Михаил Булгаков

Михаил Булгаков

«В своих произведениях я проявлял

критическое и неприязненное отношение

к Советской России»

Михаил Булгаков

Начнем этот очерк с двух цитат.

15 марта 1940 г., через несколько дней после смерти Михаила Афанасьевича Булгакова, Александр Фадеев, крупный литературный функционер, ранее не признававший ни творчества Булгакова, ни самого писателя, но вынужденный по долгу службы навестить смертельно больного и опального сочлена, написал затем вдове столь проникновенные строки, что создается впечатление, будто не «Мастер и Маргарита» его пленили, а только «Маргарита».

Фадеев пишет Елене Сергеевне Булгаковой: «Мне сразу стало ясно, что передо мной человек поразительного таланта, внутренне честный и принципиальный и очень умный, – с ним, даже с тяжело больным, было интересно разговаривать, как редко бывает с кем. И люди политики и люди литературы знают, что он человек, не обременившей себя ни в творчестве, ни в жизни политической ложью, что путь его был искренен, а если в начале своего пути (а иногда и потом) он не все видел так, как оно было на самом деле, то в этом нет ничего удивительного. Хуже было бы, если бы он фальшивил».

И вторая цитата. 16 января 1961 г. Е.С. Булгакова пишет в Париж брату своего мужа Николаю Булгакову: «Вы очень верно сказали о том, что не всякий выбрал бы такой путь. Он мог бы, со своим невероятным талантом, жить абсолютно легкой жизнью, заслужить общее признание. Пользоваться всеми благами жизни. Но он был настоящий художник – правдивый и честный. Писать он мог только о том, что знал, во что верил. Уважение к нему всех знавших его или хотя бы только его творчество – безмерно. Для многих он был совестью».

Все верно в этих восторженных строках, кроме главного. Как оно «на самом деле», знали только большевистские вожди, да их литературные гувернеры, типа Фадеева. Все остальные пропускали факты жизни сквозь свою совесть и в их произведениях жизнь оказывалась такой, какой видели ее именно они. И их не интересовало, как какие-то конкретные явления толкуются «на самом деле». Это метастазы диалектического материализма, который сократил все «сущности», оставив одну, и именно она давала знать – как оно было на самом деле.

И еще. Не мог Булгаков «жить абсолютно легкой жизнью». Так бы хотела жить его жена. Быть же правдивым и честным в сталинские годы означало одно: постоянное чувство неустойчивого равновесия между ГУЛАГом и собственным кабинетом. Да и пишут все (Булгаков в этом смысле – не исключение) только о том, что знают и во что верят. Только одни всю жизнь искали свою правду, другие же искренне верили передовицам «Правды». В этом разница между Михаилом Булгаковым и Андреем Платоновым, с одной стороны, и Юрием Олешей и тем же Александром Фадеевым, да и еще сотнями других советских писателей, – с другой.

Булгаков свою писательскую судьбу выбрал сам и выстроил сам. Причем он не мог питать и не питал никаких иллюзий о своих отношениях с советской властью. Будучи по образованию «лека-рем», он тем не менее социальным диагностом оказался даже более виртуозным, чем некогда медицинским: болезни общества, даже будущие, которые еще лишь вызревали в его политическом чреве, он распознавал мгновенно. И это знание столь же стремительно проникало в его творчество. Поэтому отторжение сочинений Булгакова социалистической системой было изначально задано самим писателем, ни на что другое он рассчитывать не мог. Хотя рассчитывал, конечно.

26 октября 1923 г. Булгаков делится своими мыслями с дневником: «Мне с моими взглядами, волей-неволей выливающимися в произведения, трудно печататься и жить». А жить хотелось, причем очень хорошо жить.

Вся жизнь Булгакова – это сплошной клубок неразрешимых противоречий между действительным и желаемым. Действительное – то, что он идейный враг большевизма. Нелюбовь же, что хорошо известно, всегда взаимна. Поэтому желаемое так и оставалось желаемым. И обижаться писателю было не на кого. И даже тот факт, что проза Булгакова не печаталась с конца 20-х годов вплоть до 60-х, также вполне укладывается в эту логику. Как только ответвления политического русла социализма стали одно за другим превращаться в старицы, т.е., выражаясь на политическом сленге, стали водоемами «застойной идеологии», Булгакова начали дозировано прописывать советскому читателю.

Булгакова, как писателя, создала советская власть так же, как его великого предшественника, Салтыкова-Щедрина, – власть царская. Оба сатирики, обличители. Булгаков, как умел, издевался над советской властью, более того – над коммунистическими идеалами. Власть же, как хотела, издевалась над писателем, унижала его. Причем закономерность можно отметить поразительную: чем сильнее давил на писательское перо идеологический пресс, тем более и более талантливыми оказывались вырывавшиеся из-под тотального гнета его творения. А когда устал сопротивляться, написал Булгаков панегирическую пьесу «Батум», и вместе с ней вышел из него и дух писательский.

Как будто про него сказал герой лучшей булгаковской пьесы «Бег» генерал Хлудов, обращаясь к рядовому Крапивину:

– Плохой солдат! Ты хорошо начал, а кончил скверно!…

Судьбой Булгакова стало посильное ему писательское сопротивление системе, в которой он был вынужден существовать. И оттого – страдание. Безмерное для художника с несовместимой для социалистического общества мерой эгоцентризма.

Еще в годы учебы в университете Святого Владимира в Киеве Булгаков увлекся учением Фридриха Ницше, порвал с Богом, уверовал в свою исключительность и великое (как вскоре он для себя выяснил) предназначение. Эгоизм Булгакова, как считала его сестра Надежда, питался необузданной «сатанинской гордостью»: людьми для него, как и для его любимого Воланда, были лишь те, кто с ним, точнее – за ним безоглядно; он бросал друзей, портил отношения с родными, даже жен менял как раз в тот момент, когда это было нужно его ego. «У Миши, – говорила его сестра, – терпимости не было».

