояния устойчивости и благородного ступора. Но в феноменальном бытии аристократы или ученые мужи, хотя и считают себя достигшими, на самом деле пребывают в состоянии между прибытием и отбытием. Высшее достижение есть умирание. Академические писания заканчиваются некрологами. Поздравляя себя, профессор Тодд избавляет меня от необходимости обвинять.

Но существует только относительная аристократичность. Если мне удастся продемонстрировать, что относительно точки зрения, отличной от самовосхваления астрономов, так называемая наука астрономия есть лишь коллекция баек, двусмысленностей, мифов, ошибок, расхождений, хвастовства, суеверий, догадок и надувательства, я радостно возглашу, что она все еще несвободна от недостатков, и продолжает мыслить, и жива, и способна изменяться, и продолжает волновать своих представителей гордостью за себя.

Мы увидим, с чего якобы начинается математическая астрономия. Если не допустить, что она имеет по крайней мере приличное начало, мы не замедлим с идеей, что она может дойти куда угодно.

Первые астрономы-математики в своих вычислениях движения тел не могли учитывать вес, потому что он непостоянен и относителен; а также размеры, потому что они непостоянны и изменчивы. Но у них была возможность утверждать, что они решили вопрос, с чего начать, поскольку никто не лез в их дела и не задавал вопросов. Они отказались от веса и размеров и заявили, что имеют дело с массами.

Если бы существовали отдельные частицы материи, массу можно было бы представить как определенное количество таких частиц. Когда атомы считали крайним пределом делимости материи, астрономы имели возможность притвориться, будто знают, что такое количество материи, или масса. Затем появились электроны, и притворяться всерьез стало невозможно. А теперь идут разговоры о суб-электронах. А те, в свою очередь, из чего состоят?

Возможно, претензии и растяжимы, но в слишком растянутом виде уже не воспринимаются всерьез. Коль скоро никто не знает, что составляет количество материи, астрономы не имеют понятия, что они понимают под массой. Но их наука занимается массами.

Однако можно сказать, что, хотя они не имеют ни малейшего представления о том, что вычисляют, вычисления астрономов тем не менее подтверждаются.

Когда-то в незапамятные времена у Марса, например, имелась масса: или «известен» был непознаваемый состав планеты. В те времена масса Марса была известна. Почему было не назвать ее известной? Уравнения якобы работали, как им положено было работать.

В 1877 году были открыты два спутника планеты Марс. Но их расстояния от планеты и периоды обращения оказались не такими, какими им следовало быть по теории. Тогда все, что так удовлетворительно работало, как полагалось работать, оказалось работающим вовсе не как положено. Планете Марс пришлось прибавить массы.

Теперь все работает, как положено работать. Но мне кажется, умнее было бы не заставлять все чудесным образом работать, как ему положено работать, а иметь в виду появление чего-то нового, что может показать, что все работает не так, как положено. Данные о таких несработках см. у Тодда в «Астрономии».

Казалось бы, ошибка астрономов состоит в том, что они решили, будто в относительном существовании могут быть более, чем относительные массы, и идею массы можно рассматривать как имеющую смысл. Но это скорее уловка, чем ошибка. Астрономы лишь относительно способны использовать уловки псевдо-концепций о постоянных, или окончательных, величинах. Место науки тогда занимает метафизика. Это детская попытка отыскать абсолютно надежную опору в потоке или не слишком разумная попытка найти абсолютное в относительности. Концепцию массы позаимствовали у богословия, которое не так богато, чтобы чем-то делиться. Богословы не способны уверенно трактовать человеческие характеры, личности, настроения, темпераменты и интеллект, потому что все это — фикции; поэтому они заявляют, что имеют дело с окончательной и неизменной сущностью, которую они называют «душой». Если экономисты, психологи и социологи отвергнут все, относящееся к надеждам, страхам, побуждениям и другим переменным человеческой натуры, и примут «душу» как постоянную величину, их науки станут столь же аристократичными и стерильными, как наука астрономия, которая занимается душой под именем массы. Окончательное, или неизменное, должно рассматриваться как безотносительное. Все, что связано с чем-либо еще, неизбежно мыслится как находящееся в состоянии изменчивости. Так что когда астроном формулирует, или утверждает, что формулирует, влияние одной планеты, или массы, на другую массу, его утверждение по бессмысленности равно утверждению, что предметом его уравнения являются отношения безотносительных величин.

