Кельты

Кельты

Древние кельты считали, что война — дело весьма женское. Средневековый ирландский текст, в котором вспоминаются далекие языческие времена, гласит:

«Работа, которую приходилось исполнять лучшим из женщин, — это идти в битву и на поля сражений, участвовать в стычках и жить в лагерях, биться и сражаться, ранить и убивать. Она должна была на одном плече нести мешок с провизией, на другом ребенка. Ее деревянное копье у нее за спиной. Длина его была тридцать футов, и железный серп был на его конце, его она запускала в волосы женщины вражеского отряда. Муж ее шел позади нее, в руках он нес кол, он бил ее, подгоняя в битву. Ибо в те времена женская голова или две ее груди служили трофеями».

У авторов настоящей книги имеются немалые сомнения в том, что войны между древними кельтами происходили именно так, как это описано у средневекового защитника прав женщин. Судя по другим источникам, мужчины-кельты были прекрасными воинами и в бой шли не только позади своих жен. И девятиметровое копье за спиной у женщины (или у кого бы то ни было другого) тоже вызывает некоторые сомнения. Но тем не менее кельтские женщины принимали самое активное участие в битвах. И даже в кельтском пантеоне войной (в разных ее проявлениях) ведали многочисленные богини. Среди них неистовая Бадб, ядовитая Немаин, злобная Фи, персонификация битвы — Маха. Знатоками военного искусства были божества Ану и Каиллех Берри. Последняя, правда, в позднем фольклоре утратила своею божественную, а равно и воинскую сущность и даже стала «монашенкой из Берри». Изменилась к лучшему и главная богиня войны Морриган, или Морригу. В средние века она превратилась в фею Моргану — часто злокозненную, но все же не слишком воинственную и даже весьма недурную собой. А было время, когда Морригу в обличье старухи-ведьмы носилась над полями сражений. В поэме о битве при Маг Рат (637 год) она вьется над головой героя Домналла, сына Айнмире, предвещая ему победу:

Над головой его она вопила,

Подскакивала и металась ведьма,

Паря над копьями и над щитами;

О, то была седая Морригу.

Ирландцы отождествляли седую Морригу с серой вороной, обличье которой она нередко принимала. Кроме того, богине-воительнице случалось становиться и другими животными: угрем, волчицей и даже столь мирным существом, как корова, точнее, «белая красноухая телка». Впрочем, несмотря на свой возраст и почтенные седины, Морригу не чуждалась радостей любви и при случае могла превратиться в рыжеволосую красавицу, которая проводила ночь с приглянувшимся ей воином, а потом помогала ему на поле брани. Интересно, что красавица эта ездила не на боевом коне или колеснице, что было бы типично для воина, а верхом на корове. Впрочем, древние ирландцы, как это ни странно, не знали верховой езды — они освоили ее лишь к пятому веку нашей эры, — хотя колесницами и пользовались.

Богини войны не только вдохновляли воинов на битву, но и сражались сами. Так, в знаменитой Битве при Маг Туиред, когда. Племена Богини Дану покоряли Ирландию, пала знаменитая Маха, дочь Эрнмаса. Она была сестрой самой Морриган, иногда пользовалась ее именем (богиню войны вместе с ее сестрами, Махой и Бадб, иногда называли «три Морриган»), и даже головы воинов, павших на поле битвы, звались у ирландцев «желудями Махи». Но ни родство, ни боевое искусство не уберегли богиню: она пала от руки некоего Балора.

«Книга захватов Ирландии» сообщает, что позднее, когда очередные завоеватели, предки нынешних ирландцев, во главе с сыновьями Миля приплыли из-за моря и вступили в борьбу с Племенами Богини Дану, в битве при Слиаб Мис «сражена была Скота, дочь фараона, правителя Египта, что приходилась супругой Эримону, сыну Миля». «Дочь фараона», вероятно, появилась в тексте уже в средневековье, когда ирландские монахи пытались как-то согласовать ирландскую историю с мировой. К тому же для Древнего Египта воинственные женщины нетипичны… Но откуда бы ни происходила Скота, она была не единственной женщиной-воином в войске Сыновей Миля — в той же битве при Слиаб Мис погибла и некая Фас, жена Уна.