2 сентября 1923 г., когда Булгаков еще ничего по сути не написал, он тем не менее уверенной рукой выводит в дневнике: «… в гнусной комнате гнусного дома у меня бывают взрывы уверенности и силы. И сейчас я слышу в себе, как взмывает моя мысль, и верю, что неизмеримо сильнее как писатель всех, кого я ни знаю. Но в таких условиях, как сейчас, я, возможно, пропаду».

Вполне допустимо, что и в своих известных посланиях Правительству и лично И.В. Сталину Булгаков позволял себе «невоз-можное» в силу все того же ницшеанского эгоцентризма, для которого нет ничего невозможного, если того хочет мое «Я». Оттого для Булгакова даже Сталин был хоть и всемогущим, но не всесветным. Всё – только он! Уверовав в это сам, он тут же и страх потерял, да и осторожность, контролировавшая ранее его язык, ушла напрочь; он мгновенно утратил ту совковую интеллигентскую «шарико-вость», которой страдали практически все его современники.

Еще один нюанс – в том, что Булгаков начал писать в годы революции, выбор тем для творчества тогда диктовала лишь его внутренняя потребность художника, никаких привходящих обстоятельств еще не было, а когда они появились, он уже полностью, как писатель со своей нишей общения, сформировался, и тут же обозначились непримиримые противоречия между его желаниями, чт? писать, и желаниями власти, чт? печатать. Пропасть с годами лишь расширялась.

В 1926 г. Булгакова допрашивали в ОГПУ (об этом – далее). Так вот, в протоколе допроса с его слов записано, что деревню он «не любит», о рабочих ему писать неинтересно и он не будет о них писать. И далее: «Я всегда пишу по чистой совести и так, как вижу». Причем не скрывает – ему интереснее отрицательные стороны жизни (писать о положительных и без него тьма желающих). «Я – сатирик».

А через четыре года в письме Правительству СССР от 28 марта 1930 г. Булгаков проставит все точки над i: он видит главную причину своих писательских бед в упорном изображении «русской интеллигенции как лучшего слоя в нашей стране».

И это верно. Большевики интеллигенцию терпеть не могли. Булгаков же ее живописал. Причем любил он интеллигенцию не всякую, а только русскую. Советская же интеллигенция для него – это Шариковы, только в очках и шляпах да еще с бородкой клинышком. И еще перепуганные насмерть. Такие интеллигенты были не в оппозиции к власти, а славили ее, верили ей. Страх советского интеллигента настолько подавлял совесть, что даже интимные дневники многие вели с оглядкой на ОГПУ: сделают обыск, изымут, прочтут, порадуются – свой. И отпустят.

Верить поэтому «на слово» тем, кто поверял свои мысли бумаге в годы жизни Сталина, надо с большой осторожностью. Тем более, когда это касается не дневников, писем, а воспоминаний. Они все – оглядочны.

Дневник Е.С. Булгаковой представляет в этом смысле редкое исключение. Вот ее запись 7 апреля 1937 г. Булгакова вызвали в ЦК для очередного идеологического «вливания»: «Миша смотрит на свое положение безнадежно. Его задавили, его хотят заставить писать так, как он не будет писать».

И не писал. Даже его жалкая пьеса «Батум» написана искренне, «от желания». А вот от какого – вопрос интересный.

Анна Ахматова в 1940 г. написала прекрасное стихотворение «Памяти Булгакова». Оно – о его судьбе, о его «скорбной и высокой жизни»:

Вот это я тебе, взамен могильных роз,

Взамен кадильного куренья:

Ты так сурово жил и до конца донес

Великолепное презренье.

Ты пил вино, ты, как никто, шутил,

И в душных стенах задыхался,

И гостью страшную ты сам к себе впустил,

И с ней наедине остался.

И нет тебя, и все вокруг молчат

О скорбной и высокой жизни,

Лишь голос мой, как флейта, прозвучит

И на твоей безмолвной тризне.

О, кто поверить смел, что полоумной мне,

Мне, плакальщице дней не бывших,

Мне, тлеющей на медленном огне,

Всех потерявшей, всех забывшей, –

Придется поминать того, кто, полный сил,

И светлых замыслов, и воли,

Как будто бы вчера со мною говорил,

Скрывая дрожь смертельной боли.

Булгакова, что мы уже отметили, начали возвращать советскому читателю в 60-е годы, причем малыми порциями: «Жизнь господина де Мольера» (1962 г.), «Записки юного врача» (1963 г.), «Белая гвардия» (1966 г.), «Мастер и Маргарита» (1966-1967 гг.), «Собачье сердце» (1987 г.).

Про «оттепель» уже забыли (да была ли она?). Поэтому, чтобы не насторожить бдивых цензоров, публикаторы и комментаторы булгаковских текстов старались не упоминать неудобные факты его биографии, чтобы его жизнь укладывалась в каноны и была «в духе». Вот так, как будто во благо удовлетворения нашего читательского голода, лепился миф о просоветски настроенном писателе, сочинения которого были неприемлемы только во времена культа; мы же стали умнее, система – еще нерушимее, нам поэтому читать их вполне можно.

Так, впустив в наши души одного Булгакова, коммунисты мгновенно девальвировали десятки других имен, коими нас пичкали в течение десятилетий. Сук, на котором мы все сидели, стал еще сильнее трещать…

* * * * *

Булгаков был блестящим, веселым «человеком в футляре», он был всегда застегнут на все пуговицы, не терпел панибратства и фамильярности. В начале 20-х годов одна «бабочка» на шее, да монокль в правом глазу, да безупречно сидящий костюм-тройка говорили о нем больше, чем многие страницы воспоминаний его случайных знакомых.

Если Маяковский – футурист своей лимонно-желтой кофтой эпатировал публику, выражая таким манером свое презрение к прошлому, то монокль Булгакова, напротив, с отвращением отбрасывал все нынешнее: наносное и неестественное. Когда все с пролетарской твердостью пожимали руку «товарищу женщине», он целовал ручки дамам. Как никто, умел раскланиваться, входя в комнату. А его длинная до пят шуба, которую он носил в 20-х годах, могла свести с ума или довести до белого каления.

