Глава III СКЛАДЫВАНИЕ СИСТЕМЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЦЕНЗУРЫ (1917-1930-е гг.)

Глава III СКЛАДЫВАНИЕ СИСТЕМЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЦЕНЗУРЫ (1917-1930-е гг.)

Формирование системы политической цензуры в советской России началось сразу же после захвата власти большевиками. Главную роль в этом процессе сыграла большевистская партия и ее руководство. Пройдя многолетнюю школу подпольной печати и испытав на себе все тяготы царской цензуры, о которой было сказано и написано так много резких и справедливых слов, большевики с первых же дней установили жесткую идеологическую диктатуру, превзойдя своих предшественников многократно. Новый порядок вызывал отторжение не только у творческой и научной интеллигенции, других революционно настроенных слоев населения, но и у наиболее дальновидных большевистских лидеров, которые отчетливо понимали всю уязвимость такого положения власти, провозгласившей на весь мир лозунги демократических свобод. Некоторые из большевистских вождей отдавали себе отчет в том, что построить идеологический фундамент для управления огромной страной нельзя одними революционными декретами и трибуналами. Этот многотрудный процесс создания отлаженной идеологической системы растянулся практически на два десятилетия.

Несмотря на достаточно серьезные расхождения, существовавшие между большевистскими лидерами в отношении тактических вопросов реализации идеологического курса, стратегически все было сконцентрировано в высшем партийном эшелоне, ведающем всеми вопросами политики и государственного строительства. Поэтому роль государственных учреждений, созданных для реализации партийных директив, на деле всегда оставалась вторичной. Партия напрямую контролировала цензурные органы, постоянно используя аппарат репрессивных органов.

Советская цензура, независимо от ее ведомственной принадлежности, всегда носила ярко выраженный политический характер, что также входило в явное противоречие с основными положениями официально провозглашенной идеологической доктрины. Поэтому главными чертами системы политической цензуры в СССР являлись декорирование и скрытность, с одной стороны, и проникающий, взаимопроверяющий многоярусный контроль – с другой. Нельзя с уверенностью утверждать, что все это планировалось заранее. Многое из того, что было создано, родилось в результате деятельности партийно-государственного аппарата и его отдельных чиновников. Однако в принципах и процессе становления советской цензуры как системы прослеживаются тенденции, определившие тип и характер политической власти страны.

Формирование руководящих органов и институтов цензуры

Декрет «О печати» от 28 октября 1917 г.[349] определил нормы, по которым использование прессы в контрреволюционных целях каралось трибуналом. Это привело к закрытию всех буржуазных газет, массовым очисткам от «вредных» изданий государственных, общественных и частных библиотек.

Новый строй стал возводить в систему тотальную слежку и охрану интересов советской власти, мощную и жестокую, как сама власть. Буржуазным нравам и религиозным канонам пролетариат, по словам В.И. Ленина, должен был противопоставить партийную печать и литературу, основным условием существования которых стало фактическое уничтожение оппонента в лице буржуазной прессы. Мероприятия были решительными: 28 января 1918 г. был принят декрет «О революционном трибунале печати», по которому за «контрреволюционные выступления» в прессе должны были применяться меры наказания от денежного штрафа и временной приостановки издания до уголовной ответственности, лишения свободы и политических прав[350]. Понятно, что этим актом декларации декрета «О печати», о том, что ограничение в свободе слова «имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлению нормальных условий общественной жизни»[351], отодвигались на неопределенный срок[352]. Все последующие действия власти по отношению к оппозиционным изданиям были не менее решительными и жестокими, в духе чрезвычайки. Так, 18 марта 1918 г. СНК принял решение[353] о закрытии московской буржуазной печати и применении к редакторам и издателям «самых суровых мер наказания», в связи с чем было дано специальное поручение Ф.Э. Дзержинскому[354].

