3. Рецензия в журнале «Вопросы литературы»

3. Рецензия в журнале «Вопросы литературы»

И где-то в сентябре 1983 года сижу в парткоме, с кем-то мирно беседую, потом провожу заседание какой-то комиссии. И вот после заседания один из участников спрашивает:

– Виктор Васильевич! А вы читали последний номер «Вопросов литературы»?

– Нет! А что там?

– Рецензия на вашу книгу «Судьба художника».

– Ругают? – спросил я, зная заранее, что в «Воплях» ничего хорошего обо мне и моих единомышленниках быть не может, это не «наш» журнал.

– Не то слово, посмотрите, давно таких рецензий не было в нашей печати.

«Клеем и ножницами» – так называлась рецензия Т. Толстой о моей книге «Судьба художника», рецензия явно недобросовестная, написанная без знания предмета и без соблюдения элементарных этических норм, принятых в литературе, в обществе, где угодно... Но именно поэтому мне казалось, что вскоре появится ответ на эту дикую выходку редакции журнала, поместившей столь безответственную рецензию. Но ничего подобного не произошло, напротив, широко покатился слушок об этой рецензии, некоторые с удовольствием ее читали, смаковали, предчувствуя близкое крушение партийной карьеры писателя, который открыто и настойчиво утверждал в своих сочинениях свою любовь к России, ко всему русскому. В цэдээловских кругах потирали ручки от удовольствия: сначала «свергли» Сергея Николаевича Семанова, потом обвинили во всех смертных грехах Михаила Петровича Лобанова за его статью «Освобождение», потом «Литературная газета» напечатала заушательскую статью «Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе» (1983. 21 сентября) о романе Олега Михайлова «Ермолов», теперь вот подобрались и к Виктору Петелину. Кто следующий?! Поговаривали в связи с этим, что с приходом Андропова на вершину власти он дал указание составить списки всех русских патриотов, и списки эти называли «черными».

Меня-то это не очень и беспокоило: в черном списке я оказался уже в 1969 году, после того, как опубликовал статью «М.А. Булгаков и «Дни Турбиных» (Огонек. 1969. № 11. Март), указав на некоторых ненавистников русского писателя.

Эти «заметки» просто ошарашили меня, естественно, я тут же бросился к письменному столу сочинять «Письмо в редакцию» журнала «Вопросы литературы», ну ладно, если столь безграмотное сочинение было бы опубликовано в каком-нибудь литературно-художественном журнале, где теоретическое невежество в тех или иных вопросах вполне возможно и даже допустимо, но тут-то журнал теоретический, историко-литературный, предполагается, что его редактируют ученые люди. Было над чем задуматься...

Заметки «Клеем и ножницами», возможно, и не нуждались бы в специальном ответе. Уже по своему тону, каковой счел возможным избрать рецензент. Тон этот, пренебрежительный, снисходительно-барский, имел своей целью вовсе не выяснение истины, а желание обидеть и оскорбить автора документального повествования «Судьба художника». Или и впрямь задача «заметок» заключалась в том, чтобы своей бранчливостью, пристрастностью и недоброжелательством отнять у автора желание спокойно и по-деловому ответить своему крикливому оппоненту. Но интересы дела были превыше всего, превыше личных амбиций. И писал «Письмо в редакцию» вовсе не в свое оправдание, а в защиту жанра беллетризованной биографии.

Вместе со мной разделили гнев против этих «заметок» Олег Михайлов, Аркадий Савеличев, Валентин Сорокин, Анатолий Жуков и др.

В моем архиве сохранился текст «Несколько вопросов «Вопросам литературы», написанный Аркадием Савеличевым, близко к сердцу принявшим клеветнические измышления Т. Толстой. Приведу из письма Аркадия Савеличева несколько абзацев:

«Уже первоначальное, поверхностное знакомство с «антистатьей» Т. Толстой наводит на два удручающих размышления. Родственные связи автора использованы (кем? редакцией? какой-то «группой»?) лишь только для того, чтобы заодно с В. Петелиным очернить и самого Алексея Толстого, великого советского писателя, патриота и гуманиста. Второе: хотя «антистатья» и напечатана в теоретическом литературном журнале, она несет в себе совершенно очевидный заряд теоретической неосведомленности, вульгаризации писательского труда и беспардонной невежественности, т. е. и рассчитана-то попросту на обывателя, падкого до всяких скандалов, «разоблачений», «пропечаток» и т. п. Не странно ли, если принять во внимание назначение журнала – быть теоретическим компасом в бурном литературном море? Ничего себе «компас»!

Но от тезисов – к доказательствам и размышлениям. Прочтите внимательно все, что касается Крандиевских, и вам станет... стыдно, да, да. Не за Толстого, разумеется. Чудовищное, плохо скрываемое неуважение к автору «Хождения по мукам», даже какая-то бесчеловечность к памяти и славе своего славнейшего родственника; желание ради каких-то семейных, клановых притязаний измазать грязью и самые отношения Толстого с Натальей Крандиевской, отношения, кстати, очень тепло и уважительно написанные В. Петелиным. Геростратов труд – выжечь дотла все доброе, человечное, какое-то мещанское сладострастие – поваляться на прахе ничего им плохого не сделавшего родича. Кто внушил это не слишком-то благодарное чувство, кто вложил перо в руки так мелко враждующей родственницы? Это на совести редакции журнала «Вопросы литературы», ее позорящая тайна.