В дневнике, да и во многих письмах начала 20-х годов Булгаков постоянно жалуется на нужду, на жизнь впроголодь. Но как только объявлялся гонорар за очередной фельетон, обязательно – либо что-то из мебели, либо костюм и непременно – в ресторан. Булгаков упорно не желал быть и жить как все – безлико и однообразно. Большевики лишили его привычного социального слоя и он делал все, чтобы, хоть внешне, восстановить его. Поэтому перегоревшая лампочка для Булгакова была равносильна общественному катаклизму.

17 ноября 1921 г. он обещал матери в три года «восстановить норму – квартиру, одежду, пищу и книги. Удастся ли – увидим». Не удалось. Жизнь оказалась сильнее желаний.

И еще. Булгаков родился, конечно, не в своем веке. Свой для него – XIX век, где любимо всё – и литература прежде всего. Никаких новомодных литературных течений «серебряного века» он не признавал. Для него в равной мере были неприемлемы ни акмеизм, ни имажинизм, ни футуризм. Да и стихи он, надо сказать, не жаловал.

Как не переносил всего того, что пытались ему навязать большевики: и в литературе (В. Маяковский, Д. Бедный), и в искусстве (Вс. Мейерхольд), и даже в быту (коммунальные квартиры, бесконечные очереди за всем и чиновные канцелярии по любому поводу). Булгаков не любил всех, воспевавших или хотя бы просто любовавшихся советской властью.

Революционные события, которые Булгаков имел неудовольствие лицезреть в 1918-1919 гг. в его родном Киеве, городе «бес-системной» политики, сделали из него, закоренелого консерватора, который поначалу не хотел быть ни белым, ни красным, человека с отчетливой «белой ориентацией». Ее он не смог скрыть ни в «Белой гвардии», ни в «Днях Турбиных», ни в «Беге». И Сталин это заметил сразу.

Сама же революция его ужаснула своей грязью, жестокостью и кажущейся бессмыслицей.

Уже в самой первой своей публикации, в газетном фельетоне «Грядущие перспективы», напечатанном в газете «Грозный» 26 ноября 1919 г. (она выходила во Владикавказе, когда там была власть генерала А.И. Деникина), Булгаков в безнадежно мрачных тонах рисовал будущее своей родины:

«Герои добровольцы рвут из рук Троцкого пядь за пядью русскую землю.

… И ее освободят.

Ибо нет страны, которая не имела бы героев, и преступно думать, что родина умерла.

Но придется много драться, много пролить крови, потому что пока за зловещей фигурой Троцкого еще топчутся с оружием в руках одураченные им безумцы, жизни не будет, а будет смертная борьба… *

Негодяи и безумцы будут изгнаны, рассеяны, уничтожены».

За эту сумасшедшую социалистическую революцию придется платить и детям и внукам. Это Булгаков уже тогда понимал превосходно.

Вот как круто замесил в самом начале своей, пока журналистской, карьеры Булгаков.

Но как только белое движение проиграло гражданскую войну, и большевики утвердились в завоеванной ими России, Булгакова стали интересовать дела международные, чего ранее за ним не замечалось. Причина очевидна: он понимал, что если эта социальная зараза, крайне соблазнительная для неимущего интеллекта, перекинется в другие страны, то и в России власть большевистская только упрочится.

«Для меня нет никаких сомнений в том, – писал Булгаков в своем дневнике 30 сентября 1923 г., – что эти второстепенные славянские государства, столь же дикие, как и Россия (он имеет в виду балканские страны. – С.Р.), представляют великолепную почву для коммунизма».

Но что делать? Россия в коммунизм уже вляпалась. И он вместе с нею. Значит придется жить, строя «светлое будущее». И лучше это делать, что естественней для русского человека, с царем в голове. Только теперь место царя всамделишного заняли цари партийные: Ленин, Троцкий, Сталин. Их Булгаков принял сразу. Без хозяйского понукания, без указующего перста, без плетки на конюшне русскому человеку – зарез.

Туда же и Булгаков. О Троцком мы уже вспомнили. О Сталине речь впереди. А Ленин 21 января 1924 г. умер. Булгакова, как корреспондента газеты «Гудок», направили морозиться в бесконечной очереди в Колонный зал, чтобы затем описать в газетном очерке людскую скорбь. И он справился с заданием. 27 января 1924 г. газета напечатала его статью «Часы жизни и смерти». Свой восторг по поводу деяний почившего вождя Булгаков не скрывал *.

Булгаков, повторяю, был консерватором и прагматиком. Власть большевистскую он, само собой, не любил. Но она – реальность. Любые же насильственные перемены приведут к очередному, еще большему хаосу. Поэтому он с содроганием пишет в дневнике о том, что «будто по Москве ходит манифест Николая Николаевича. Черт бы взял всех Романовых! Их не хватало» (Запись 24 февраля 1924 г.). Провинилась династия – допустила на российскую землю заразу большевистскую. Так что убрались, и на здоровье. Вернутся – не дай Бог! – еще большую беду накликают.

Еще не утихла боль гражданской войны. Жизнь пока убогая, нищая. Жалкая жизнь. Но все же – хоть какая-то стабильность. И даже внутрипартийная возня, которая усилилась после смерти Ленина, эту стабильную убогость поколебать не могла. Булгаков 20 декабря 1924 г. заметил абсолютно точно, что даже дружное нападение на Троцкого из-за его книги «Уроки Октября» «всех главарей партии во главе с Зиновьевым» (как о банде пишет. – С.Р.) ни к какому перевороту, на что уповает зарубежная контрреволюция, не приведут. «Троцкого съели и больше ничего». Самую суть системы уловил Булгаков: чтобы ни творили партийные «главари», в стране будет тишь да гладь, ничего не будет.

Прошли годы. Наступила «сталинская эра». Но и в те годы, как заметила М.С. Чудакова, взгляд Булгакова «на перевернувшие жизнь страны события принципиальных изменений не претерпел – что резко отличило его от многих соотечественников». И это, заметим уже мы, также стало фактом его судьбы…

Булгаков, как известно, начинал свою литературную карьеру как фельетонист. Так легче было упрятать авторское отношение к тому, о чем пишешь. Показателен в этом плане его рассказ «Спири-тический сеанс» (см. «Рупор», 1922. № 4).