К лету 1918 г. положение обострилось, популярность новой власти резко падала даже среди «революционных масс», поэтому репрессии против прессы, публиковавшей оппозиционную властям информацию, приняли массовый характер. Показательно следующее, достаточно рядовое для тех дней, решение исполнительной власти. На заседании ВЦИК И мая 1918 г.[355] слушался вопрос «о буржуазной и другой печати, поместившей вздорные и ложные слухи, в связи с событиями на Украине»[356]. Было принято следующее решение: «Ввиду того, что во многих московских газетах появились ряд ложных и ни на чем не основанных сообщений, ввиду того, что все эти ложные слухи направлены исключительно к тому, чтобы посеять среди населения панику и восстановить граждан против Советской власти, наконец, ввиду того, что подобные вздорные сообщения усиливают в других городах контрреволюцию, Президиум Ц.И.К. постановляет немедленно, впредь до рассмотрения этого вопроса в трибунале печати, закрыть все газеты, поместившие ложные слухи и вздорные сообщения. Установить кару в виде штрафа от 25 до 50 ООО рублей и передать редакторов газет суду трибунала. Исполнение настоящего постановления, ввиду срочности, поручить Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией»[357].

Внутреннее и внешнее противостояние советской власти, вылившееся в гражданскую войну и иностранную интервенцию, обусловило организацию военной цензуры. Решающим шагом в процессе ее становления явилось учреждение 23 декабря 1918 г. по указанию ЦК РКП(б) отдела военной цензуры в структуре Реввоенсовета[358]. Однако в докладе Реввоенсовету Республики[359] начальник Отдела военной цензуры Я. Грейер утверждал, что впервые при советской власти военная цензура начала действовать 20 января 1918 г., когда приказом народных комиссаров по военным делам и почт и телеграфов было учреждено Петроградское областное управление военно-почтово-телеграфного и пограничного контроля[360]. Так закончился первый этап в истории складывания цензурной системы, – этап так называемой «декретной цензуры».

Управление, в дальнейшем переименованное в Военный контроль приказом Наркомата по военным делам[361], было создано путем преобразования Центрального военно-почтово-телеграфного контрольного бюро. Заметим, что Бюро было открыто после расформирования Петроградской военной цензурной комиссии, работавшей во время Первой мировой войны с 19 июля 1914 г. Военная цензура над печатью была введена в конце июня 1918 г., с образованием Военно-цензурного отделения при Оперативном отделе Наркомвоена. Вначале деятельность Военно-цензурного отделения распространялась только на Москву, а потом постепенно цензура была введена еще в 15 губерниях[362].

Организационно военная цензура была отделом регистрационного управления Реввоенсовета, которому подчинялись цензурные подотделы при отделах военного контроля губернских военных комиссариатов и местные военные цензоры. В обязанности Отдела цензуры входило немедленное введение военной цензуры на всей территории страны; информирование правительственных учреждений и высылка заинтересованным советским органам сведений, могущих быть полезными в борьбе со злоупотреблениями, наносящими вред интересам страны; руководство и контроль подведомственными учреждениями и лицами; издание руководящих инструкций; рассмотрение жалоб, поданных по поводу неправильных действий местных органов цензуры и их отдельных работников. Полномочия органов цензуры были практически безграничны. Так, лица, виновные в издании произведений печати и других материалов без разрешения цензуры, подлежали, по предоставлению цензуры, суду военного трибунала. В местах, где действовало военное положение, такие лица подвергались различного рода взысканиям и наказаниям, вплоть до судебно-административных[363].

Таким образом, военной цензуре с первых дней ее существования было отведено в управленческой системе место ведомственного контроля. Созданная как сугубо военно-охранный орган, цензура сразу же была ориентирована на более широкие задачи. На нее возлагался предварительный и последующий контроль над всеми произведениями печати, фото- и кинематографическими снимками, рисунками, всякого рода приказами, официальными сообщениями и прочими материалами. Органы цензуры проводили предварительный контроль международных и, по мере надобности, внутренних почтовых отправлений, телеграмм, а также всех произведений печати, вывозимых за границу. Они также осуществляли контроль над переговорами по междугородному телефону. Таким образом, военная цензура наделялась широкими функциями. Поэтому есть все основания утверждать, что до организации Главлита Отдел военной цензуры являлся, по существу, не только контролирующим, но и карательным органом, функции которого в дальнейшем перешли к ОГПУ / НКВД / МГБ / КГБ (перлюстрация почтовых отправлений, подслушивание телефонных разговоров и др.). Гражданская литература также выпускалась с разрешения различных органов власти. Так, разрешение на выпуск журнала «Вестник литературы» Общества взаимопомощи литераторов и ученых было получено от Комиссариата печати, агитации и пропаганды Петрограда 14 мая 1919 г.[364] Наркомпрос пытался как-то противостоять все более активной позиции комиссаров и военных цензоров. В письме заместителя наркома просвещения М.Н. Покровского в Совнарком от 5 ноября 1918 г. говорится, что при обсуждении в Коллегии Наркомпроса вопроса об обязательной доставке типографиями экземпляров всех изданий Отдела Книжной палаты в «учреждение, ведающее цензурою книг», было признано, что в «Советской Республике существование цензуры на книги является вообще нежелательным», что требует постановки на повестку одного из ближайших заседаний СНК вопроса об отмене цензуры на книги[365]. Однако это предложение в дальнейшем не получило развития и больше на заседаниях СНК не обсуждалось.

