ВСЕ 900 ДНЕЙ

ВСЕ 900 ДНЕЙ

Все было продумано с немецкой точностью: самолеты с ревом проносились, волна за волной, над беззащитными крышами жилых домов и сбрасывали не просто бомбы, а связки «зажигалок». В воздухе устройство срабатывало, «зажигалки» разлетались веером, пробивая во многих местах кровельную жесть. По замыслу стратегов «огненной войны», уже прокатившейся по городам Европы, после таких налетов внизу должно бушевать море огня. Старые петербургские дома с высушенными за многие десятилетия стропилами, балками, обрешеткой – сущий порох! – должны были воспламеняться сверху, с чердаков, и выгорать дотла, квартал за кварталом…

Но сжечь город осенью 1941 года захватчикам не удалось. Ленинградцы – в основном женщины, девушки, дети, подростки, старики, от мала до велика (мужчины бились на передовой) – спасли от огня свой общий дом. Родовое гнездо семьи Горшковых – дом № 18 по улице Егорова. Большая семья (семеро детей), осиротевшая в 1933 году после преждевременной смерти Фёдора Николаевича, только-только становилась на ноги. Работа, учеба, первые самостоятельные шаги во взрослой жизни… Летом 1941 года братья Борис и Николай надели гимнастерки и не снимали их до конца войны. Сестра Аня получила назначение в батальон аэродромного обслуживания в пригороде Ленинграда, Людмила эвакуировалась на Восток вместе с Кировским заводом, Клава и Оля эвакуировались из блокадного кольца позже. А Женя с мамой, Таисией Фёдоровной, оставались всю блокаду хранителями семейного очага.

Ночь на 22 июня Женя провела вместе с одноклассниками, выпускниками других ленинградских школ на проспектах, набережных родного города. Утром, возбужденная, веселая, спать не легла. По радио до обеда передавали классическую музыку…

Квартира Горшковых находилась на первом этаже, рядом с домовым комитетом – жилконторой, – и здесь уже во второй половине дня стали готовить дома к предстоящим испытаниям. И военные, и гражданские понимали, чт? может случиться, если здесь, в районе плотной застройки, во время бомбежки пойдет гулять по чердакам огонь, перебрасываясь от здания к зданию. Стропила, балки, обрешетка – все сухое, легко воспламеняющееся… Да еще десятки, сотни чердачных чуланчиков, где жильцы сушили белье, хранили про запас всякое старье. Приводить в порядок чердаки начали именно с этих чуланов – разбирали, выносили во двор доски, старый хлам. Приладив лебедку, поднимали наверх в ведрах песок – засыпали потолки, предусмотрительно оставляя кое-где кучи. В эти-то кучи и совали потом, зажав в щипцах, брызжущие искрами «зажигалки». Наполняли водой железные бочки, белили известкой балки, стояки. А сигналы воздушной тревоги завывали все продолжительнее, все чаще. Немецкие самолеты пытались прорваться к городу в первые дни войны – их отгоняли, хотя тревогу объявляли всякий раз.

К массированным налетам в начале сентября город был подготовлен основательно. Комиссия из представителей райисполкомов, МПВО, противопожарной охраны обходила дом за домом, квартал за кварталом. На чердаках, крышах постоянно дежурили специальные группы – в основном женщины да такие, как Женя Горшкова, девчушки. Их сверстники-ребята были уже где-то в окопах. В дивизии народного ополчения записывались старшеклассники, студенты, пожилые ленинградцы.

С первыми бомбежками кончилась для Жени мирная жизнь. Кто-то уезжал в эвакуацию, но многие семьи оставались… Что ожидало их там, в снегах первой военной зимы?

В город вползал голод

К бомбежкам привыкнуть невозможно. Вой самолетов, взрывы – дальние и близкие, – грохот, треск… Подкашиваются ноги, захлестывает страх, и как будто кто-то другой вместо тебя хватает щипцы, зажимает в клубке искр сверкающую «чушку», сует в кучу песка. Песок шевелится, кипит – теперь можно наполовину погашенную «зажигалку» окунуть в бочку с водой. Первый налет, второй, третий… Если действовать быстро, расторопно, огонь не успевает набрать силу – не зря убирали с чердаков все лишнее, старательно белили известкой древесную сушнину.