Второй тезис требует более детального рассмотрения. Расчет на обывателя – лукавый расчет, ибо обыватели есть в любой среде, в том числе и писательской. Мол, за милую душу проглотят «пропечатку»! И начинаются однообразные выписки из первоисточников и из книги В. Петелина, подчеркивая словесные заимствования.

Список первоисточников, которыми пользовался Пушкин, занял бы много страниц. И бесспорно, что этим же списком, плюс и произведениями самого Пушкина, пользовался и Алексей Толстой в работе над «Петром Первым». Он тоже заимствовал, использовал и т. д. А «Хождение по мукам»? При некоторой автобиографичности (посвящение Н. Крандиевской, некоторые черты сестер) основной груз исторического материала «добыт», извлечен из каких-то других материалов. Те же слова в комментариях А. Алпатова: «В романе «Сестры» A. Толстым использован был также целый ряд газетных и документальных материалов...»

Не странно ли? Все исследователи таких разных писателей, как А.К. Толстой. А.С. Пушкин, А.Н. Толстой, не сговариваясь, уважительно, с достоинством говорят: «использовал» то-то и то-то. Не сравнивая B. Петелина ни с Пушкиным, ни с Толстыми, все-таки спросим сами себя: почему же в этом праве отказано автору «Судьбы художника»?

Снова вернемся к первому тезису. Т. Толстая делает невинную вроде бы передержку: роман, скромно названный «Жизнью», низводит до биографического очерка и, исходя из этого, подспудно требует какой-то хронологической, дотошной публикации семейных архивов. Но возможно ли такое в художественном произведении, каковым и является «Судьба художника»? Если подходить к писательству, конечно, не дилетантски, а с творческих позиций?!

Это тоже вопрос «Вопросам литературы».

Олег Михайлов тоже послал в журнал свои полемические заметки, в которых говорил о специфике жанра беллетризованной биографии, о том, как используется документ, как он растворяется в прямой речи героев, в несобственно-прямой речи, внутренних монологах и пр. и пр.

Но редакция «Воплей» даже и не думала публиковать эти письма в редакцию.

И вот почти два месяца я пишу «Письмо в редакцию»... И думаю, размышляю, пылаю гневом...

«Автор «заметок», подписанных Т. Толстой, наивно делает вид, что рецензируемая книга «Судьба художника» – всего лишь свод хорошо известных свидетельств, доступных широкому читателю по сборнику «А.Н. Толстой в воспоминаниях современников». Рецензент не видит (точнее, не хочет видеть), что в моей книге о Толстом использовано огромное количество совершенно уникальных архивных материалов, не доступных пока что не только широкому, но и профессиональному читателю-филологу. Тут и огромное число писем, и оставшиеся в архивах заметки и черновые наброски самого Толстого (в том числе его записные книжки), и документы, характеризующие время, эпоху, в которую жил и творил мой герой.

Здесь автор «заметок» вдруг становится глух и нем, ибо это не подходит сквозной порочащей идее – «клеем и ножницами» и ее совершенно опровергает. Надергав несколько цитат, выявив несколько соответствий, вполне допустимых и даже оправданных, в размышлениях Алексея Николаевича Толстого, данных как воспоминание о недавно прожитой жизни (см. первые страницы книги: отсюда и нежное обращение к своей подруге – «Уж очень ему и Соне хотелось утереть нос всем этим меценатам и показать им, как надо веселиться. Правда, много было хлопот и беготни...» и т. д.), автор «заметок» торжествующе восклицает: «шпарит по тексту записной книжки», «безопаснее держаться ближе к тексту, переписывая слово в слово, только, боже упаси, не ставить кавычек»; «соединяя несоединимое, склеивая несклеиваемое», «метод клея и ножниц творит чудеса», «клей плюс ножницы» и т. д. и т. п.

В каждой работе найдутся свои слабости и уязвимые места. Есть они, возможно, и в моих книгах об А.Н. Толстом. Досадно, что в двух случаях повторяются фразы – сперва как несобственно-прямая речь, затем – как цитаты. Но эта авторская нарочитость (а может, действительно и небрежность?!) возводится в стиль и метод работы, из нее делаются неоправданные выводы и обобщения. Совершенно оставляется в стороне контекст, порою требующий (как это было, например, в случае с очень важным для Толстого «Открытым письмом Н.В. Чайковскому») именно повторения одного и того же документа. Так уж случилось, что это письмо стало поворотной вехой в судьбе большого советского писателя, порвавшего с эмигрантским прошлым и «по примеру Петра I» пожелавшего «хоть свой гвоздик собственный, но вколотить в истрепанный бурями русский корабль», вернувшегося в новую Россию, чтобы помочь строить ее.

И наконец, чисто «художественные» домыслы.

Под пером автора «заметок», подписанных Т. Толстой, я якобы изображаю замечательного русского советского писателя «злобным брюзгой», «вороватым» подсматривателем чужой жизни, «человеком с убогой фантазией». Все это остается на совести писавшего. Темперамент, желание во что бы то ни стало опорочить мой труд перехлестывает очевидность. Отсюда – «цитаты со взломом» из моей книги: оборванные, изуродованные, изувеченные. Отсюда – притягивание за волосы посторонних фактов, отсюда произвол оценок и обобщений.