Участники сеанса вызвали дух Наполеона и задали ему мучивший в то время почти всех вопрос:

– Дух императора, скажи, сколько времени еще будут у власти большевики?

– Те-ор… и… три… ме-ся-ца!

– А-а!!

– Слава Богу! – вскричала невеста. – Я их так ненавижу!

Считайте, что невеста «вскричала» голосом Булгакова. Так будет точнее.

Хотя, на самом деле, Булгаков наивен не был. И он видел, что большевики в России умостились всерьез и надолго. И жизнь свою пытался выстроить так, чтобы, не терзая свою совесть сомнениями, писать то, что хочешь, и, как результат, жить, как хочешь. Ан, не получилось. Сочинительство Булгакова всегда выходило против властной шерстки, а потому власть ему за подобное творчество платила не червонцами, а унизительными запретами и газетной травлей.

Булгакову в общем-то и писать во власть, т.е. Правительству и «лично товарищу Сталину», было незачем, ибо с ним (для властей предержащих) всё было ясно из его сочинений.

Еще один, чисто булгаковский, парадокс его натуры: с одной стороны, практически не скрываемая его позиция в отношении большевистской власти в повестях и пьесах, поразительная открытость и мужество в его письмах Правительству, его демонстративное «фрондерство» (Ю. Слезкин) в творчестве; с другой же стороны, крайняя осторожность в общении с людьми, открытая боязнь «ляпнуть» лишнее, страх за то, что ему припишут не его грехи. Последнее касается перевода его пьесы «Зойкина квартира» на французский язык. Булгаков искренне боялся, что при переводе в текст внесут антисоветскую отсебятину, а его… посадят.

О его отношении к происходившим событиям из его многочисленных писем мы не узнаем: даже к переворотам 1917 г. свое отношение в переписке он не выказал – не из-за трусости (тогда еще никто ничего не боялся), а из-за своей природной осторожности и оглядочности.

… Свое медицинское образование при Петлюре он скрывал, чтобы его не мобилизовали как врача. Не эмигрировал в 1921 г. из Батуми не только потому, что денег не было, главное – опасался, а вдруг там не сложится, вдруг он там никомусо своими сочинениями будет не нужен.

26 декабря 1924 г. в гостях у редактора «Недр» Н.С. Ангарского Булгаков резко высказался об ожесточившейся цензуре, «чего вообще говорить не следует». А через день читал в литературном салоне Е.Ф. Никитиной «Роковые яйца». Гостей было человек двадцать. «Боюсь, как бы не саданули меня за все эти подвиги “в места не столь отдаленные”».

Этими страхами Булгаков поделился с дневником. И тут же, со злобой: «Эти “никитинские субботники” – затхлая, советская, рабская рвань, с густой примесью евреев» * (подчеркнуто Булгаковым. – С.Р.).

И последний штрих. Уже в своей первой «Автобиографии» (1924 г.) Булгаков скрывает, что служил в Добровольческой армии и работал в газетах белых. Такую «осторожность» скорее можно назвать неосмотрительностью, ибо Булгаков отлично понимал, что ГПУ всё досконально знает о его метаниях времен гражданской войны, что и подтвердилось на его допросе в этом ведомстве в 1926 г.

* * * * *

Теперь – о главном. В литературу Булгаков входил широким, размашистым шагом, правда, часто менял походку: сначала это была прыгающая походка фельетониста-сатирика, затем вальяжная поступь всеми любимого драматурга. И только походку Булгакова- беллетриста современники так и не увидели.

М.С. Чудакова заметила, что 1920-1922 гг. Булгаков провел, как во сне, жалея, что не ушел с белыми. И даже не чистая политика тут в основе. Он сразу понял главное: писать, не изменяя совести, можно лишь одной манерой – лицедействуя, т.е. становясь неким литературным скоморохом. Но подобное оказалось не для Булгакова, ибо под напором его дарования обычное шутовство оборачивалось злой сатирой. Заработать на таких писаниях можно было не рубли, а место в камере на Лубянке.

А как же жить без заработка? Вот и приходилось Булгакову писать денно и нощно, писать наспех, что попало. Да и печатать, где попало. Абы деньги платили.

Так он начинал. Жил, конечно, бедно. «Питаемся с женой впроголодь», – рефрен его записей начала 20-х годов. Но не будем забывать, кто наш герой. Быть нищим – унижение для его эгоцентрической натуры. Они с женой могли днями ничего не есть, но как только в кармане начинали шелестеть банкноты, они жгли его. Супруги тут же мчались в магазин и что-либо покупали «для души». В 1923 г. они «для души» купили «будуарную мебель» да брюки на шелковой подкладке.

В 1927 г. у Булгаковых уже домработница, хотя детей у них не было. В начале 30-х, наведываясь в Ленинград, жил только в «Астории». Когда в третий раз женился, предыдущей жене купил однокомнатную кооперативную квартиру, а себе – трехкомнатную в писательском доме, в Нащокинском переулке. Летом снимали с женой дачу.

Еще штрих из дневника Е.С. Булгаковой: 11 апреля 1935 г. Булгаковы пригласили к себе домой секретаря американского посольства Чарльза Боолена, еще несколько человек на ужин: «…икра, лососина, домашний паштет, редиски, свежие огурцы, шампиньоны жареные, водки, белое вино». В том же году Е.С. Булгакова занималась меблировкой их новой кооперативной квартиры. Мебель желает непременно красного дерева (значит – старинную). Хочет купить антикварные фонари для коридора, побольше ковров. А уже через пять месяцев Булгаковым стало тесно в трехкомнатной квартире, и он подал заявление в правление об обмене его квартиры на четырехкомнатную. Наконец, 25 января 1936 г. купили Булгакову медвежью шубу до пят (из шкуры американского медведя гризли).