Ирландские сказания при описании едва ли не любой битвы называют женские имена. Так, когда Кормак, сын умершего короля Конхобара, в бою отстаивал свое право на трон, в списке его соратников упомянуты несколько женщин. Эти воинственные ирландки на равных бьются с мужчинами. «Кайндлех, дочь Гаймгелта, женщина-воин, приемная мать Кормака, пала у Муйне Кайндлиге от руки Мане, сына Айлиля и Медб. Луан, сын Суанаха, пал у Ат Луайн, отчего и зовется так этот брод. Буйдех, дочь Форгемена, сразила Луана…»

Древняя столица племени уладов, жившего на севере Ирландии, Эмайн Маха, по преданию, была названа по имени воинственной королевы, завоевавшей власть с оружием в руках. Об этом рассказывается в саге «Сватовство к Эмер», входящей в уладский цикл ирландского эпоса. В самой саге речь идет о временах уже почти исторических — главный ее герой Кухулин жил примерно на рубеже эр. Но вставной рассказ, которым Кухулин развлекает своего возничего Лаэга, возвращаясь от невесты, переносит читателя в далекую древность.

Некогда Ирландией правили «три короля из уладов». Правили они по очереди, каждый по семь лет. Причем смена власти обеспечивалась поручителями: семь друидов связали королей магическими заклятиями, семь ученых-филидов должны были в случае нарушения клятвы «возвести на них позор и поношение», семь вождей должны были «изранить и убить их, коли не оставит один из них власть через семь лет»… Короли, судя по всему, оказались долгожителями, поскольку к каждому из них бразды правления успели перейти трижды. Но потом один из королей, Аэд Руад, то есть Аэд Рыжий, все-таки умер, сыновей у него не было, и когда пришла его очередь править, дочь усопшего властителя, носившая имя воинственной богини Махи и прозвище Рыжеволосая, пожелала занять его место. Другие короли возразили, ибо «не годится отдавать королевскую власть женщине». «И тогда случилось между ними сражение, и досталась в нем победа Махе. Семь лет после того правила она страной».

Между тем умер второй король, по имени Диторба. У него было пять сыновей, и они потребовали у Махи передать им власть, ибо положенные ей семь лет истекли. Но королева заявила, «что не отдаст власти, ибо не по поручительству добыла ее, но на поле битвы». Вопрос о престолонаследии был решен силой оружия, «и победила Маха, истребив многих». Впрочем, неудачливых принцев победительница пощадила и отослала «в пустынные места Коннахта» — государства на западе Ирландии, с которым улады вели непрерывные войны.

Укрепив свою власть, королева решила выйти замуж. Она выбрала в мужья третьего оставшегося в живых короля-соправителя. Поскольку вся троица правила в общей сложности шестьдесят три года, а потом в течение семи лет трон удерживала сама Маха, то жениху было уже по крайней мере за восемьдесят. Но это не смутило рыжеволосую королеву: сага говорит, что она «взяла… в мужья Кимбаета, дабы стать предводительницей его войска».

После этого Маха отправилась в Коннахт проведать своих прежних противников, сыновей Диторба. Дела у опальных принцев, судя по всему, шли неважно, ибо королева, прикинувшаяся прокаженной старухой, и «покрыв лицо месивом из ржи и торфа», сумела тем не менее соблазнить всех пятерых. Насилия почтенной старушке, подсевшей к их очагу, принцы не чинили, они накормили ее мясом и готовы были решить дело «по любви». Но злокозненная королева не оценила порыва юношей. Она поочередно уводила их в лес и там почему-то вступала с каждым из принцев не в любовную, а в боевую схватку. Чем именно не угодили бедные юноши рыжеволосой властительнице, авторы настоящей книги так и не поняли. Но она одолела их всех и, «связав одним ремнем, отвела к уладам». Улады предложили убить пленников, но усовестившаяся Маха сказала, что «это будет против правды короля». Она сделала принцев невольниками и заставила их построить стену вокруг крепости, которая с тех пор была столицей Улада и носила имя Эмайн Маха вплоть до ее разрушения в 323 году н. э.