А где же мой Толстой – патриот и гражданин, интернационалист и государственный деятель, разносторонний талант и советский человек? Об этом мы, конечно, в «заметках» ничего не узнаем.

Приведу страничку из моей книги «Судьба художника»: «Все это время, еще до выстрела в Сараево, Алексей Толстой жил какими-то неясными предчувствиями перемен. Внешне жизнь его складывалась благополучно. Он был принят всюду, везде ждали его произведений. Самые модные салоны Москвы и Петербурга, где бывали известные писатели, актеры, художники, политические деятели, открыли для него свои двери. И ничего удивительного: некоторым он импонировал как известный писатель, другим как граф, титулованная особа. Он бывал принят в салонах Е.П. Носовой, Г.Л. Гиршман, М.К. Морозовой, князя С.А. Щербатова, СИ. Щукина...

Как резко эти салоны отличались друг от друга. Сколько живых, колоритных черт и черточек для Алексея Толстого, наблюдений характеров, настроений, вкусов. Сколько здесь перед его глазами происходило смешного, сколько разыгрывалось драматических историй. А какие контрасты, какие противоречия... Евфимия Павловна Носова, сестра Рябушинского, любила иной раз упомянуть, что предки ее вышли из крестьян. А теперь стены и потолки ее дома расписывали Добужинский и Сомов. И вместе с этим здесь, в этом доме, было столько показной, безвкусной роскоши.

В салоне Генриэтты Леопольдовны Гиршман очень гордились портретами хозяйки и ее мужа, исполненными знаменитым Валентином Серовым, так рано умершим. Сколько раз Алексей Николаевич замечал в глазах хозяйки восторженный блеск, когда она демонстрировала свою знаменитую коллекцию живописи, скульптуры, графики. Но что прельщало ее в предметах искусства: их подлинная уникальность, художественная ценность или выгодное помещение денег?

Алексей Толстой мысленно перебирал многие былые встречи, разговоры. Сколько перебывало в его доме людей за это время. Артисты Большого и Малого театров... Яблочкина, Гельцер, Максимов... А сколько художников... И все интересные, вероятно, будущие знаменитости... Сарьян, Павел Кузнецов, Милиотти, Георгий Якулов... И еще художник Лентулов, в чьем доме он впервые встретился с буйным, непоседливым Владимиром Маяковским, который запомнился ему своей развевающейся крылаткой...» (с. 9).

А теперь приведу странички из воспоминаний С.И. Дымшиц: «...Если в Петербурге мы вращались почти исключительно среди людей искусства, то в Москве наши знакомства пополнились рядом людей, никакого отношения к искусству не имевших, но пытавшихся на него влиять и красоваться в его лучах. Это были буржуазные меценаты, содержавшие салоны и картинные галереи, устраивавшие литературные вечера, финансировавшие буржуазные издательства и журналы и старавшиеся насадить на Москве Белокаменной чуждые русскому искусству вкусы и традиции западноевропейского декаданса. Они приглашали нас на свои вечера в свои салоны, ибо Алексей Николаевич импонировал им и как стяжавший известность столичный писатель, и как титулованный литератор – граф. Меня они приглашали и как жену Толстого, и как художницу, картины которой к 1912 году стали появляться на выставках в Петербурге и Москве.

Алексей Николаевич принимал их приглашения потому, что вокруг них вращалось немало его коллег-литераторов. Таким образом мы побывали у таких меценатов, как Е.П. Носова, Г.К. Гиршман, М.К. Морозова, князь С.А. Щербатов, СИ. Щукин. Думаю, что визиты к ним не прошли бесследно для Алексея Николаевича как для писателя, что многие наблюдения, почерпнутые в этой среде, затем в определенном виде отразились в таких его произведениях, как «Похождение Растегина», «Сестры» или другие вещи, в которых показаны типы людей умирающего буржуазного мира.

Евфимия Павловна Носова была сестрой миллионера Рябушинского, в начале века субсидировавшего символистский журнал «Золотое руно», а в годы гражданской войны субсидировавшего белогвардейщину. Носова – женщина среднего роста, худая, костистая, светловолосая, с птичьим профилем – любила пококетничать тем, что предки ее выбились в купцы-миллионеры из крестьян. Салон ее был известен тем, что «мирискусники» Сомов, Добужинский и другие расписывали в нем стены и потолки. И все же в этих стенах и под этими потолками не было радостной атмосферы искусства, а царила безвкусная купеческая «роскошь».

Салон Генриэтты Леопольдовны Гиршман был поизысканнее. Висели портреты, написанные с хозяйки и ее мужа Серовым. Здесь не щеголяли показным богатством, было меньше позолоты и бронзы. Но и тут было ясно: живопись, скульптура, графика – все это демонстрировалось как предметы искусства, но все это являлось эквивалентом хозяйских миллионов. В эти предметы были помещены деньги, они – эти предметы искусства – в любое мгновение могли быть превращены в разменную монету» (Воспоминания об А.Н. Толстом. М.: Советский писатель, 1973. С. 84).

Ну, неужели не видно, насколько один текст отличается от другого! Зачем же выдавать «белое» за «черное» или наоборот? – «черное» за «белое»: принцип тут один и тот же – ввести в заблуждение читателя.