Начав с мыслей о чем-то немыслимом, коль скоро константы, или постоянные величины, неизвестны человеческому опыту, астрономы отпраздновали первую или простейшую победу, названную ими задачей двух масс.

Простейшая из проблем небесной механики есть попросту фикция. Когда комета Бейли раскололась, две массы вовсе не начали вращаться вокруг общего центра гравитации. И другие кометы раскалывались на части, которые не вращались.

Они оказались не более подвержены притяжению, чем эта Земля и Луна. Эта теорема из науки воскресных школ. Это сказка математиков о том, как должны вести себя благонравные тела. В учебниках рассказывается, что спутник Сириуса — хороший пример к этой теореме, но это очередная байка. Если эта звезда и двигалась, она двигалась не так, как ей полагалось по вычислениям. Так что пример демонстрирует лишь неточность учебников. Именно посредством подобных неточностей астрономия приобрела репутацию точной науки.

Астроном в своих книгах часто дает набросок предмета, после чего оставляет его, поясняя, что вопрос слишком сложен, но может быть доказан математически. Читатель, которому тоже не чужды увертки, с облегчением вздыхает, радуясь, что его не заставляют вдаваться в сложности, и лениво принимает все на веру. Это надувательство. В наши дни многие из нас уже представляют, что могут проделать математики со статистикой — или с ее помощью. Слова «математическое доказательство» значат не более, чем слова «политическое доказательство». Почитайте газеты обеих сторон во время любой предвыборной компании и убедитесь, что политически можно доказать все, что угодно. Точно также возможно математически доказать, что дважды два — четыре, и можно математически доказать, что два никогда не становится четырьмя. Пусть у кого-то имеются два излюбленных математиками плода, то есть два яблока, и он попробует добавить к ним еще два. Проделать это не сложно, зато можно математически доказать невозможность такого действия. Или, согласно парадоксу Зенона, ничто не может преодолеть бесконечно делящееся пространство и добавиться к чему-то еще. Вот и я, вместо скептического заключения о математике, поддерживаю мнение, что она способна на все.

Учебники, или трактаты, как я называю эти пропагандистские писания науки воскресных школ, учат нас, что явление параллакса, или годичного смещения видимого положения звезд, инструментально определяет движение этой Земли вокруг Солнца. Эти смещения составляют, большей частью, величину пятидесятицентовой монетки в руках у жителя Нью-Йорка, какой она видна наблюдателю из Саратоги. Это весьма тонкие измерения. Мы спросим этих эфирных созданий, простительно ли им ошибиться в предсказании затмения на миллионную дюйма или на миллионную секунды?

Разберемся, чем они хвастают.

Мы увидим, что расхождения настолько велики, что некоторые астрономы регистрировали, как они выражаются, «отрицательный параллакс», то есть смещение звезд в сторону, противоположную предсказанной теоретиками. См. «Звезды» Ньюкомба и «English Mechanic» (114–100,112). Мы намерены показать, что сами астрономы не верят в определение параллакса, кроме тех, кому хочется в него верить. Ньюкомб говорит, что он не доверяет тем определениям, которые противоречат тому, чему он хочет верить.

Спектроскопия определяет то, чему хотят верить спектроскописты. Если кто-то думает иначе, пусть сравнит «определения» астрономов, поддерживавших или отрицавших Эйнштейна. Греб и Бахем в Бонне обнаружили смещение линий спектра в пользу Эйнштейна. Они были за Эйнштейна. Сент-Джон в обсерватории Маунт-Уилсон обнаружил, что спектроскоп свидетельствует против Эйнштейна. Он был против Эйнштейна. Говорят, что спектроскоп против нас. Но был бы у нас собственный спектроскоп, он бы нас поддержал.

В «Земле и звездах» Эббот говорит, что спектроскопия, «кажется, указывает», что переменные звезды, известные как переменные Цефеиды — это двойные звезды. Но, говорит он: «Однако расстояние между звездами предполагаемых пар оказывается невозможно малым». Когда спектроскоп определяет не то, что положено, он, «кажется, указывает».