Сжечь город врагу не удалось. Опасность надвигалась с другой стороны. В Ленинград вползал голод. Еще не было истощенных, обессиленных людей, в каждой семье держали небольшие припасы, но пустые магазинные полки не сулили ничего хорошего. Женя, как и другие ленинградцы, уже в начале сентября почувствовала: еды не хватает. Таисия Фёдоровна, глава большой семьи, всегда держала про запас и крупу, и банку-другую топленого масла, и варенье. Но когда в семье четверо едоков, все это быстро исчезало. Сестра Оля ездила в пригород, где еще можно было собрать листьев капусты, мелкой морковки; все это сразу уходило на стол. Дошел черед и до сухих корочек. Хлеба в их большой семье брали всегда много, куски Таисия Фёдоровна не выбрасывала, сушила – так и набрался мешок. Обычно эти сухари отдавали молочнице – на подкормку корове. Как-то в сентябре, когда фронт придвинулся к пригородам, молочница снова появилась у них, предлагая привести на постой корову… Жили Горшковы на первом этаже, возле черной лестницы был чуланчик. Только чем бы кормили они буренку здесь, в центре города? Больше женщина не появлялась – тысячи и тысячи людских судеб ураган войны уносил навсегда в безвестность…

Тянулись недели – день за днем, заполненные с утра до ночи неотложными делами. Ночью – дежурства. Редкая ночь обходилась без воздушной тревоги. Услышав по радио сигнал, Женя забегала на минуту в жилконтору, находившуюся от их квартиры в двух шагах, отмечалась и бежала наверх. Вместе с девушками из их группы, ребятами-ремесленниками выбиралась с чердака на крышу, и здесь, на высоте шестого этажа, прыгали через расщелину, чтобы попасть на крышу соседнего дома. В их группе было 5–6 человек, и старший – тоже сверстник. Позже из таких групп самообороны формировались пожарные батальоны, несшие всю блокаду нелегкую службу.

8 сентября (именно в тот самый день началась блокада) Женя пошла в фельдшерскую школу, организованную при больнице им. 25 Октября. В группе было десятка полтора девушек. Учились и одновременно дежурили в госпиталях, помогали медперсоналу – натиск врага нарастал, кровопролитные бои не стихали ни днем, ни ночью, раненых поступало все больше…

Ранние холода обещали суровую зиму. Дровами семья Горшковых запасалась на разбитых Бадаевских складах. Понемногу жгли мебель. Голод свирепствовал в полную силу. Иногда удавалось добыть немного жмыха, экономно тратили запасы столярного клея, который когда-то использовал в работе старший брат.

В декабре занятия в фельдшерской школе прекратились. Жизнь в городе замирала. Женя чувствовала, как уходят последние капли сил, вот-вот сляжет… Как-то вечером в квартире появился брат Борис, служивший в городе, а с ним товарищ. Они-то и помогли Жене устроиться на работу. Она ходила по булочным Ленинского района, собирала сведения: сколько продано за день, сколько осталось. Учет велся строжайший, каждый брусочек хлеба – чья-то жизнь. Нелегкой оказалась работа, с утра до темноты на ногах, в лютый холод. Бывало всякое. Как-то под вечер, обойдя свой участок, возвращалась в контору, и на пустынной улице вдруг из люка высунулась рука, схватила за валенок. Спас неожиданно появившийся красноармеец. «Что ходишь в такое время одна?» – исхудалую, малорослую девчушку солдат принял за ребенка. «Работа у меня такая. Я работаю…»