Рецензент язвительно упрекает автора «Судьбы художника» в том, что он, дескать, отказывает Алексею Толстому в творческом воображении, сводя весь творческий процесс к фиксации увиденного и пережитого. Вот уж неправда. Но послушаем нашего рецензента: «Петелинский Толстой не полагается на свое воображение. Он, как мы видели (это можно было увидеть только пользуясь недозволенными методами передержек и натяжек. Надеюсь, я достаточно мягко выражаюсь? – В. П.), подслушивает чужие тайны и лихорадочно записывает. Все, что удается ему создать значительного, – автобиографично. Случайные оговорки? Литературовед (вот опять. При чем здесь литературовед? При чем здесь литературоведение вообще? Я не писал литературоведческий труд! – В. П.) неудачно выразился? Нет, это концепция» (ВЛ. С. 178).

Теперь я приведу несколько цитат из своей книги: «Замысел «Касатки» возник под влиянием Марии Леонтьевны Тургеневой, которая поселилась у Толстого весною 1916 года. Начались разговоры, воспоминания, оживало прошлое. Только реальные события несколько потускнели, утратив первоначальную свежесть и остроту впечатлений. Им можно было дать другое толкование, выразить другие чувства, владевшие теперь самим автором. Во всяком случае необходима работа фантазии. Работая над «Касаткой», Толстой, может быть, впервые понял, что над пьесой только так и надо работать, день и ночь, не отрываясь, отказываясь от встреч с друзьями, от чтения интересных книг, от всего, что отвлекает. Не раз он уже замечал, что такой разрыв во времени может гибельно отразиться на сценическом произведении: обычно исчезает единство чувства и фантазии и уже невозможно восстановить повышенную настроенность, которая создает удивительное ощущение головокружительного полета с горы, когда не знаешь, приземлишься благополучно или разобьешься вдребезги. Именно такой «полет с горы» испытал Алексей Толстой во время создания «Касатки» (с. 86). Еще: «Потом брал листки «Петра» и начинал их перечитывать, все больше и больше загораясь идеями и замыслами. Листал приготовленные для работы книги, просматривал выписки и наброски, и все вновь оживало, становилось таким ясным и зримым, что бывало даже страшно за себя: откуда ж берутся такие силы и возможности. Указывая в своих воспоминаниях именно на эту черту творческого видения художника, К. Чуковский писал: «Его воображение дошло до ясновидения. Это поразило меня за еще год до того, как он окончательно свалился в постель. Я был у него, на его московской квартире, и он, не зажигая огней, импровизировал диалог между царицей Елизаветой Петровной и кем-то из ее приближенных – такой страстный, такой психологически тонкий, с таким глубоким проникновением в историю, что мне стало ясно: как художник, как ведатель души человеческой, как воскреситель умерших эпох, он поднялся на новую ступень. Это ощущал и он сам и, счастливый этим ощущением своего духовного взлета, строил грандиозные планы, куда входили и роман из эпохи послепетровской России, и эпопея Отечественной войны, и еще одна драма из эпохи Ивана IV.

– Мне часто снятся целые сцены то из одной, то из другой моей будущей вещи, – говорил он, радостно смеясь, – бери перо и записывай! Прежде этого со мной не случалось» (с. 539).

Вот две цитаты из моей книги. Разве «петелинский Толстой не полагается на свое воображение?» А ведь вся последняя главка моего сочинения так и называется: «Мне часто снятся целые сцены». Ведь это высшая форма творческой фантазии, которую К. Чуковский точно обозначил как творческое «ясновидение». И вот думаешь: неужто рецензент взялся за перо, не научившись пока читать?

Особенно саркастически рецензент разбирает главу «Древний путь». Так же называется и один из блестящих рассказов Алексея Толстого. Этим самым я как бы подчеркивал преемственность в описании событий. Более того. Через какое-то время я прямо ссылаюсь на этот первоисточник главы «Древний путь»:

«А «Древний путь»? Один из лучших его рассказов возник точно так же. Пришел он как-то поздно вечером и стал жаловаться Наталье Васильевне на свою судьбу: нужно срочно написать рассказ в триста строк, аванс уже взят и прожит. А короткие рассказы он писать не умеет, отсюда и раздражение, недовольство собой и всеми окружающими. Главное – не было темы. «Он был опустошен предыдущей большой работой, – вспоминала Крандиевская. – Усталый, полубольной, весь какой-то разобиженный. Хотелось помочь ему, но как? Мне пришло в голову натолкнуть его на один сюжет. Впрочем, это был даже не сюжет и даже не тема. Просто захотелось снова заразить его тем смутным поэтическим волнением, которое охватило когда-то нас обоих по пути в Марсель, через Дарданеллы, мимо греческого архипелага.

– Ты помнишь остров Имброс, мимо которого мы плыли? – спросила я. – Грозу над ним? Ты помнишь мальчика с дудкой? Он шел за стадом овец, как Дафнис. Помнишь зуавов из Салоник? Закат над Олимпом?

Вытряхивая все это и многое другое из закоулков памяти, я заметила, что он насторожился, помаргивая глазами, и вдруг провел рукой по лицу сверху вниз, словно снимая паутину. Знакомый жест, собирающий внимание. Я продолжала:

– Современному человеку, глядящему в бинокль с парохода на древние берега, в пустыню времени...