Конечно, можно сказать, что факты эти надерганы. Верно. Надерганы. Но если бы их не было, нечего было бы и «дергать». Это – к тому, что нищим в бытовом смысле, как Цветаева, Ахматова или Мандельштам в некоторые годы жизни, Булгаков никогда не был. Он бы пустил себе пулю в лоб. Булгаков жил, как жили в те годы интеллигенты более чем среднего достатка. То есть по меркам предвоенных лет, более чем сносно.

И вновь – о главном. Писательская среда так и не стала своей для Булгакова. В его доме писатели гостили не часто. Чаще бывали артисты да режиссеры. И это не случайно. Коллеги по перу различия в дарованиях замечали быстро, да и Булгаков не стремился слиться со средой для себя инородной. Он прекрасно видел, что его бывшие коллеги по газете «Гудок» – Ю. Слезкин, Ю. Олеша, В. Катаев, И. Ильф и Е. Петров, из кожи вон лезли, чтобы хоть как-то склеиться с советской властью. Булгаков же даже попыток не делал. Их это настораживало. Они стали сторониться Булгакова.

Если без обиняков, то Булгакова многие советские писатели откровенно недолюбливали и только за то, что своим бескомпромиссным творчеством он тыкал каждого из них носом в дерьмо и показывал, чего они на самом деле стоят. Он всю жизнь писал, как того требовала его совесть, а они – в точном соответствии с социальным заказом партии.

Когда Булгаков создавал «Мастера и Маргариту» советские люди могли насладиться романами «Энергия» (1932-1938 гг.) Ф. Гладкова, «Гидроцентраль» (1930-1931 гг.) М. Шагинян, «Кара-Бугаз» (1932 г.) К. Паустовского, «Лесозавод» (1928 г.) А. Караваевой, «Время, вперед!» (1932 г.) В. Катаева и еще десятками других произведений того же уровня. Они были различимы лишь текстологически.

Убеждения, совесть, принципы – всего лишь ненужные химеры, мешающие жить. А коли так, то обойдемся без химер. 23 декабря 1924 г. Булгаков делится с дневником своим презрением к И.М. Василевскому: этот «старый, убежденный погромщик, антисемит… пишет хвалебную книжку о Володарском, называя его “защитником свободы печати”. Немеет человеческий ум». А каких творческих подвигов можно было ждать от А. Толстого, «трудового графа», возвернувшегося в Россию: «Хождения по мукам» (о том, как русская интеллигенция к советской власти прикипала?) или «Петра Первого», чтобы у товарища Сталина был перед глазами образец для подражания?

Единственный писатель, с кем Булгаков вел многолетнюю переписку, был В.В. Вересаев, симпатичный ему человек и тоже врач в прошлом. Добрые отношения были у Булгакова и с Е. Замятиным, пока тот не уехал из СССР. Можно назвать еще два-три имени.

Зато врагов – три списка. Он вел их сам с каким-то сатанинским наслаждением. Я выбрал из них лишь фамилии мало-мальски знакомые: Л. Авербах, В. Киршон, Ф. Раскольников, М. Кольцов, А. Орлинский, М. Загорский, А. Безыменский, А. Селивановский, В. Шкловский, В. Билль-Белоцерковский, А. Фадеев, А. Луначарский, В. Шершеневич, А. Жаров, Вс. Вишневский, В. Кирпотин. И это – лишь самая малость. Их на самом деле в десять раз больше.

И все, как на подбор, члены Союза советских писателей, который Булгаков называл «Союзом профессиональных убийц», хотя и сам в нем состоял с года основания. И очень волновался в 1934 г., чтобы не опоздать «к принятию в члены».

* * * * *

Несколько слов о жизни Булгакова.

Родился он в Киеве в 1891 г. В семье преподавателя Киевской духовной академии, помимо Михаила, старшего сына, было еще шестеро детей: Вера (1892 года рождения), Надежда (1893), Варвара (1895), Николай (1898), Иван (1900) и Елена (1902). В 1900 г. Михаила зачислили в приготовительный класс Второй городской гимназии, а на следующий год он стал учиться в знаменитой Первой Александровской гимназии, которую и закончил в 1909 г. В том же году Булгаков становится студентом медицинского факультета университета Святого Владимира. Диплом со званием «лекаря» он получает в 1916 г.

Во время учебы в университете – непрерывные студенческие беспорядки. Студенчество раскололось. Михаил с теми, кто был против раскола: поступил – учись.

В 1914 г. началась мировая война. Булгаков, еще студентом, стал работать в госпитале при Казенной палате Саратова (там жили родители его молодой жены, Татьяны Николаевны Лаппа). А в 1916 г. вместе с дипломом лекаря Булгакову присвоили воинское звание «ратник» и направили работать земским врачом в самую, что ни на есть, российскую глухомань: в Никольскую больницу Сычевского уезда Смоленской губернии. Там он даже Февральскую революцию 1917 г. не заметил. Но Октябрьскую не проглядел: не дали солдаты, которые тысячами удирали с фронта и везли к себе в села характерные «окопные болезни» – гонорею и сифилис. Это бедствие стало столь массовым, что Булгакову из детского врача пришлось перепрофилироваться в венеролога.

В сентябре 1917 г. Булгаков добился перевода в городскую земскую больницу города Вязьмы.

Еще в Никольском с Булгаковым приключилась беда: отсасывая дифтеритные пленки из горла больного ребенка, ему показалось, что одна из них попала ему в рот. Он приказал ввести себе вакцину. Начался страшный зуд, его ничем нельзя было унять, к тому же распухли и заболели ноги. Спасали уколы морфия. Он так к нему пристрастился, что на какое-то время превратился в настоящего наркомана. Основной задачей жены стало теперь добывание спасительных ампул. Если она приходила ни с чем, Булгаков впадал в неописуемую ярость: грозился застрелить ее, однажды запустил в жену горящую керосинку.

Продолжались эти страсти аж до возвращения в Киев, когда уже во всю полыхала гражданская война. Пристрастие к наркотикам, по мнению первой жены Булгакова, стало причиной того, что у него никогда не было детей.

Спасло чудо. Уже в Киеве его несчастной жене посоветовали вводить ему вместо морфия дистиллированную воду. И… началось отвыкание.