Знаменитый герой Кухулин, рассказавший эту историю своему вознице, сам учился воинскому мастерству у женщины, сражаться с женщинами ему тоже приходилось. Причем первое столкновение героя с прекрасным полом окончилась весьма бесславно. Совсем еще юный Кухулин отправился в приграничные земли и убил своих первых врагов. Когда мальчик возвращался обратно, жители Эмайн Махи издали увидели колесницу с одиноким воином, везущим окровавленные головы. Король уладов, Конхобар, испугался, что ребенок еще не насытился битвой и может продолжить резню в родном Уладе. Правда, юному Кухулину еще не исполнилось и восьми лет, но у эпических героев свои законы. Для того чтобы нейтрализовать воинственного ребенка без кровопролития, король выслал ему навстречу «трижды пятьдесят обнаженных женщин… чтобы показали они ему свою наготу и срам». Юный воитель смутился и спрятал лицо, после чего его противницы «отняли его от колесницы и погрузили в три чана с ледяной водой, чтобы погасить его гнев».

Так Кухулин потерпел поражение от женщин. Впрочем, для героя ирландского эпоса это было не слишком постыдно. Ведь позднее Кухулин обучался военному делу именно у женщины — богатырши Скатах. Судя по всему, Скатах была лучшим мастером боевых искусств не только в Ирландии, но и в окрестных государствах. Кухулин еще до встречи с богатыршей «славился своими боевыми приемами». Однако некто Форгал заявил, что «если бы Кухулин отправился в Шотландию к Домналу Милдемалу, то от того возвеличилось бы его боевое искусство, а если бы довелось ему побывать у Скатах, дабы обучиться боевым приемам, то превзошел бы он великих бойцов всей Европы». Злокозненный Форгал мечтал спровадить героя из Ирландии, чтобы тот не женился на его дочери, однако наставников он назвал верно. Кухулин прошел школу у Домнала, который в том числе научил его «взбираться по воткнутому копью до самого наконечника и стоять на нем». Но и это еще не было вершиной мастерства: Домнал и сам признал, «что не закончено будет его обучение, если не побывает он на севере у Скатах».

Обучение военному делу было поставлено у богатырши на широкую ногу. Сага говорит о целом «лагере, где жили воспитанники Скатах». Стал постигать богатырскую науку и Кухулин. Когда его обучение уже подходило к концу, «случилась распря между Скатах и чужими племенами, что были под властью королевы по имени Айфе». Айфе тоже славилась своим воинским мастерством, «…не было в целом мире воительницы страшнее ее». Сначала добросердечная Скатах не хотела вмешивать своего юного ученика в военные разборки великих воительниц. Она «дала ему сонный напиток, дабы не вступал он в сражение и не случилось бы с ним беды». Но Кухулин быстро пробудился и вышел на бой рядом с сыновьями Скатах. После нескольких побед, одержанных героем в единоборстве с лучшими воинами Айфе, ему довелось сразиться с самой королевой. Собственно, Айфе вызвала на поединок Скатах, но Кухулин решил заменить свою наставницу. На честную победу он не надеялся и решил пойти на хитрость.

«Выступил Кухулин навстречу Айфе, но перед боем пожелал узнать, что для Айфе дороже всего на свете. И ответила ему Скатах:

— Больше всего любит она своих двух коней, колесницу и возничего.

Тогда сошлись на боевой тропе Кухулин и Айфе, и начался между ними поединок. Разлетелось от ударов Айфе оружие Кухулина, и меч обломился у рукояти. Вскричал тут Кухулин:

— Горе! Возничий Айфе опрокинул коней и колесницу в долине, и все они погибли!

Услышав это, обернулась Айфе, и тогда набросился на нее Кухулин, обхватил ее тело под грудями и, взвалив на себя, словно мешок, отнес к своему войску. Там опустил он ее на землю и занес над нею свой меч. И сказала тут Айфе:

— Жизнь за жизнь!