Не требует специального объяснения тот факт, что в функции военной цензуры не входил морально-нравственный контроль над литературой. Между тем летом 1918 г. по ходатайству Отдела печати Моссовета организуется цензура порнографической и уголовно-лубочной литературы: из состава Отдела военной цензуры командируется специальная бригада (5 человек) для проверки литературы на предмет выявления криминала[366].

Деятельность Военно-цензурного отделения заключалась главным образом в просмотре уже вышедших газет (фактически цензурировались только две газеты: «Известия Наркомвоена» и «Известия В.Ц.И.К.»), цензуре телеграмм РОСТА и оперативных сводок. Выборка материалов из недопущенных к оглашению в печати производилась неаккуратно, и часто ценные сведения оставались без движения. Таким образом, своими действиями военная цензура ополчила против себя журналистов и редакций газет и журналов.

Характерной особенностью военной цензуры являлось то, что она действовала без ясного определения ее функций и задач, состав ее сотрудников часто менялся, финансовое положение было неопределенным. Попытки реорганизовать работу отдела, введя новое Положение о военной цензуре[367], натолкнулись на серьезные трудности: отсутствие надежных и профессионально подготовленных сотрудников, противостояние журналистов. Большинство сотрудников военно-цензурных учреждений, особенно на почте и телеграфе, были «беспартийными» и не испытывали симпатии к советской власти. Как считал Я. Грейер, «основательную чистку» необходимо было провести в Москве и Петрограде, но делать это следовало осторожно, чтобы «не нарушить правильности работ». Петроградское отделение серьезно обновило свой кадровый состав: на треть состояло из коммунистов (главным образом на руководящих постах), остальные – сочувствующие, с солидными партийными рекомендациями. По такому же приблизительно принципу было сформировано Московское окружное отделение. Во главе Петроградского окружного отделения был поставлен Плотников, «идейный и деловой работник». Довольно дипломатично были установлены отношения с Союзом журналистов, который даже «выделил 4-х товарищей для активной работы в цензуре»[368].

В соответствии с Положением от 23 декабря 1918 г. порядок осуществления военной цензуры на всей территории Советской Республики заключался в следующем: «первым долгом проводится всеобщая цензура печати, во всех военных Округах организуются Окружн[ые] Военноцензурные] отделения, которые в свою очередь вводят таковую в губерниях и уездах по мере надобности. Что касается Цензуры почтовой корреспонденции, то вначале вполне будет достаточно сосредоточить ее в Москве и в Петрограде. Эти два пункта, являясь транзитными, пропускают значительную часть всей корреспонденции Республики». «Кроме цензурирования уже перечисленного рода корреспонденции мною отдано распоряжение о просмотре корреспонденции освобождающихся оккупированных областей, – говорилось в докладе Я. Грейера. – Этот род корреспонденции может дать весьма ценныя* сведения для нашей разведки (курсив мой. – Т.Г.). На этой же неделе введена цензура над корреспонденцией из действующей армии. Пропускная возможность цензуры в обоих пунктах исчисляется 40-45 тысячами писем. Таким образом ежедневно будут просматриваться около 25-ти тысяч из действующей армии. 15 тысяч писем оккупированных областей и вся международная. Контроль над иногородними телефонами первым долгом будет введен в центрах и прифронтовой полосе»[369].

* Так в тексте. Здесь и далее во всех цитируемых документах сохраняется орфография подлинника.

Грейер также высказал уверенность, что цензура не должна быть ради цензуры, а «при меньшей затрате сил и средств должна принести возможно больше пользы нашему Социалистическому отечеству»[370]. По его мнению, цензуру нельзя рассматривать «как орган, стесняющий свободу печати и прикрывающий недостатки нашего молодого государственнаго механизма, а наоборот, помимо недопущения к оглашению и распространению сведений, могущих вредить боевой мощи Республики, нащупывающий эти недостатки и дающий указания соответствующим учреждениям и лицам для уничтожения таковых»[371].