– Погоди, – остановил он меня, – довольно. – Медленно отвинтил «паркер», полез за книжечкой в боковой карман и что-то отметил в ней. Потом простился и ушел к себе. На другой день он, как всегда, с утра сел за работу».

После этой прекрасной цитаты следуют мои размышления: «И стоило сесть за письменный стол, как ожили недавние события: Одесса, Константинополь, пароход «Карковадо», русские офицеры, зуавы, хозяйка публичного дома с тремя девочками, жуткий скандал, разразившийся из-за этих «девочек».

Моя книга не является литературоведческим или литературно-критическим исследованием, для которого обязателен научный аппарат. Она принадлежит совершенно иному жанру, отличному как от литературоведческого исследования, так и, допустим, от исторического романа. Это скромный, но имеющий чрезвычайно широкое распространение в нашей словесности жанр биографии, то есть документально-художественного повествования, каковых выходит в наших издательствах очень много. К этому жанру, к примеру, принадлежит большинство книг серии «ЖЗЛ», многие книги серии «Пламенные революционеры», по тому же принципу пишутся многие «политические романы» и т. д.

И я уверен (а большинство непредубежденных читателей со мной согласится), что стоит методологию рецензента «Судьбы художника» применить к любому из произведений такого рода, как на их авторов посыплются те же самые обвинения: где ссылки, где сноски, где научный аппарат?..

Однако из множества книг подобного жанра рецензент и редакция журнала «Вопросы литературы» выбрали для нанесения «удара» именно мою книгу, сделав вид, что о существовании жанра беллетризованной биографии им ничего не известно, как будто такого жанра и нет вовсе.

Впрочем, обращение к моей книге и прямой, честный разговор о ней как о книге именно такого жанра был бы, конечно, полезен и лично мне, и жанру в целом. Такой разговор, бесспорно, затронул бы и тот взволновавший автора «заметок» вопрос, которым практически и исчерпывается суть ее статьи: как быть с научным аппаратом в подобного рода литературе? Вопрос этот и в самом деле непраздный. К примеру, в серии «ЖЗЛ» в свое время этот аппарат-подстрочник в конце книги или в конце главы обязательно присутствовал. С некоторых пор редакция от него отказалась. Даже при переизданиях ранее написанных книг, располагавших таким аппаратом, он снимается.

Почему? Да потому, что книги серии «ЖЗЛ» рассчитаны не на узкого специалиста, а на массового читателя. Правильно ли это? Вопрос этот, бесспорно, заслуживает обсуждения.

Вполне вероятно, что книги того типа, к которым принадлежит моя «Судьба художника», должны иметь свой соответствующий данному жанру аппарат: скажем, список используемой литературы с указанием выходных данных и страниц. Можно, а точнее, и необходимо делать отсылки к тем либо другим источникам в тексте, что я и делаю там, где это органически ложится в текст.

Но это не всегда получается. И читая, к примеру, беллетризованную биографию Рузвельта или художественно-документальную повесть о Наталье Пушкиной, видишь, из каких документов эпохи взяты те или иные реалии повествования, однако странно было бы в каждом случае требовать от авторов сносок и ссылок.

Бесспорно одно: жанр такого рода имеет право на существование и полезен читателю. Более того, он вызывает самый живой читательский интерес. Польза такого жанра прежде всего просветительская. Готовя такого рода беллетризованную биографию, автор самым тщательным образом изучает источники, систематизирует их, проводит необходимый отбор, то есть делает ту работу, которая не под силу даже любознательному читателю – и в документально-беллетризованной форме воспроизводит ту или иную человеческую личность и то время, которому этот человек принадлежал.

А вот как быть тут со сносками, со ссылками, с аппаратом – давайте обсудим. Здесь есть проблема, есть вопрос – если честно подойти к теме.

Но что делает автор «заметок» в «Вопросах литературы»? Т. Толстая подменяет тему, подменяет тезис и делает вид, что совершенно не разбирается в литературном деле.

Снова вернемся к первым страницам «заметок» Т. Толстой: «Подзаголовок свидетельствует, что перед нами – научная монография».

Т. Толстая делает невинную вроде бы передержку: биографический роман, документальное повествование, из скромности названное «Жизнь, личность, творчество Алексея Николаевича Толстого», перевела в жанр научных монографий, а уж после этого разделала мое сочинение под орех, требуя и обвиняя, негодуя и издеваясь... Возможна ли хронологически дотошная публикация семейных архивов в художественном произведении (здесь я вовсе ничего не говорю о его качестве, это дело действительно читателей и критиков), каковым по жанру и является моя «Судьба художника»? Если подходить к писательству, конечно, не дилетантски, а с творческих позиций?!

И вот размышляю над вопросом: почему такой «разносной», неуважительной критике подверглась моя книга «Судьба художника», да и другие книги об А.Н. Толстом со стороны Т. Толстой? Ведь каждая страница моих книг пропитана любовью к замечательному писателю... Видимо, это объясняется тем, что многие годы я работал с Людмилой Ильиничной Толстой, которая мне помогала понять характер Толстого, многое рассказывая о совместной жизни с ним. И так уж случилось, что Людмила Ильинична «увела» Алексея Николаевича из семьи, от Натальи Васильевны Крандиевской и детей. Ни Наталья Васильевна, ни дети не простили ему этой женитьбы...