— Исполни за то три моих желания, — отвечал ей Кухулин.

— То, что ты пожелаешь, будет исполнено, — сказала Айфе.

— Вот каковы мои три желания, — молвил Кухулин, — поручись перед Скатах, что никогда больше не будешь ты с ней воевать, стань в эту же ночь моею перед входом в твою собственную крепость и, наконец, принеси мне сына.

— Обещаю тебе это, — сказала Айфе».

Знаменитая «амазонка» исполнила обещание, данное победителю. Не исключено, что она сделала это достаточно охотно. Ведь про Кухулина было известно, что «превыше всех прочих любили его женщины Улада за ловкость в играх, отвагу в прыжках, ясность ума, сладость речей, прелесть лица и ласковость взора. Семь зрачков было в глазах юноши — три в одном и четыре в другом, по семи пальцев на каждой ноге да по семи на каждой руке. Многим был славен Кухулин». Волосы у него были трех цветов: черные, кроваво-красные и золотые. На щеках у него виднелись четыре ямочки: «желтая с зеленой да голубая с красной». Когда же герой «приходил в боевую ярость, один глаз его так глубоко уходил внутрь головы, что журавль не мог бы его достать, а другой выкатывался наружу, огромный, как котел, в котором варят целого теленка». Все это настолько поразило воображение уладских женщин и дев, что они не только влюблялись в него, но и «кривели на один глаз ради сходства с ним, из любви к нему…». Так что Айфе, хотя она и была побеждена, досталась завидная доля разделить любовь столь ослепительного героя, не рискуя во имя этой любви окриветь.

Другой знаменитой противницей Кухулина была королева Медб — владычица Коннахта, с которым родной Улад Кухулина находился в состоянии постоянного соперничества. Королева избрала себе в мужья некоего Айлиля, заявив: «Как бы жила я с супругом трусливым, коли всегда побеждаю в сражении, бою, поединке, где трус заслужил бы позор и насмешки». Впрочем, хотя королева и выбрала мужа, равного себе, но главенства в Коннахте она ему не уступила. Вместе с мужем, а иногда и лично она руководит боевыми действиями, а временами и сражается сама. Сага «Похищение быка из Куальнге» сообщает: «В ту же пору сразилась Медб против Дун Собайрхе с Финдмор, женой Келтхайра, убила ее и разорила Дун Собайрхе».

Когда королева Медб не поделила с жителями Улада знаменитого быка из Куальнге, она посылает против Кухулина шестерых своих бойцов, причем среди них были «трое мужчин и три женщины». «Вступил с ними в битву Кухулин и поразил всех до единого». Сама Медб на единоборство с Кухулином выйти не рискнула и посылала против него одного за другим своих лучших бойцов. Но в битвах королева участвовала. Воин Кетерн, вернувшись из сражения и показывая свои раны лекарю Фингину, рассказывал о ней: «Приблизилась ко мне женщина, высокая, прекрасная, длиннолицая, бледная, с золотистыми прядями волос. На ней был пурпурный плащ, а в нем на груди золотая заколка. Прямое остроконечное копье сверкало в ее руке. Нанесла она мне эту рану, да и я легко ранил ее».

Интересно, что воинская слава Медб оказалась недолговечна. Правда, саги сохранили рассказ о ее деяниях. Но в мифологии ирландцев воинственная Медб к семнадцатому веку превратилась в королеву Маб, повелительницу фей. Шекспир писал о том, как скромно завершилась ее карьера:

Она родоприемница у фей,

А по размерам — с камушек агата

В кольце у мэра. По ночам она

На шестерне пылинок цугом ездит

Вдоль по носам у нас, пока мы спим.

В колесах — спицы из паучьих лапок.

Каретный верх — из крыльев саранчи.

Ремни гужей — из ниток паутины,

И хомуты — из капелек росы.

На кость сверчка накручен хлыст из пены,

Комар на козлах — ростом с червячка,

Из тех, которые от сонной лени

Заводятся в ногтях у мастериц.

Ее возок — пустой лесной орешек.