Случались и чудеса. Одно из них произошло в канун Нового, 1942 года. Как всегда, рано укладывались спать – что делать в темной холодной комнате… И вдруг с улицы – стук в окно. Прохожие в такую пору редки. «Кто?» – спросила через стекло Таисия Фёдоровна. «Тетенька, открой… Мне тяжело держать!» Голос молодой, почти мальчишеский. Оставшийся ночевать у Горшковых родственник советовал не открывать, но она пошла к двери. Молодой солдатик, мальчишка, едва переступив порог комнаты, сбросил ношу, тяжелый мешок. А в нем – оковалок мяса, часть лошадиного бедра. Направляясь по каким-то делам в город с передовой, солдатик попал под обстрел и оказался при дележе погибшей животины. В плату пошли карманные часы «Буре», оставшиеся от Фёдора Николаевича… Так в новогоднюю ночь был устроен настоящий пир, о котором и не помышляли. Вкус мяса давно уже был забыт. Да еще каждому досталось по несколько капель патоки…

С осени по Измайловской слободе ходили слухи о «сладких дровах» с Бадаевских складов – уцелевшие доски, брусья построек пропитались расплавленным сахаром, сиропом во время сентябрьского пожара. Женя выбрала из запасов топлива на кухне несколько досок, принесенных с Бадаевских складов, порубила, сложила в камин, который был в их комнате. Огонь разгорался, трещал, с древесины падали тягучие темные капли – в подставленные железные ложки… После того, как зимой 1942 года отправилась в эвакуацию сестра Клава, Женя осталась с мамой вдвоем. Иногда приходил из флотского экипажа брат Николай, приносил пол-литровую баночку теплой похлебки. Армия и флот тоже терпели, как и все ленинградцы, великие лишения. Все ждали весну, и вот наконец-то стало пригревать солнышко. Не верилось, что отступают холода.

В апреле ленинградцы, стар и мал, вышли чистить город. Казалось – в чем держится душа, человек едва-едва переставляет ноги, но вместе со всеми, пересиливая слабость, колет лед, грузит его в машины. Метр за метром очищались дворы, тротуары, мостовые. Город, несмотря на воронки, руины, остовы зданий, посвежел, покрылся первой зеленью. На земляных откосах Обводного канала появились лебеда, крапива, пырей, одуванчики – все, чего ждали с таким нетерпением. Да еще с торфоразработок женщины привозили «творог» – маслянистое вещество, собиравшееся кое-где под слоем торфа. Стоил этот «творог» на рынке недешево – рублей тридцать брусок. Летом появился турнепс, заменявший и печенье, и конфеты…

Несмотря на прорыв блокады, враг не отказался от планов захватить Ленинград; угроза вторжения, уличных боев по-прежнему висела над городом, и летом 1943 года население, в основном молодежь, проходило военное обучение на специальных пунктах. Прошла такие двухмесячные курсы и Женя Горшкова: изучали стрелковое оружие, учились рыть окопы, ячейки. На практические занятия выходили в район Митрофаньевского кладбища. И как только учебный отряд появлялся на полигоне – начинался артобстрел. За два года противник пристрелялся к городским объектам, следил за каждым передвижением людей, техники.

В то время Женя работала в жилконторе: прописка, оформление документов; вскоре ей доверили, обратив внимание на ее каллиграфический почерк, выписку новых паспортов. В иной день заполняла до полусотни документов – от напряжения, сосредоточенности уставала больше, чем раньше от тяжелой физической работы.

Бомбежки, пожары, стужа, голод – изнурительный, непреходящий… Все позади. Пришла Победа 9 мая. С сердечным приступом ее отвезли на «скорой» в больницу. Но молодость, вера в счастливую судьбу победили болезнь. И даже 11 лет в Заполярье, куда получил назначение после окончания училища муж-моряк, оказались ей по силам.

Более полувека они вместе. Игорь Григорьевич – механик, выпускник «Дзержинки», проходивший практику в 1944 году в Заполярье и связавший свою судьбу с военно-морским флотом, – стал верным спутником, другом, мужем ленинградской девчушки, перенесшей испытания блокады с первого до последнего дня.

Семейные предания о блокаде понесут дальше, в новые времена внуки Поповых – Даниил и Илья. И горькое, и трагическое, и веселое… Да, были и светлые минуты. В Театре музкомедии всю блокаду ставились спектакли. Бывало не раз: начинается бомбежка или артобстрел, со сцены объявляют: «Всем в бомбоубежище». А зрители – среди них Женя Горшкова – дружно скандируют: «Не пойдем!». И спектакль продолжался…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.