В феврале 1918 г. Булгаков освободился, наконец, от работы в земской больнице, а в марте они с женой уехали из Вязьмы в Киев, который в то время был «под немцами». Булгаков занялся частной практикой, как венеролог.

Все биографы писателя (М.С. Чудакова, Б.В. Соколов и др.) считают, что годы гражданской войны (1918-1920) – самый «темный» период его биографии. Ибо никак не удается уточнить сроки, когда и на чьей стороне он воевал. Но этой бухгалтерией мы заниматься не будем. Ибо для нашей цели вполне достаточно твердо установленных фактов.

Они таковы: в Киеве 14 раз менялась власть. Десять раз на глазах Булгакова. И каждая власть стремилась мобилизовать его на свою сторону, ибо во время войны дипломированный врач – всегда в дефиците. Но сам Булгаков не желал служить кому попало. У него были свои взгляды на происходящее, и он не желал изменять им.

Он был русским человеком, а потому идею «самостийной Украины» не принял сразу, и ее носителю Петлюре служить отказался (сразу дезертировал из его армии). Ему импонировала идея единой и неделимой России. За нее он готов был драться. Поэтому, как только представилась такая возможность, он стал работать врачом в госпитале Добровольческой армии генерала А.И. Деникина. Взяли его однажды к себе и большевики. Пришлось подчиниться. Но при первом же удобном случае удрал и от них.

Поэтому все последующие годы Булгаков старательно «затемнял» в своих «автобиографиях» годы гражданской войны, причем даже тогда, когда ему в ОГПУ дали понять – им все известно: и то, что сам он воевал у Деникина, и то, что оба его брата (Николай и Иван) ушли с Добровольческой армией за границу. И тем не менее природная осторожность Булгакова брала верх. Хотя в той же «беседе» в ОГПУ 22 сентября 1926 г. он сказал: «Мои симпатии были всецело на стороне белых, на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением».

Итак, оказавшись в лагере белых, Булгаков с женой в начале ноября 1919 г. перебирается во Владикавказ. Там он работает в госпитале и активно пишет в газеты. Но уже в январе 1920 г. Булгаков забывает, что он лекарь, и начинает зарабатывать на жизнь пером журналиста. Во вкус, однако, войти не успел – его свалил возвратный тиф. Лежал с высокой температурой, в беспамятстве.

Наступали красные. Белые сворачивали свои учреждения и спешно покидали город. Жена Булгакова заметалась: что делать? Оставаться у красных – все равно, что добровольно явиться в ЧК. Но врач сказал твердо: мужа не довезете, он очень плох.

Пришлось остаться. Когда очнулся и вышел на улицу, то вместо привычного триколора увидел красный флаг и понял – это конец. В городе его все знают, сдадут в ЧК, а там долго не разбираются. Но деться некуда. Бежать не мог – слаб. Пришлось остаться и даже работать в той же редакции. В октябре 1920 г. дознались-таки, что писал для белых. Выгнали. Хорошо, что хоть так. Но далее рисковать было уже просто глупо.

16 февраля 1921 г. Булгаков пишет из Владикавказа в Москву двоюродному брату: «Во Владикавказе я попал в положение “ни взад, ни вперед”. Мои скитания далеко не кончены. Весной я должен ехать или в Москву (может быть, очень скоро), или на Черное море, или еще куда-нибудь…» О том, что собирается уехать «далеко и надолго», писал и сестре Надежде в апреле 1921 г. Он понимал, что у него теперь две дороги: либо к братьям на Запад через Черное море, либо в Москву, где придется начинать жизнь советского писателя. Первое – страшно. Второе – противно.

Решил-таки еще потягать судьбу за хвост. В мае 1921 г. Булгаков один (на двоих денег не было) едет в Тифлис, оттуда – в Батуми. А уж далее путь один – за кордон. 2 июня 1921 г. он пишет из Тифлиса сестре Наде в Москву: «Не удивляйтесь моим скитаниям, ничего не сделаешь. Никак нельзя иначе. Ну, и судьба! Ну, и судьба!»

Когда жена, скопив денег, приехала к нему в Батуми, он уже был «с решением» – за границу они не побегут. Из двух зол выбрал, на тот момент, меньшее. Решил перебираться в первопрестольную. Свои скитания по Кавказу Булгаков затем описал в рассказах из «Записок на манжетах».

В сентябре 1921 г. Булгаков поселился в Москве. Странствия сменил на мытарства. Уж чего-чего, а нищенски оплачиваемой работы при большевиках было вдоволь. Булгаков устроился секретарем в Литературный отдел (ЛИТО) Главполитпросвета при Наркомпросе. Но попал под очередную реорганизацию: ЛИТО закрыли, а Булгакова уволили.

Недолго продержался и хроникером в частной газете «Торгово-промышленный вестник». Лопнула газета. И вновь – без денег. Жизнь никому не нужного изгоя. Но Булгаков не унывает. В свою звезду верит твердо. А пока – вновь пролетарская газета «Рабочий» и основной рупор большевистской идеологии – «Правда». Именно в этой газете Булгаков 4 февраля 1922 г. печатает свой первый репортаж «Эмигрантская портняжная фабрика». А с начала 1923 г. он штатный фельетонист газеты «Гудок». Пишет много. Обо всем. Пишет быстро, как получится. Это еще не произведения писателя, это – заработок поденщика.

С началом нэпа стало чуть легче дышать не пролетарским писателям: появились частные газеты, журналы, издательства. Активизировалась литературная эмиграция. В Берлине (отделение – в Москве) стала издаваться газета «Накануне». Ее готовили литераторы, объединившиеся под знаменами «Смены вех». Суть их позиции проста: раз большевики пустили капитализм в Россию (нэп), а с ним и либеральную печать, значит они на своей марксистской почве зачахли, стали перерождаться. А коли так, то и сотрудничать с ними – не грех. Вот, собственно говоря, и вся философия.