Ей смастерили этот экипаж

Каретники волшебниц — жук и белка…

Она в конюшнях гривы заплетает

И волосы сбивает колтуном,

Который расплетать небезопасно.

Перевод Б. Пастернака

Ирландский эпос рассказывал не только о воинственных женщинах, но и о женщинах, которые, подобно амазонкам, жили вдали от мужчин. Но если амазонки, описанные античными авторами, нисколько этим не тяготились, то жительницы кельтской Страны Женщин, судя по сагам, регулярно появлялись в Ирландии и заманивали мужчин в свою замечательную, но однополую страну. Страна эта располагалась на островах, или на острове, далеко в море. Там была «неведома горесть и неведом обман», там можно было слушать «сладкую музыку» и пить «лучшее из вин», на лугах там паслись желто-золотые, красные и небесно-синие кони, а люди жили «без скорби, без печали, без смерти, без болезни, без дряхлости».

Радость вселяет страна эта

В сердце всякого, кто гуляет в ней,

Не найдешь ты там иных жителей,

Кроме одних женщин и девушек.

Но как ни была чудесна жизнь на волшебном острове, его истомившиеся жительницы регулярно появлялись в Ирландии и сладкими песнями манили мужчин за собой. И если Кондла Красный прыгнул в стеклянную ладью к прекрасной незнакомке один, то его последователи уже отправлялись в плавание целыми группами. Так, в саге «Плавание Брана, сына Фебала» рассказывается о том, как вдогонку за незнакомой красавицей отправился на Острова Женщин король Бран, прихватив с собой «трижды девять мужей». Правда, Бран и его спутники, погостив на острове, в конце концов пустились в обратное плавание. Но есть основания думать, что они заметно повлияли на демографическое состояние Страны Женщин, и после их визита быт кельтских островных «амазонок» претерпел заметные изменения.

Говоря об амазонках из кельтских легенд, нельзя не упомянуть знаменитую Кольну-дону из одноименной поэмы Оссиана. Правда, давно установлено, что поэмы древнего кельтского певца Оссиана, сына Фингала, написал в девятнадцатом веке Джеймс Макферсон, который, будучи закоренелым сторонником романтизма, сделал таким же твердокаменным романтиком и ни в чем не повинного кельта. Но тем не менее хоть в какой-то мере Макферсон на древние сказания опирался. В результате получился рассказ, замешенный на облачных чертогах, белоснежных персях и горных потоках. Но героиня этого рассказа носит кольчугу и щит, поэтому авторы настоящей книги предлагают историю Кольны-доны вниманию читателей.

Дочь короля Кольна-дона, чье имя означало «любовь героев», жила на берегах «мятежного потока Кол-амона, мрачного скитальца далеких долин». «Очи ее были звезды блестящие, руки — белая пена потоков. Перси тихо вздымались, словно волна океана зыбучая». Некто Тоскар оказался в гостях у отца Кольна-доны, увидел деву, «осененную длинными кудрями», и любовь «сошла на смятенную душу его, словно луч на океан мрачно-бурный». Однако столь бурные чувства не подвигли героя на то, чтобы сделать предложение, и он покинул замок красавицы. Через некоторое время, когда Тоскар «устремился по следу косуль», т. е., говоря простым языком, отправился на охоту, ему повстречался «юноша со щитом и копьем без острия». Тоскар вспомнил свою любовь и поинтересовался у юноши о судьбе «прекрасной владычицы арф». Юноша ответил, что «теперь ее путь в пустынях с королевским сыном, с тем, кто сердцем ее завладел, когда блуждало оно в чертоге». Тоскар решил немедленно устремиться на битву с соперником, причем так торопился, что не стал заезжать за доспехами и выхватил у юноши щит, которым тот старательно прикрывался. Выяснилось, что незнакомцу было что прикрывать: Тоскар увидел, как «…дивно вздымались пред ним перси девы, белые, словно лебеди грудь, плывущей по быстро несущимся волнам». Оказалось, что это сама Кольна-дона гуляет по лесу в полном боевом вооружении. Почему ее копье было «без острия» и что она собиралась с ним делать, авторам настоящей книги неизвестно. В остальном же случай с прекрасной королевной подтверждает обычай кельтских дев пользоваться оружием и доспехами.