В секретном циркуляре Отдела военной цензуры регистрационного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики от 12 августа 1919 г., посланном всем начальникам военно-цензурных пунктов при полевых почтовых конторах, говорилось о том, что на упомянутые военноцензурные пункты возлагалось следующее: «1. Обязательный просмотр всей проходящей через данную полевую почтовую Контору корреспонденции из Красной Армии; 2. Временно до получения соответствующего распоряжения от Военно-Цензурного Отделения Реввоенсовета данной Армии проходящей через полевую почтовую контору корреспонденции, адресованной в Красную Армию; 3. Перлюстрация всей корреспонденции по секретным указаниям, получаемым из Отделения при Реввоенсовете 1-й Армии; […] 6. Весь материал, полученный от просмотра почтовой корреспонденции, т. е. меморандумы (в 3-х экз.) с соответствующими письмами… ежедневно направлять в Отделение Военной Цензуры при Реввоенсоветах Армий…»[372].

В 1919 г. объем работы цензурных органов в центре и на местах был очень велик. Об этом свидетельствуют в том числе данные штатного расписания: Отдел военной цензуры Реввоенсовета Республики насчитывал 107 человек; Московское отделение военной цензуры почт и телеграфов – 253 человека; Петроградское военноцензурное отделение – 291 человека; отделения военной цензуры почт и телеграфов на местах – 100 человек; при реввоенсоветах армий состояло 30 человек. Численность цензоров на местах определялась по количеству просмотренных почтовых отправлений и печатной продукции[373]. Наиболее тревожные с точки зрения настроений в действующей армии письма посылались в ЦК РКП(б). При этом соблюдалась строжайшая конспирация. Цензоры-перлюстраторы в специальных сопроводительных письмах просили «не объявлять заинтересованным лицам, откуда добыты… сведения, т. к. Военная Цензура существует конспиративно». Благодаря этой конспирации, в ЦК становились известны факты, свидетельствующие о полном беспределе, творящемся в Красной Армии[374]:

«Писано 1 января 20 г, 84 полевая почтовая контора Рев. Триб. 13 арм. Следователь В. Гришин – Особый пункт Особого отдела XIII ар[мии] Заведующему ] т. Кондрашеву.

В твоем письме я прочел подтверждение о смерти Василия Сергеевича. Я еще раньше слышал, что его где-то в Южфронте расстреляли. Велика была печаль у меня. Ведь товарищ Березовский был хороший товарищ и друг, да и при том старый Коммунист с 1903 года, рабочий и верный честный работник. Я уверен, что здесь произошла ошибка. Борец за свободу и процветание Коммунизма пал, пал жертвой недоразумения от своих же товарищей по борьбе. Не будем их обвинять: здесь виноват рок судьбы, всегда преследующий тов. Березовского. Будем Шура надеется, что дети его простят товарищам их отца по борьбе, за их слепой и роковой шаг. Вечная память Коммунисту В. Березовскому, погибшему безславно и от рук же наших и его товарищей. Его имя должно Шура не забываться, как и его дела на пользу Коммунизма. Тяжело такие истории переносить и чем больше будет таких явлений, тем хуже для всех нас»[375].

О полной неразберихе «на местах» свидетельствует перехваченное Пермским отделением военной цензуры письмо из Верхнеудинска от 7 августа 1920 г.:

«Пишу из Верхнеуды. Ну и люди здесь. Это прямо черт знает что такое. Партия запутана – левоэсеровщина. Как остров среди моря сидишь. Надо вести широкую партийную работу – сбить с позиции старое. В это же время надо вести профессиональную], работу – копаться с тарифами. Всего не перескажешь. Людей много, а человеков нет. Нет ни рабочих, нет маломальских наших рабочих середняков. Кругом мещане с потугом на либерализм. Коммунисты с российским узким патриотизмом – слепым мещанским. Вот таковы наши дела. Да, это не Урал! Если нам не дадут поддержки из России, едвали выдержим. Кругом чиновники»[376].