Сборник «Смена вех» вышел в июле 1921 г. в Праге. Его составили Ю.В. Ключников, Е.В. Устрялов, А.В. Бобрищев-Пушкин, Ю.Н. Потехин и др. Никак не могла уразуметь эта старая русская интеллигенция (предавшая, кстати, идеалы авторов «Вех»), что нэп – всего лишь «потемкинская деревня». Вот сделают нужное большевикам дело эти недалекие предприниматели (нэпмачи) и потемкинскую деревню уберут, а нэпмачей – по зонам.

Булгаков не особенно вникал в мудреные статьи «сменове-ховцев». Они печатали его сочинения. Это главное. Остальное – не его дело. Кстати, именно сменовеховцы купили булгаковские «Записки на манжетах», но не издали их. Не напечатали их полностью и в «Недрах».

26 октября 1923 г. Булгаков записывает в дневнике: «Мои предчувствия относительно людей никогда меня не обманывают. Никогда. Компания исключительной сволочи группируется вокруг «Накануне». Могу себя поздравить, что я в их среде. О, мне очень туго придется впоследствии, когда нужно будет соскребать накопившуюся грязь со своего имени».

Не пришлось, к счастью. Просто грязь к нему не пристала. Ибо печатал Булгаков в их изданиях лишь «правдивое литературное слово».

* * * * *

Умолчать о булгаковских женах, значит утаить самое счастливое, что было в его несчастной судьбе.

С первой своей женой Булгаков познакомился еще гимназистом в 1908 г. Татьяне Лаппа, приехавшей на каникулы в Киев из Саратова, было в ту пору 15 лет. В 1913 г. они обвенчались. Конечно, Татьяна Николаевна любила не Булгакова-писателя, да он в ее годы им еще и не стал. Она любила просто Мишу Булгакова. Она была ему верной, главное – преданной женой. Именно ей он обязан тем, что не опустился на дно наркомании или, как говорят сейчас, «не сел на иглу». Она спасла его от смертельного тифа в 1920 г. Одним словом, с ней он прожил самые свои тяжелые, скитальческие и «нищие» годы.

Но именно страдания, нищета и бесприютность, хотя и сроднили их, сделали необходимыми друг другу, но убили любовь. Без любви же Булгаков с женщиной жить не мог.

Тася, узнав о желании мужа уйти к другой, стала попивать. Булгаков – ноль внимания. Она считала, что главная причина их разрыва в том, что он стал «рваться к славе», а в этом она ему – не помощница. Он «все рассчитывал», рассчитал и этот свой шаг. Так, повторяю, считала Татьяна Николаевна. Спорить с ней мы не будем.

Т.Н. Лаппа Булгаков бросил «по-черному» – без средств, без жилья и даже без «профсоюзной книжки» (специальности у нее никакой не было). В апреле 1924 г. он с ней развелся.

Ушел Булгаков к другой женщине – Любови Евгеньевне Белозерской, только что вернувшейся из эмиграции со своим бывшим мужем И.М. Василевским (не-Буквой).

Если Т.Н. Лаппа была Булгакову верным другом в годы его мытарств, то Любовь Белозерская стала заурядным сексуальным партнером. Булгаков и сам не скрывал этого. Он любил ее «пышное тело», и этого было достаточно. К тому же и образованна она была не в меру лучше Таси.

И все же Л.Е. Белозерская не стала для Булгакова родным человеком. Когда сексуальные страсти поутихли, он понял – пора начинать новую жизнь.

28 февраля 1929 г. Булгаков познакомился с Еленой Сергеевной Шиловской. Как ударило: вот та, которая ему действительно нужна. И не ошибся. Она также полюбила его с первой встречи. Елена Сергеевна была женой советского генерала, у них уже было двое детей, муж страстно ее любил, а потому ее путь к Булгакову был «тернист и долог».

Но, как говорится, Бог Троицу любит: он стал ее третьим мужем, она – его третьей женой. Венчание по-советски, т.е. регистрация брака в ЗАГСе состоялась 4 октября 1932 г.

Елена Сергеевна стала не просто женой, она стала женой писателя, причем писателя высокоталантливого и травимого. Наконец, и он обрел ту, с которой мог быть спокоен за свою писательскую судьбу: она поможет, она охранит, а потом (он знал – она его переживет) и сохранит все им написанное. Ибо то, что эта власть ничего из им созданного печатать не будет, он знал также хорошо.

* * * * *

М.С. Чудакова выделила 1925-1927 гг. как рубежные между двумя литературами: русской и советской. Датировка вполне уверенная и точная, ибо с ликвидацией нэпа были одновременно убиты последние иллюзии на существование хоть каких-то свобод в режиме тоталитарного общества.

Именно в это трехлетие и даже чуть ранее начал свою литературную карьеру Михаил Булгаков.

23 января 1923 г. он пишет в Киев сестре Вере: «Я очень много работаю и смертельно устаю». В том же году он закончил «Дьяволиаду», но издать ее даже не помышлял. И все же в 1924 г. этот сборник рассказов вышел в четвертом выпуске альманаха «Недра». В следующем году «Дьяволиаду» выпустили отдельной книжкой, а в 1926 г. даже переиздали. Счастливое, казалось бы, начало.

В 1923 г. ночами (днем он готовит свои фельетоны для газет) Булгаков с увлечением работает над романом «Белая гвардия». Роман этот стал единственным в советской литературе произведением, где противоборствовавшая большевикам в гражданскую войну сторона показана не просто достойно, но так, что по прочтении книги у любого человека, если он только не фанат большевистской идеи, возникали симпатии к белым офицерам, – олицетворению лучших, благородных традиций именно русского офицерства.

Главный редактор «Недр» Н.С. Ангарский, симпатизировавший таланту Булгакова, хотел печатать «Белую гвардию» в своем издательстве. Но прочел осторожный В.В. Вересаев и отговорил: роман все равно не пройдет по «идеологическим причинам», а главному редактору это будет стоить карьеры.

Чтобы хоть как-то подбодрить вконец разобиженного автора, напечатали в «Недрах» уже готовую повесть Булгакова «Роковые яйца». Первые две части «Белой гвардии» успел опубликовать журнал «Россия» в 1924 г. И всё. Журнал закрыли. Окончание романа при жизни автора так и не увидело свет.