Подтверждается воинственность кельтских женщин и более надежными источниками. Аммиан Марцеллин в четвертом веке н. э. не без юмора писал о галлах: «Когда один из них поссорится с другим и ему станет помогать его жена, которая сильнее его и голубоглаза, то целая толпа чужеземцев не справится с ними, особенно когда та, гневно откинув голову, скрежеща зубами и размахивая белоснежными и могучими руками, начнет наносить кулаками и ногами удары не слабее снарядов катапульты, выбрасываемых при помощи скрученных жил».

О королеве британского племени иценов Боудикке, в 61 году поднявшей восстание против римлян, писали историки Тацит и Дион Кассий. Наместником римской провинции Британия в это время был Гай Светоний Паулин, проводивший агрессивную завоевательную политику. Он, в частности, напал на остров Мону, где его встретило, по словам Тацита, стоявшее в полном вооружении вражеское войско, «среди которого бегали женщины; похожие на фурий, в траурных одеяниях, с распущенными волосами, они держали в руках горящие факелы; бывшие тут же друиды с воздетыми к небу руками возносили к богам молитвы и исторгали проклятия». «Новизна этого зрелища» потрясла римлян, которые сражаться с женщинами как-то не привыкли. Наконец, «вняв увещаниям полководца и побуждая друг друга не страшиться этого исступленного, наполовину женского войска, они устремляются на противника, отбрасывают его и оттесняют сопротивляющихся в пламя их собственных факелов».

Но не успели римляне закрепить свою победу на острове Мону, как провинцию охватило новое возмущение. Король иценов Прасутаг, бывший союзником римлян, для того чтобы сохранить свой род, завешал королевство не только двум своим дочерям, но и римскому императору, назначив его сонаследником. Обычно римляне признавали такую практику и оставляли правителям-наследникам по крайней мере некоторую независимость. Но за дочерьми Прасутага захватчики права наследования не признали. Тацит пишет, что «вышло наоборот, и царство стали грабить центурионы, а достояние — рабы прокуратора, как если бы и то, и другое было захвачено силой оружия. Прежде всего была высечена плетьми жена Прасутага Боудикка и обесчещены дочери; далее, у всех видных иценов отнимается унаследованное от предков имущество (словно вся эта область была подарена римлянам), а с родственниками царя начинают обращаться, как с рабами».

В отместку боги послали римлянам самые зловещие знамения, центром которых стал захваченный ими город Камулодун (современный Колчестер): «статуя Виктории в Камулодуне безо всякой явной причины рухнула со своего места и повернулась в противоположную сторону, как бы отступая перед врагами. И впавшие в исступление женщины стали пророчить близкую гибель; в курии камулодунцев раздавались какие-то непонятные звуки, театр оглашался воплями, и на воде в устье Тамезы явилось изображение поверженной в прах колонии; Океан стал красным, как кровь, и на обнаженном отливом дне виднелись очертания человеческих трупов».

Тем временем Боудикка, ставшая предводителем и знаменем грядущего восстания, собирала племена британцев для борьбы с завоевателями. Тацит пишет:

«Боудикка, поместив на колеснице впереди себя дочерей, когда приближалась к тому или иному племени, восклицала, что британцы привыкли воевать под предводительством женщин, но теперь, рожденная от столь прославленных предков, она мстит не за потерянные царство и богатства, но как простая женщина за отнятую свободу, за свое избитое плетьми тело, за поруганное целомудрие дочерей. Разнузданность римлян дошла до того, что они не оставляют неоскверненным ни одного женского тела и не щадят ни старости, ни девственности. Но боги покровительствуют справедливому мщению: истреблен легион, осмелившийся на битву; остальные римляне либо прячутся в лагерях, либо помышляют о бегстве. Они не выдержат даже топота и кликов столь многих тысяч, не то что их натиска и ударов. И если британцы подумают, сколь могучи их вооруженные силы и за что они идут в бой, они убедятся, что в этом сражении нужно победить или пасть. Так решила для себя женщина; пусть же мужчины цепляются за жизнь, чтобы прозябать в рабстве».