Людмила Ильинична Толстая в верстке прочитала мою книгу «Алексей Толстой», вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей». Вот ее отзыв: «Многоуважаемый Виктор Васильевич, благодарю Вас за письмо и добрые слова обо мне. Я ценю Ваше мужество и преданность Алексею Николаевичу. В отзыве о Вашей книге я руководствовалась общими с Вами интересами и стремлением, чтобы первая книжка такого жанра об А.Н. Толстом была написана содержательно и увлекательно. Потому и считала своим прямым долгом оказать Вам посильную помощь. А право на суровое редактирование признавал за мной даже сам Алексей Николаевич. Мне отрадно было узнать, что Вы сделали в книге немало поправок в связи с моими пометками. Естественно, что мне хочется скорее увидеть Вашу работу».

Благодарный за ее многолетнюю помощь в работе, я написал страничку в своей книге о ней. Может, эта страничка вызвала такую нескрытую ненависть и к Алексею Николаевичу, и к его биографу?

В этом разговоре эта страничка не кажется мне лишней: «Толстой встал, накинул теплую тужурку и спустился вниз. В саду по-прежнему суетилась Людмила Ильинична со своими посадками. Он ласково посмотрел на нее. Прошло уже несколько лет со времени их женитьбы, жизнь его шумна и по-прежнему насыщенна, и он ни о чем не сожалеет. Ласковая, нежная, говорливая Людмила Ильинична всегда была с ним рядом, разделяя его радости и огорчения. А он так нуждался в этом. Да и она чему-то научилась у него: помогала работать над сценарием «Золотого ключика». Нет, он не поминает лихом и Наталью Васильевну. В конце концов, они дружески рассталась и до сих пор переписываются. Только с Людмилой ему стало как-то теплее и проще жить на свете. Они провели эти годы дружно и весело. Что бы она ни делала, он всегда поддерживал ее, восторгался ею. Даже если она сварит обыкновенную манную кашу или сосиски. И ничуть не грешил против своей совести, потому что ему действительно нравилось все, что делала его очаровательная жена. Вот и сейчас он никак не мог умерить свой восторг, видя, как торжественно и любовно она сажала его любимые розы...» (Судьба художника. С. 489).

Трудно поверить, чтобы Т. Толстая могла простить автору этих строк подобные рассуждения Алексея Николаевича Толстого по отношению к Людмиле Ильиничне.

И еще об одном. Начну с цитаты: «Любителей ребусов и головоломок ждет на страницах книги и еще один сюрприз – «копирайт»: «© Издательство «Художественная литература», с дополнениями и изменениями, 1982 г.». Дополнениями и изменениями относительно чего? Относительно первого издания? Но ни слова о том, что перед нами – издание второе. В аннотации же говорится: «В книгу... вошли главы из книг «Судьба художника» и «Алексей Толстой» В. Петелина, а также ряд новых материалов». Сколько же глав из «Судьбы художника» – 79 вошло в «Судьбу» – 82? Все. А из «Алексея Толстого» (ЖЗЛ)? Почти все – со стр. 103 до стр. 380. То есть и «Судьба» – 79 и «Алексей Толстой» вышли вторым изданием под одной обложкой, образовав первое издание «Судьбы художника» – 82. Очень, очень странно... Главы двух исходных книг чередуются, и для того, чтобы подогнать их друг к другу, и произведены небольшие изменения и дополнения» (с. 188).

То есть автор «Судьбы художника» – 82 совершил подлог, выдав второе издание своей книги за первое. Вот к чему привели автора рецензии в «Вопросах литературы» скрупулезные подсчеты глав, составивших «Судьбу художника» – 82. А раз совершил подлог, то тут уж черных красок не жалей!

Нет, автор «Судьбы художника» – 82 этого бесчестного поступка не совершал! Его как литератора публично оскорбили, оскорбили намеренно, злопыхательски!

А теперь о творческой истории «Судьбы художника» – 82, раз уж она так заинтересовала рецензента «Вопросов литературы».

С 1970 года я начал работать над документальным повествованием о жизни, личности и творчестве Алексея Николаевича Толстого. Работал с наслаждением, по письмам и другим архивным и мемуарным свидетельствам реконструируя давно ушедшее. Написал для серии «Жизнь замечательных людей» больше сорока листов. Кто же столько возьмет для молодежного издания при договоре в двадцать листов? Так возникла мысль о разделении рукописи на две книги: «Алексей Толстой» вышел в «Молодой гвардии» двумя массовыми тиражами, «Судьба художника» вышла в Воениздате тоже двумя массовыми тиражами. И вот через пять лет эти две книги соединились в одну, как и было ранее задумано и написано. Так что мне не пришлось подгонять друг к друг главы разных книг, как утверждает рецензент. Только восстановил в прежнем виде написанное. В «Судьбе художника» действительно есть «изменения и дополнения»: в книгу вошла новая глава «Кавказские записки», а изменения касаются стиля, потому что со стороны издательства было высказано немало пожеланий, которые автор с благодарностью принял в надежде улучшить литературное качество своего сочинения. Только и всего. И вышла эта «Судьба художника» третьим массовым тиражом, массовым, а не первым, как утверждает рецензент.