Фотокамера — еще один идол астрономической кумирни. Я заметил, что способы надувательства, давно отжившие в других областях, все еще держатся в астрономии. В кино, если мы видим, как кто-то отплясывает на самом краю крыши, то не думаем, что его действительно снимали пляшущим на краю. Однако и в таком религиозном вопросе, как фотография в астрономии, камера, если хочет, чтоб ей поверили, должна говорить то, что положено.

Если бы астрономы почаще ссорились, много чего вышло бы на свет. Как я могу быть пацифистом при моей тяге к образованию? В военное время многое становится ясным. И в астрономии многое прояснилось во время противостояния Марса. Все, что Лоуэлл, со своим спектроскопом, камерой и телескопом, определил как признаки жизни на Марсе, Кэмпбелл, со своим спектроскопом, камерой и телескопом, определил как признаки ее отсутствия. Вопрос не в том, что определяют приборы. Вопрос в том — чьи приборы? Пусть все астрономы мира объединятся против наших идей, но их преимущество над нами — только в более дорогостоящем способе обманывать себя.

Эксперимент Фуко, или так называемое доказательство маятника, должно якобы показать суточное вращение этой Земли. Если маятник действительно — хотя бы какое-то время — раскачивается по более или менее постоянной линии, хотя подвес разворачивают относительно его окружения, и если ему, благочестиво или по случайности, не помогали, подталкивая в нужном направлении, мы допускаем, что здесь можно видеть указание, но на годичное, а не суточное вращение этой Земли. Это объяснило бы годичное — но не суточное — смещение звезд. Не знаю, допускаю ли я эту мысль, но и предвзятого мнения против нее не имею.

Когда я называю эту Землю «относительно стационарной», какой я должен ее представлять, если считаю окружающую ее звездную скорлупу не слишком удаленной, я имею в виду сравнения с общепринятыми понятиями об огромных скоростях. Но этот так называемый эксперимент никогда не был доведен до конца. Цитирую один из последних учебников, «Астрономию» профессора Джона К. Дункана, изданную в 1926 году. Нам говорят, что маятник, если его не тревожить, раскачивается «несколько часов» «почти» в одной плоскости. Далее мы читаем, что на широте Парижа, где проводил свой эксперимент Фуко, время полной демонстрации составляет 32 часа. Профессор Дункан воздерживается от комментариев, и читатель сам виноват, если заключит из прочитанного, что не более чем частичный эксперимент с маятником, раскачивающимся «почти» в одной плоскости, доказывает вращение этой Земли.

В учебниках, представляющих собой отличное чтение для заядлых спорщиков вроде меня, пишут, что форма этой Земли, представляющая сплющенный по полюсам сфероид, доказывает ее быстрое вращение. Но наш негативный принцип гласит, что ничто ничего не доказывает. Чем бы астроном или иное лицо ни подкрепляли свое утверждение, доказательство непременно окажется мифом. Даже если бы я допустил, что астрономы правы, я не мог бы допустить, что им удастся доказать свою правоту. Поэтому мы ведем охоту на противоречащие данные, в уверенности, что они обязательно найдутся. Мы натыкаемся на форму солнца. Солнце вращается быстро, но не имеет формы уплощенного сфероида. Если его сферичность и не идеальна, то солнце скорее вытянутый сфероид. Или мы возразим, что уплощенная форма может указывать, что прежде, в период формирования планеты, Земля вращалась быстро, но теперь эта Земля может быть и сплющенной, и почти стационарной. Возможно, я опять выказываю свое легковерие, но здесь я допускаю, что кругленькая, а может быть, грушевидная Земля действительно сплющена с полюсов, как меня уверяют.

Астрономы ссылаются на относительную многочисленность метеоров как на доказательство движения этой Земли по орбите. Профессор Дункан в «Астрономии» говорит, что после полуночи можно видеть вдвое больше метеоров, чем до полуночи. «Это потому, что во второй половине ночи мы находимся на части Земли, обращенной вперед в ее движении по орбите, и принимаем метеоры со всех направлений, в то время как в первой половине ночи мы не видели тех, которые летели Земле «в лицо»».

Бесполезно сравнивать искорки метеоров, видимые в разное время ночи, потому что разумеется, вскоре после полуночи их видно в темноте больше, чем в вечерних сумерках. Так что профессор Дункан учит, что когда метеоры видны лучше, можно увидеть больше метеоров. Эту премудрость мы не решимся оспаривать.