«Белая гвардия» принесла Булгакову больше огорчений, чем творческих радостей. Хотя до сего дня именно этот роман, наряду с «Тихим Доном» Михаила Шолохова, остается, пожалуй, лучшим художественным отображением братоубийственной гражданской войны.

М.С. Волошин, прочтя первую часть «Белой гвардии», тут же написал Н. Ангарскому: «Я очень пожалел, что Вы все-таки не решились напечатать «Белую гвардию», особенно после того, как прочел отрывок из нее в «России»… Как дебют начинающего писателя ее можно сравнить только с дебютами Достоевского и Толстого».

В январе – марте 1925 г. Булгаков пишет одну из лучших (в художественном отношении) и самую убийственную для советской идеологической системы повесть «Собачье сердце». Если кратко, то в «Собачьем сердце» рассказана «чудовищная история» о дворовой собаке, которая не просто сгодилась для работы в советском учреждении, но и получила «широкие социальные возможности» (М.С. Чудакова). А само имя Шариков стало нарицательным для новоделов советской интеллигенции.

В «Собачьем сердце» Булгаков нарисовал не просто шаржированный портрет строителя новой жизни. Ранее таких, как Шариков, именовали в России «чернью», а под пером Булгакова эта особь оборотилась классическим типом ГОМОСОСа (Homo Sovieticus), сиречь советского интеллигента. Именно такие верили всему слепо. Именно такие взялись строить коммунизм. Именно такие не работали, а революционные песни распевали. И именно они, как вирус, посеяли полную разруху в умах ошарашенных советских людей. Всё это увидел и обнажил гений писателя.

Написав эту вещь, Булгаков дрогнул – уж больно резко и зло. Не напечатают. Но все же показал ее Н. Ангарскому. Ему понравилось. Но и он испугался. Решил подстраховаться авторитетом Л.Б. Каменева. Тот, со страху, заглотил повесть за один вечер и, сменив белье, написал Ангарскому: «Это острый памфлет на современность, печатать ни в коем случае нельзя».

Все верно. Уж какая там печать даже в условиях нэпа такой повести. Как автор, Булгаков, понятно, надеялся – авось проскочит. Но Ангарский! Он-то на что рассчитывал? Эта повесть Булгакова пролежала в издательских закромах более 60 лет.

Ее хоть и не печатали, но она жила своей, отдельной и от автора, и от читателя, жизнью.

… В мае 1926 г. арестовали и выслали за границу редактора «России» И.Г. Лежнёва. А 7 мая заместитель председателя ОГПУ Генрих Яг?да обращается со «строго секретной» бумагой к В.М. Молотову. Докладывает, что ОГПУ, выполняя решение Политбюро от 5 мая, предлагает для спрямления идеологической линии следующие мероприятия (среди прочего):

– закрыть сменовеховское издательство «Новая Россия»,

– произвести обыски (без арестов) у следующих сменовеховцев: Ю.В. Ключникова, Ю.Н. Потехина, В.Г. Тан-Богораза, Адрианова (Ленинград), А.М. Редко (Ленин-град), А.В. Бобрищева-Пушкина, М.А. Булгакова, М.В. Устрялова *.

7 мая Ягода предложил, в тот же день его подчиненные исполнили: на квартиру Булгакова явились люди из органов и стали «искать». Что им было нужно? Выражаясь современным языком, компромат. Любой и на любого. Изъяли: три тетради дневника писателя да нигде не печатавшуюся, но уже публично читанную, а, стало быть, хорошо известную в ОГПУ его повесть «Собачье сердце» (2 экземпляра).

Булгаков был потрясен. Повесть сгинула, ни одного экземпляра у него не осталось. Главное же – дневники. Они всегда более интимны, чем письма. Теперь их будут читать шариковы с Лубянки. Этого не снести. Поклялся: никогда более не писать дневников. И не писал.

Но и забирать права не имели. Его ведь не арестовали. Так, с какой же стати? И тут он впервые развернул активную кампанию по переписке с самыми высокими инстанциями. На этом деле он отточил перо прекрасно. И это уже скоро пригодится ему.

Булгаков понял: прочтя дневник, там всё поймут и всё про него узнают. Если его не арестуют после этого, то он сможет сражаться с поднятым забралом, ничего не боясь, ибо более открыто, чем в дневнике, он, конечно, нигде не высказывался. С другой стороны, и у власти теперь козырь против него: могут начать идеологические торги, а это самое противное – не заметишь, как и уступишь…

18 мая Булгаков пишет жалобу в ОГПУ, 24 мая Предсовнаркома А.И. Рыкову (повесть вернули). С дневника, судя по всему, спешно снимали копию.

22 сентября 1926 г. Булгакова вызвали в ОГПУ. Дневник, наконец, прочли и хотели, чтобы Булгаков «протокольно» подтвердил все то, что понаписал и в дневнике, и в «Собачьем сердце». Подтвердил, разумеется. Улики ведь у следователя в руках. Отпустили.

30 сентября Булгаков пишет Луначарскому: просит воздействовать на «органы». Не помогло. Подключил Горького. Тот Е.П. Пешкову. Шел уже 1928 год. Дневники все еще не возвращают. В мае 1928 г. Булгаков еще раз пишет Ягоде.

Дневники вернули лишь в 1929 г. Хорошо, что сняли копию. Ибо Булгаков со злости, что ему вернули читанное, всё сжег. Воланд прав оказался: рукописи не горят!

Булгакову, помимо прочего, дали понять, что его беллетристика советской власти не нужна. Печатать его повести и романы более ни при каких обстоятельствах не будут. А как жить? На что?

* * * * *

В 1925 г. к Булгакову обратилось руководство Московского Художественного театра. Они хотели, чтобы он по своей «Белой гвардии» написал современную, так нужную театру, пьесу. Булгаков засел за работу и очень скоро по мотивам своего романа написал требуемую пьесу. После длительных исканий он дал ей новое имя «Дни Турбиных».