Теперь о том, что автор «Судьбы художника» посмел поправить В.А. Поссе. Снова приходится приводить текст нашего рецензента: «А на стр. 31 цитируются воспоминания В.А. Поссе: «Вспоминаю еще одного самарского интеллигента, председателя губернской земской управы Бострома». «Здесь автор ошибается! – поправляет В. Петелин. – Востром был всего лишь членом губернской земской управы». Минуточку, но ведь только что на стр. 6 сам В. Петелин писал, что Толстой родился «в доме председателя земской управы Алексея Аполлоновича Бострома». Кому верить, если нельзя верить самому В. Петелину? Стр. 15: «продолжал исполнять свои обязанности председателя земской управы», стр. 20: «в качестве члена губернской управы». Был или не был Востром председателем, и если да, то почему нет? Мучительная неясность» (ВЛ. С. 188).

Этой «мучительной неясности» не возникло бы при внимательном и объективном прочтении книги «Алексей Толстой» (серия «Жизнь замечательных людей». «Молодая гвардия». 1978). Действительно, Алексей Толстой родился в доме председателя земской управы. Но жизнь идет, и автор книги-жизнеописания стремится передать ее бег: «Алексей Алоллонович жил в это время в Николаевске, продолжал исполнять свои обязанности председателя земской управы, изредка наезжал в Сосновку. И очень тяготился своей работой. Постепенно жизнь их вошла в обычное русло, оба успокоились после стольких испытаний. Только постоянная нужда в деньгах терзала. Надежда Бострома на службу не оправдалась. Ему пришлось вскоре уйти из управы. Вся жизнь теперь сосредоточилась в Сосновке» (с. 15). А жизнь идет, пришли голодные годы, 1891 – 1893. Автор «Алексея Толстого» сообщает на с. 20: «Эти трагические для поволжских крестьян годы внесли перемены и в жизнь юного Алексея Толстого, его матери и отчима. Алексею Аполлоновичу в качестве члена губернской управы пришлось участвовать в организации помощи голодающим крестьянам Николаевского и Новоузенского уездов. Новая должность позвала его в Самару».

Как раз к этому времени и относятся воспоминания В.А. Поссе. Почему ж могла возникнуть «мучительная неясность»? Только нужно внимательно читать, правда, этому нужно долго учиться, азбуки тут недостаточно...»

«Письмо в редакцию» я передал главному редактору журнала «Вопросы литературы» М.Б. Козьмину:

В редколлегию журнала «Вопросы литературы».

«В девятом номере «Вопросов литературы» опубликована, мягко выражаясь, необъективная «заметка» Т. Толстой о моей книге «Судьба художника».

Прошу опубликовать в ближайшем номере журнала мое «Письмо в редакцию».

О вашем решении прошу сообщить.

19 октября 1983 г.

Виктор Петелин».

Ксерокопию «Письма в редакцию» я послал ответственным работникам Союза писателей СССР, РСФСР, МПО, МГК и ЦК КПСС.

И действительно я направил «Письмо в редакцию» первому секретарю Союза писателей СССР Г.М. Маркову, оргсекретарю Ю.Н. Верченко, секретарю СП СССР В.М. Озерову, многолетнему редактору «Воплей», отвечающему в СП СССР за критику и литературоведение, первому секретарю Московской писательской организации Ф.Ф. Кузнецову, парторгу МГК КПСС Н.Г. Самвеляну, в партийное бюро творческого объединения прозаиков и критиков, в отдел культуры МГК, в отдел культуры ЦК КПСС, председателю бюро творческого объединения критиков и литературоведов В.И. Гусеву.

Текст письма в руководящие инстанции был всем аналогичный:

«В девятом номере «Вопросов литературы» за 1983 год опубликована «заметка» Т. Толстой о моей книге «Судьба художника», вышедшей в издательстве «Художественная литература» в 1982 году.

Ничего более предвзятого, тенденциозного в худшем смысле этого слова, необъективного, пронизанного какой-то необъяснимой для меня озлобленностью, не приходилось мне читать за свою двадцатипятилетнюю литературную деятельность.

Эта публикация наносит ущерб моему имени. Выражаю решительный протест против подобных «методов» сведения литературных счетов.

Я послал письмо в редакцию «Вопросов литературы» с просьбой его опубликовать.

Прилагаю Вам ксерокопию моего письма в редакцию журнала и «заметок» Т. Толстой, опубликованных в журнале. С искренним уважением

19 октября 1983 г. Виктор Петелин».

Этим самым я призывал литературные и партийные инстанции обсудить создавшееся положение: заместителя секретаря парткома Московской писательской организации обвиняют чуть ли в плагиате (словечко это нигде не было произнесено, но за столиками в ЦДЛ мои идеологические противники, которые сейчас торжествуют, охотно произносили его в подтексте), а вокруг молчат, как воды в рот набрали, делали вид, что ничего не произошло... Вот я и ударил в набат.

Вскоре мне позвонил М.Б. Козьмин и попросил зайти в редакцию. В ходе разговора он сказал, что «Письмо в редакцию» будет опубликовано в ближайшем номере, но через несколько дней сообщил, что публикация «Письма» откладывается. Одно за другим я послал два письма:

Главному редактору «Вопросов литературы».

«Мстислав Борисович!

После нашего разговора я решил дополнить мою статью конкретными возражениями. Их могло быть больше, но понимаю, что журнал не резиновый.