Сообщения о больших метеорах, наблюдавшихся в Англии в 1926 году — см. «Nature», «Observatory», «English Mechanic», — восемнадцать были замечены до полуночи и ни одного — после. Все другие известные мне сообщения противоречат представлению, что эта Земля движется по орбите. Например, см. каталог метеоров и метеоритов Британской научной ассоциации (1860): 51 — после полуночи (от полуночи до полудня); 46 — до полуночи. У меня имеются отчеты о наблюдениях за 125 лет, в которых преобладание вечерних метеоров настолько велико, что если придавать им какое-то значение, придется сделать вывод, что Земля пятится задом наперед или крутится не в ту сторону Конечно, я отмечаю, что о крупных метеорах чаще сообщают до полуночи, потому что, хотя после полуночи не спят многие, они редко сообщают о метеорах. Но профессор Дункан сделал заявление, основанное на документах, и я проверяю его, сверяясь с документами. Скажем, 1925 год — метеоры во Франции и в Англии — 14 до полуночи, 3 после полуночи. Сведения за этот год у меня не полны, но меня интересует пропорция. Большая часть крупных метеоров в 1930 году замечена до полуночи.

Независимо от судьбы заявления профессора Дункана я сделаю собственное заявление, а именно: что пока никто не интересуется и не проверяет того, что нам говорят астрономы, они вольны говорить нам все, что им вздумается. Их система основана на хитроумном сочетании расплывчатых утверждений, проверить которые невозможно, с теми, которых никто обычно не трудится проверять. Но по меньшей мере один раз их всерьез проверили.

24 января 1925 года — волнение в Нью-Йорке.

Иностранцы убеждены, что такое волнение поднимается в Америке только тогда, когда кто-то открывает новый способ делать деньги.

Это было утро солнечного затмения, над частью Нью-Йорка — полного.

Все открытые площадки Центрального парка были забиты толпой, до линии, сколь возможно точно, 83-й улицы. В воз-Духе кружили самолеты с наблюдателями. В Куганс-блафф болтали о науке. Больницы позаботились о том, чтобы пациенты могли полюбоваться затмением. Дело не сулило никому ни доллара, так что в Англии и во Франции этому поверят не больше, чем большей части других сообщений. На Пятой авеню полицейский суд вкупе с городским и с полным составом адвокатов, копов и судебных исполнителей вышел на крышу здания. В Бруклине Коммерческая палата забросила дела импорта-экспорта и высыпала на крышу. Я не говорю, что глазели все до одного. Я не верю в полное единообразие. Возможно, нашлись строптивцы, которые назло всем спрятались в погреб. Но вот нью-йоркская телефонная компания докладывала, что во время затмения в их контору десять минут не поступало не единого звонка. Если уж в Нью-Йорке поднимается шумиха, то шумнее ее нигде не услышишь: но самым поразительным фактом представляется мне эта десятиминутная тишина на телефонной станции Нью-Йорка.

Вдоль линии 83-й улицы, которая ограничивала точно предсказанный астрономами участок полного затмения, и южнее и севернее ее, разместились 149 наблюдателей, высланных городскими осветительными компаниями, чтобы доложить о световых эффектах. С ними были фотографы.

В Петропавловске-Камчатском и в Качапойас в Перу затмение проходят, как положено, и все астрономические труды повествуют о точности астрономов, рассчитавших все до минуты. Но дело было в Нью-Йорке. В дело вмешался Куганс-блафф. На крышах стояли судьи, копы и стрелки, и телефоны умолкли. И нашлось 149 опытных наблюдателей, не принадлежавших к астрономическому сословию. И с ними были фотографы.

Было время, астрономы преуспевали. Но с тех пор, как они заговорили о великой точности своих измерений, различающих монетку за сотни миль, мне приходит на ум не пятидесятицентовик, а «чертово колесо». Они ошиблись в своих предсказаниях на четыре секунды.

И 149 опытных наблюдателей от осветительных компаний доложили, что астрономы ошиблись в расстоянии на три четверти мили.

То был день великой проверки.