Войска восставших разгромили Камулодун, сожгли недавно основанный римлянами Лондиниум (Лондон) и Веруламиум (Сент-Олбанс). Всего в трех городах было убито около семнадцати тысяч человек. Боудикка не брала пленных и вела войну с исключительной жестокостью. Тацит пишет: «…Восставшие не знали ни взятия в плен, ни продажи в рабство, ни каких-либо существующих на войне соглашений, но торопились резать, вешать, жечь, распинать, как бы в предвидении, что их не минует возмездие, и заранее отмщая себя». Впрочем, королеву иценов можно если не оправдать, то понять. Но ее триумф длился недолго. Римские легионы разгромили восставших, среди которых, по утверждению Тацита, было «больше женщин, чем боеспособных мужей». Сама Боудикка «лишила себя жизни ядом».

Интересно, что на территории Британии сражались не только местные женщины. К изумлению историков, раскопки в Бруэме (графство Камбрия) обнаружили останки двух вооруженных женщин, по-видимому, воевавших в составе римских вспомогательных войск. Сами раскопки были проведены еще в 60-х годах двадцатого века, но детальное изучение материала стало возможным только в начале века двадцать первого. Женщины были сожжены на погребальных кострах. Их возраст приблизительно оценивается между двадцатью и сорока пятью годами. Помимо обычных украшений и посуды, в одном из погребений были найдены кости лошади и в обоих — обкладки ножен. Захоронения датируются примерно между 220-м и 300 годом. Историки предполагают, что воительницы пришли в Британию с берегов Дуная. Именно оттуда, судя по другим находкам и сохранившимся надписям, происходили сарматские нумерии — вспомогательные подразделения римской армии. А поскольку женщины сарматов славились независимым и воинственным нравом и, как мы уже упоминали в главе «Степь», сражались наравне со своими мужьями и братьями, нетрудно допустить, что сарматские «амазонки» могли завербоваться и в римскую армию.

Но таких женщин, конечно, были единицы (всего, по оценке современных историков, в Британию было переведено пять с половиной тысяч сарматов). Значительно больше воительниц на Британских островах входило в состав местных армий. Так, в Ирландии воинская повинность для женщин была уничтожена только в конце седьмого века стараниями монаха Адамнана (или Адомнана), впоследствии причисленного к лику святых.

Средневековый текст гласит, что однажды Адамнан и его мать Роннат путешествовали по Ирландии. Монах предложил матери понести ее на спине, но та отказалась от помощи, объяснив свой отказ тем, что Адамнан — непочтительный сын. «Кто может быть почтительнее меня! — возопил монах. — Я надел на грудь кушак, чтобы переносить тебя с места на место, оберегая от грязи и воды. Я не знаю долга, который мужчина мог бы выполнить для своей матери и который я не выполнил бы». Из дальнейшего разговора выяснилось, что единственное, чего Адамнан не делал для своей матери, — это не пел, ибо был полностью лишен голоса. Но для того чтобы компенсировать этот недостаток и ублажать свою родительницу музыкой, он завел губную гармошку. Однако Роннат была непреклонна: «Твоя исполнительность хороша, но это не тот долг, которого я жажду; ты должен для меня освободить женщин от боевых стычек и жизни в военных лагерях, от сражений и битв, от ран и убийств…»

Тем временем монах и его мать подошли к полю, где в это время как раз шла битва с участием женщин. Здесь они увидели «самое трогательное и жалостное: голову женщины, лежащую отдельно от тела, и ее маленького ребенка на груди у тела, по одной щеке у него текла струйка молока, а по другой — струйка крови». Опечаленный монах приложил голову женщины на место, сотворил крестное знамение, и незнакомка ожила. Сам же Адамнан, понукаемый матерью, написал закон, так называемый «закон Адамнана», освобождающий женщин от воинской службы и защищающий их, детей и монахов от произвола во время военных действий. Закон этот был принят на собрании кельтских и пиктских вождей в 697 году.