Надеюсь, ваши сотрудники дадут мне гранки, верстку, в которые я могу вносить возможные улучшения текста статьи, как и полагается это по законам журналистики.

Виктор Петелин. 4 ноября 1983 года».

Главному редактору «Вопросов литературы» т. Козьмину М.Б.

«Уважаемый Мстислав Борисович!

Как Вы мне сказали, публикация письма откладывается-переносится во второй номер. Ну что ж... Я тоже в свою очередь хочу доработать письмо, сделать его более соответствующим моим сегодняшним настроениям и суждениям.

В связи с этим прошу вернуть мне письмо на доработку, боюсь, в верстке не удастся сделать того, что мне сейчас хочется сделать.

В.В. Петелин. 3 декабря 1983 г.».

Еще через несколько дней, дополнив и кое-что уточнив, я вернул «Письмо в редакцию» в журнал «Вопросы литературы».

И сколько бы я потом ни обращался к главному редактору, он ловко уходил от решения вопроса о публикации «Письма в редакцию». А все «инстанции» помалкивали. Такая у нас была в то время демократия.

Естественно, издательство «Художественная литература» в связи с этим шумом забеспокоилось: уж не ошиблись ли с публикацией «Судьбы художника». Мне пришлось и издательству написать письмо:

В редакцию критики и литературоведения издательства «Художественная литература».

«Уважаемые товарищи!

В девятых номерах «Нашего современника» и «Вопросов литературы» за 1983 год появились рецензии на «Судьбу художника», вышедшую в издательстве в 1982 году. Рецензия в «Нашем современнике» – отнюдь не комплиментарная, как сейчас принято говорить, – объективно оценивает вышедшую в вашем издательстве книгу. Речь пойдет о другой рецензии, опубликованной в «Вопросах литературы».

Ничего более предвзятого, тенденциозного в худшем смысле этого слова, необъективного, пронизанного какой-то необъяснимой для меня озлобленностью, не приходилось мне читать за свою двадцатипятилетнюю литературную деятельность.

Эта публикация наносит ущерб моему имени. И я послал письмо в редакцию журнала с просьбой его опубликовать. Одновременно с этим я направил ксерокопии «Письма» и этих «заметок» Т. Толстой в секретариаты СП СССР, МПО, в отдел культуры МГК и ЦК КПСС, в которых выразил решительный протест против подобных «методов» полемики, против подобных «методов» сведения литературных счетов.

Посылаю вам ксерокопию моего письма в редакцию журнала и «заметок» Т. Толстой, опубликованных в журнале.

Еще раз искренне благодарю за помощь в издании книги «Судьба художника», и прежде всего В.В. Зуева, высказавшего немало тонких замечаний, предложений по улучшению качества книги. Но автор имеет право отвечать за свое сочинение. И все «огрехи», если таковые есть, автор берет на себя.

С уважением

24 октября 1983 г. Виктор Петелин».

Приближались новые выборы в партком. Если раньше иной раз поговаривали обо мне как будущем секретаре парткома (Виктор Кочетков категорически отказался баллотироваться во второй раз, и его понять было можно: ему отказали в квартире после персонального «дела» Семанова), то сейчас даже и не вспоминали о прежних разговорах, да и о рядовом членстве в парткоме.

И однажды все мне стало ясно. В ЦДЛ случайно столкнулся я со своим давним приятелем, еще со студенческих лет... Александр Байгушев, автор острых статей о конвергенции как опасности, идущей с Запада, прежде всего из США, сам заговорил со мной о сложившейся ситуации:

– Витя! Они увидели, что ты – реальный кандидат на секретаря парткома, ты хорошо зарекомендовал себя как заместитель... Ну, можешь ли ты себе представить, что они забыли твои статьи, твое пребывание в «Молодой гвардии», в «Советском писателе» и пр. и пр. Вся эта вакханалия в печати – это ловкий ход в литературной борьбе, это заговор не против тебя, а против всех нас, русских патриотов, и под меня копают, методично избивают русских, тех, кто не сломился, кто за могучую державу, кто за стойкую государственность. В 1972 году, когда «Литературная газета» опубликовала статью А. Яковлева «Против антиисторизма», не удалось нас уничтожить, хотя по «Молодой гвардии» был нанесен вроде сокрушительный удар. Анатолия Никонова сняли и перевели на журнал «Вокруг света», а тебя вообще вышвырнули на так называемые вольные хлеба. Тогда не удалось, вступился Шолохов, Яковлева убрали, но идея-то заговора осталась, значит, в то время они чуточку отступили и затаились, а сейчас снова почувствовали свою силу, снова начались атаки. Могут ли они допустить, чтобы ты стал секретарем парткома? Да никогда!

Умница Александр Иннокентьевич все разъяснил мне. А тут уж косяком пошли хулиганские упоминания о моей работе в литературе.

Все это можно было бы вытерпеть, но эта разнузданность в печати по моему адресу отражалась на издательских планах.

Повторяю, наскоки литературных недругов пережить можно: собака лает, а ветер уносит, брань на вороту не виснет и пр. и пр. Тем более что на брань в журнале «Вопросы литературы» журнал «Наш современник» ответил конструктивной, как говорится, аналитической рецензией, а до этого были напечатаны положительные рецензии в журналах «Москва», «Молодая гвардия», «Огонек», «Волга» и пр.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.