Если Солнце и планеты составляют систему, которая невероятно удалена от всего прочего в мире, что управляет их движением и почему в механизме не кончается завод? Астрономы уверяют, что планеты продолжают двигаться и вся система не останавливается, потому что космос пуст и там нет «абсолютно» ничего, что препятствовало бы движению тел. См. «Земля и звезды» Эббота. Так писали астрономы в своих книгах. Потом они позабыли, что писали. Потом, когда объяснить потребовалось что-то другое, они рассказали другую историю.

Они объяснили зодиакальное свечение в терминах огромных скоплений материи в космосе. В главах, посвященных метеорам, они толкуют о миллионах тонн метеоритной пыли, ежегодно просыпающихся на эту Землю. Эббот говорит, что космос «абсолютно» пуст. Болл, например, объясняет сокращение орбиты кометы Энке трением с огромным количеством космической материи. Не знаю, удовлетворят ли кого-нибудь, кроме нас самих, наши представления, но сравните их с историями о совершенной пустоте, наполненной материей.

Существует тенденция к упорядоченности. Кристаллы, цветы и крылья бабочек. Люди, пропорционально их цивилизованности, выстраиваются упорядоченно или движутся по орбитам. Всюду, где нет тенденции к беспорядку, есть тенденция к упорядоченности. Вот прекрасный образчик моей персональной мудрости. Нечто всегда таково, кроме случаев, когда оно не таково.

Если не в терминах гравитации, то в терминах этой тенденции к упорядоченности, периодичность небесной механики поддается объяснению. Почему механизм, каким астрономы считают Солнечную систему, не останавливается?

Астрономы говорят: потому, что он не встречает сопротивления сопротивляющейся среды.

Почему не останавливается сердце? По крайней мере, долго не останавливается?

Оно лишь часть и, будучи частью, поддерживается тем, что можно расценивать как целое. Если мы представим так называемую Солнечную систему не как практически изолированное, независимое образование, отделенное от звезд триллионами миль, но как часть того, что можно рассматривать как целостный организм в звездной скорлупе, нам представится, что она продолжает работать как часть живого целого, как продолжает работать сердце меньшего организма.

Почему не кончается завод у системы астрономов, или их систематической доктрины, или почему его хватило так надолго? Потому что это — лишь часть большей организации, которая поддерживает его, питая дотациями, вкладами и разнообразными фондами.

Нам противостоит система антикварных мыслей, озабоченных большей частью немыслимым. Она поддерживается приборами, которым верят, когда они показывают то, что должны показывать. Ядро системы — падение поднимающейся Луны. Ее простейшая задача — сказочная теорема, пригодная для великовозрастных детей, но слишком причудливая для взрослых реалистов. Ее престиж покоится на ее предсказаниях. Мы заметили, что одно из них промахнулось на три четверти мили.

Ньютонизм уже не достаточен. Он слишком многого не может объяснить.

И пришел Эйнштейн.

Если и эйнштейнизм тоже окажется неудовлетворительным, остается место для наших представлений.

Сообщения о затмениях, при которых звезды не смещались согласно теории Эйнштейна, см. указатель «Nature» (вып. 104 и 105). Смещение линий спектра — см. отчеты астрономов, которые с ним не согласны. Сдвиг перигелия орбиты Меркурия Эйнштейн вычислял, не зная, к чему относятся его вычисления. Никому не известно, каков ее эксцентриситет. См. отчеты о прохождении Меркурия. Ни ньютонианцы, ни эйнштейнианцы не дали верных предсказаний. См. лондонскую «Times» (17 и 25 апреля 1923 года). Здесь сэр Дж. Лармор показывает, что если эйнштейновские предсказания световых явлений при затмениях были достоверны, они опровергают его теорию — что, хотя профессор Эйнштейн был бы великим математиком, будь в нашем существовании возможно, чтобы нечто было чем-то, но относительность настолько против него, что он лишь относительно великий математик и делает в своих расчетах грубые ошибки, ошибочно удваивая некоторые эффекты.

Возможно, все религии, а также все философские и научные системы, подсознательно стремятся к поражению. Если бы они преднамеренно стремились проиграть, они добились бы успеха. Они искали «Абсолют», который мог бы объяснить феноменальное, то есть Абсолют, с которым все связано. Предположим, такого находят и называют его Иеговой, или Гравитацией, или Сохранением Энергии. Профессор Эйнштейн принял абсолютную скорость света за основу для относительности.

Мы не можем развести идею взаимодействия с идеей зависимости, и зависимость чего-либо от Абсолюта означает зависимость Абсолюта от чего-то. Таким образом идея предполагаемого Абсолюта опровергается псевдоидеей Зависимого Абсолюта. Доктрина профессора Эйнштейна основана не на абсолютном открытии, а на вопросах:

Как проще интерпретировать эксперимент Майкельсона — Морли?

Что он не показал движения Земли по орбите, потому что скорость света абсолютна?

Или что он не показал движения Земли по орбите, потому что эта Земля стационарна?

К несчастью для собственных представлений, я вынужден предложить третий вариант:

Кому, кроме тех, кто искал подтверждения теории, удалось показать, что свет вообще имеет скорость?

Профессор Эйнштейн — жирондист научной революции. Он восстал против классической механики: но его метод и его заблуждения так же дряхлы, как его противник Но мне представляется, что он исполняет полезную функцию. Как ни вялы его удары, но он своими конвульсиями продемонстрировал зыбкость того, что почиталось в Науке за высшее.

Мне представляется, что распад феноменов есть следствие внутреннего беспорядка в той же мере, как и результат вмешательства извне, и что тучи астрономов, переметнувшихся к Эйнштейну, который ловко обрабатывает пустоту, — это симптом общей неудовлетворенности, возможно, предшествующей революции — или, если революция начинается в обсерваториях, что сами астрономы опубликуют вскоре множество противоречащих теории наблюдений, сильно приблизив к нам и Солнце, и звезды. Я еще отмечу наблюдения астрономов, какие ни за что не опубликовал бы ни один астроном прошлого. Кажется, их публикуют неохотно и пытаются снабдить стандартными объяснениями — но все же их публикуют.

Я использую вырезку из «Los Angeles Evening Herald» (28 апреля 1930 года), присланную мне мистером Л. Э. Стейном из Лос-Анджелеса. Это описание солнечного затмения. Описывая солнечное затмение 28 апреля 1930 года, доктор X. Б. Джеффер, штатный астроном Ликской обсерватории, говорит: «Мы ожидали тени шириной полмили, а она оказалась почти пять миль в ширину». Он говорит: «Можно предположить, что ширина тени объясняется ошибкой в расчетах, так как Луна оказалась ближе к Земле, чем предсказывала теория. Но я уверен, что эта широкая тень вызвана не чем иным, как рефракцией».

Между половиной и пятью милями большая разница. Если пророки из Ликской обсерватории не учли влияния рефракции, то и прочие их, так сказать, знания могут оказаться некомпетентностью. Такая разница может означать, что Луна расположена не более чем в дне пути от этой Земли.

В «Земле и звездах» Эббот говорит о методах спектроскопии, посредством которых была открыта новая звезда в Персее (22 февраля 1901 года), расположенная в 300 световых годах от этой Земли. Новость попала в газеты. Новая звезда возникла около 1600 года, но ее свет не был вреден на Земле до 22 февраля 1901 года. И астрономы смогли это узнать — что в такие давние времена, когда королева Елизавета занималась тем, чем она тогда занималась, — может быть, не так уж нескромно было бы поинтересоваться, чем именно она тогда занималась, — но астрономы говорят нам, что когда королева Елизавета занималась тем, чем она занималась, небеса занимались изготовлением новой звезды. И что я в сравнении с ними? И что мои бедные сказочки про капель метилового спирта с потолка, про «таинственных незнакомцев» и тела на железнодорожном полотне, в сравнении с сагой о новой звезде и королеве Елизавете?

Но добрая звездочка помогла мне восстановить уважение к себе. На глазах всех спектроскопов во всех обсерваториях она выбросила туманные колечки, которые двигались со скоростью 2 или 3 секунды-дуги в сутки. Если до них — 300 световых лет, то скорость их оказывалась больше, чем полагалось быть скорости света. Если до них 300 световых лет, то они двигались со скоростью 220 000 миль в секунду. Это было нестерпимо для существующей догмы, и спектроскопические измерения, которые согласовывались друг с другом, оказались очередным случаем соглашения, которое срабатывает не так, как ему положено работать. Астрономам пришлось урезать одну из своих излюбленных немыслимых далей. То ли из галантности, то ли по другой причине они отказались рисковать репутацией королевы Елизаветы, избавив ее от неприличных вопросов, чем именно занималась ее величество, и заменив их скучными рассуждениями о том, чем занимался тогда, скажем, Эндрю Джексон.

Эббот предпочитает объяснять ошибки в первом заявлении «грубостью наблюдений».

Казалось бы, после фиаско со сменой исторических персонажей астрономы могли бы чему-нибудь научиться. Но, если профессор Тодц не ошибается, давая им характеристику, то сие невозможно. Спустя двадцать лет та же ситуация повторилась с точностью до деталей. 27 мая 1925 года в южном созвездии Живописца была открыта новая звезда. С помощью спектроскопов расстояние до нее определили в 540 световых лет. См. это утверждение в бюллетене Гарвардской обсерватории в ноябре 1927 года.

27 марта 1928 года новая звезда раскололась.

Увидев, как она распадается, астрономы южно-африканской обсерватории отреклись от евангелия своих спектроскопов, созданного тремя годами раньше. Измерения, верно, были очень грубыми, хотя имелось три года, чтобы предусмотреть этот распад. Расстояние срезали от 540 до 40 световых лет. Еще несколько таких скидок, и звезды из немыслимой дали приблизятся на вполне вообразимое расстояние. Расстояние, урезанное на 60 х 60 х 24 х Зб5 х 500 х 186 000 миль, — очень неплохо для начала.

Профессор Эйнштейн, не имея такой возможности, предсказывает смещение звезд.

Астрономы отправляются в экспедиции, чтобы наблюдать затмения, и, не ведая, что в распоряжении Эйнштейна нет средств для предсказаний, докладывают — надо думать, потому что им хочется об этом доложить, — что он прав.

Потом — затмение за затмением — Эйнштейн ошибается.

Но его педантичные догадки ввергли одряхлевшую систему во внутренний разлад и бросили тень сомнений на антикварные мысли почти так же, как если бы они оказались ближе к истине.

Может быть, время пришло, а может быть, еще нет, но вот кое-что, похожее на начало.

Редакторская колонка в «New York Sun» (3 сентября 1930 года), цитируется чья-то точка зрения:

«Общественность дурачат и полностью сбивают с толку фантазерством соперничающих астрономов и физиков — не говоря о богословах, — которые подняли гонку за славой до высокого искусства: соперничая с религиозным мистицизмом, возникла научная порнография, тем более привлекательная, что она скрыта флером тайны».

Это мнение профессора Генри Э. Армстронга, почетного главы кафедры химии в Городском и Гильдейском колледже Южного Кенсингтона, в Лондоне.

Это — революция изнутри. Это — зародыш революции.

Сравнение профессора Армстронга с порнографией может показаться излишне завлекательным: но, судя по их распутству в других отношениях, астрономам остается только открыть, что звезды разделяются по полам, и мы бросимся в книжные лавки в погоне за скандальными историями из жизни звезд. Это придаст им популярности. А стоит чему-то приобрести популярность — что дальше?

Что пришло — или подходит — время новых революций изнутри…

Или что, раз уж они не в состоянии поддерживать нынешние претензии на прогресс, астрономам следует вернуться из своих неподвижных экскурсов. Прошлое поколение их рассказывало о немыслимых расстояниях до звезд. Затем они заявили, что увеличили иные из этих расстояний в тысячи раз: однако, если немыслимое увеличивается тысячекратно, оно все равно остается немыслимым, как встарь. Если на немыслимом мышление прекращается, но если мысль должна куда-то двигаться, астрономам, которые не могут продолжить движение вширь, придется подумать о сокращении. Если время пришло, на обсерваториях ожидается крах, когда астрономы станут в панике распродавать немыслимости.

2 сентября 1930 года началась конференция Американского астрономического общества в Чикаго. Доклад, сделанный доктором П. ван де Кампом, был сигналом к началу паники. Он сказал: «Некоторые звезды могут оказаться на световые годы ближе, чем полагают их астрономы».

Это — с некоторой натяжкой — то самое, что говорю я.

Говорит астроном Леверье — в те времена, когда астрономическая система еще растет и приносит пользу в борьбе со старой и загнившей догмой и нуждается в опоре и престиже, — он говорит: «Взгляните на небо, и в точке, вычисленной мною, вы найдете планету, возмущающую движение Нептуна».

Смотрите-ка! — как говорят иные астрономы в своих книгах. В той точке неба, которую можно назвать — тому, кто не станет проверять заявление на прочность, — почти совпадающей с точкой, вычисленной Леверье, обнаруживается планета Нептун, которой — на уровне понимания публики — можно приписать возмущения орбиты Урана.

И полезная известность астрономов идет в рост. Поддерживаемые этим триумфом, они функционируют. Но если они — лишь плод похожего на сон развития нашего мира, тогда и они тоже должны уйти в свой черед, и их может проводить град камней или град насмешек. Обдумывая все их деяния, я полагаю, что веселье более подобает их кончине.

Далее:

«Взгляните на небо, — говорит нам астроном Лоуэлл, — и в точке, рассчитанной мною, вы найдете планету, которая объясняет отклонения Нептуна».

Но уже настал 1930 год.

Тем не менее нам опять рассказывают, что планета найдена почти точно в расчетной точке. Астрономы ликуют.

Но время идет.

Проклятая штуковина берет и доказывает, что не более способна вызвать отклонения Нептуна, чем я, во всяком случае в настоящее время, способен вызвать отклонения в расписании заседаний Национальной Академии наук, просто проходя мимо нее.

Их следует убить, или мы забросаем их убийственными насмешками. В пользу убийства всегда находятся доводы, но в случае с астрономами убить их — значит потерять славный повод посмеяться. Ортодоксальные астрономы говорили, что Леверье не пользовался математическим методом, который позволил бы вычислить расположение Нептуна. См. «Эволюцию миров» Лоуэлла. Кстати о поводах посмеяться: я напоминаю, что одним из тех недоверчивых астрономов был Лоуэлл.

Как-то раз в плохом настроении я пришел в нью-йоркскую публичную библиотеку с намерением почитать что-нибудь легкое и светлое. Мне подвернулись «Рассуждения о планете за Нептуном» Лоуэлла. Я повеселился куда больше, чем рассчитывал.

Так где это находилась точка, вычисленная Лоуэллом, и совсем рядом с которой нашли его планету? Шум и ликование — особые статьи — во всех газетах мира — «почти точно»!

Лоуэлл: «Точное определение ее места не представляется возможным. Можно предсказать только общее направление».

Повод посмеяться — что доставит не меньше радости, чем убийство, — торжественное заявление астрономов, пришедшееся на День дураков — 1 апреля 1930 года, — что они обнаружили планету Лоуэлла почти точно в том месте, определить которое не представляется возможным.

Их болтовня о великой точности Лоуэлла в указании общего направления…

И вот главное: штука, демонстрирующая, что при всей неопределенности, все равно…

265 лет вместо 3000 лет.

И вместо того, чтобы удаляться, она приближается.

Если они не способны определить, удаляется что-то или приближается, все их торжественные заявления о близости или удаленности тоже заслуживают лишь смеха.

Если Адаме и Леверье математическими способами не определили положения планеты Уран или если то была, как выразился кто-то, кого цитирует Лоуэлл, «счастливая случайность», чем объяснить такое счастье и такое своевременное и сенсационное раздувание славы, если мы подозреваем, что это была не совсем случайность?

Я хочу сказать, что вижу здесь типичный пример к своим представлениям об органическом контроле, который, скрываясь под человеческим тщеславием, заставляет нас считать, что мы все делаем сами, поддерживает человеческие установления, когда они своевременны и функциональны, а затем подвергает своих фаворитов разгрому и фиаско, когда они исчерпывают свою полезность.

Если бы Леверье действительно имел силу указать на невидимую планету это было бы окончательной победой знания, поддерживающей несокрушимый никакими средствами престиж. Предположим, церковь возводилась бы на фундаменте, сложенном не из лжи и фальшивок и сдерживаемого смеха. Пусть церковник стоит на чем-то, кроме напыщенных речей и лицедейства, и мой смех не будет угрожать его деспотии.

Скажем, что независимо от теории органического контроля, мы принимаем теорию развития и роста, или Эволюции…

Тогда мы согласимся, что самые торжественные феномены нашего существования — лишь зыбкая плоть; вековые утесы — лишь слежавшаяся грязь; и сердце всякой святыни — ложь…

Потому что иначе не было бы Роста, или Развития, или Эволюции.