Такого же характера и письмо артиллериста Мартышко[377] посланное военной цензурой для информации в Деревенский отдел ЦК РКП(б) и ВЧК. В нем говорилось:

«…Грабежа всюду и везде полно. Все основано на грабеже и насилии. За кого же теперь пропадают люди. За тех, кто хорошо живет, а если скажет кто за бедняка, так как раз бедняк давно стонет от ихнего декретнаго обеспечения. Декрет обеспечивает сирот и семей красноармейцев, а в сущности идет у них отборка всего, что попадет на глаза этим освободителям угнетенных. Если вы хотите проехать по железной дороге на народном поезде, то вас обыскивают, обирают, обстреливают, вот это называется проведением в жизнь «социализма» несмотря на то что декрет или конституция говорит – только по доброй воли. Вот всю правду, которая осуществляется ложью и обманом. Здесь ожидается восстание против сига», которое лежит на нас в настоящее время, сколько плакат всюду порасклеивали, а если разобраться, то получается, что на крестьянах так еще никто не ездил (кроме крепостного права) а теперь уже едут и велят сопротивляться, а только должны симпатизировать власти. Лучше бы они ничего не показывали»[378].

Совершенно очевидно, что авторы писем излагали свои политические взгляды на происходящее, на поведение новой власти и констатировали ее явный кризис; в письмах не разглашаются сведения, подпадающие под ограничительный Перечень охраны военной и государственной тайны. Информирование высших партийных органов и ВЧК о настроениях в народе, сведения о которых были получены путем перлюстрации переписки, преследовало цели политического сыска (о судьбе авторов писем можно только догадываться). Вероятно, что информация, полученная из разных источников, в том числе и с помощью перлюстрации, свидетельствующая о «прозрении» даже тех, кто выступал на стороне большевиков, и о массовой непопулярности советов в народе, сыграла не последнюю роль в смене политико-экономического курса и выработке новой экономической стратегии.

Военная цензура дозировала информацию о положении на фронтах, которая публиковалась в газетах и передавалась в радиосводках. Были установлены дисциплинарные санкции, вплоть до закрытия газет и журналов, ареста редакторов и имущества, в случае невыполнения порядка подачи материалов в органы цензуры. В цензурных сводках упоминаются случаи применения подобных санкций, возникшие из-за непредоставления гранок на просмотр, помещения вычеркнутых цензурой гранок, публикации конкретных аналитических материалов без просмотра и т. д.[379] Иногда такая строгость была вполне обоснованной: нужно было урезонить и охладить пыл журналистов, стремящихся в своих статьях опережать события и раздувать успехи советской власти на военном и хозяйственном фронтах. Распоряжение Председателя Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкого начальнику военной цензуры от 17 октября 1920 г. по поводу публикации в газетах «телеграммы тов. Гусева без визы Полевого Штаба и задержки телеграммы тов. Каменева, также направленной непосредственно в газеты» содержало вполне справедливые претензии к прессе в условиях военных действий. Троцкий предлагал редакциям газет не печатать никаких военных телеграмм, кем бы они ни были присланы, без согласия военной цензуры, а военной цензуре – строго следить за тем, чтобы газеты не сеяли неуместного оптимизма и не провозглашали побед, которые еще только нужно одержать[380].

Следующий этап истории военной цензуры был связан непосредственно с деятельностью органов внутренних дел, которые в этот период функционировали как структуры чрезвычайного характера.

В январе 1919 г. для борьбы с контрреволюцией и шпионажем в Красной Армии был организован Особый отдел ВЧК, преобразованный в дальнейшем во 2-й спецотдел Управления особых отделов НКВД, занимавшихся военной цензурой, а именно перлюстрацией военных писем, свидетельствовавших о настроениях солдат по ту и эту стороны фронта[381]. Вместе с тем практически все управления, включая хозяйственные, занимались «агентурной разработкой» (мероприятия по сбору информации о подозреваемом лице через своих агентов, посредством наружного наблюдения и специальных технических средств), арестами и следствием по делам сотрудников той или иной отрасли. На языке чекистов это называлось «оперативным обслуживанием»[382].

В связи с окончанием Гражданской войны и укреплением советской власти, на основании постановления IX Всероссийского съезда Советов от 28 декабря 1921 г. и постановления ВЦИК от 6 февраля 1922 г., ВЧК была реорганизована в Государственное политическое управление (ГПУ) при НКВД РСФСР. По своим задачам и структуре ГПУ в целом не отличалось от упраздненной ВЧК. После образования СССР на базе ГПУ было создано Объединенное государственное политуправление (ОГПУ) СССР. 28 марта 1924 г. ЦИК СССР утвердил Положение о правах ОГПУ в части административных высылок, ссылок и заключений в концентрационный лагерь людей, обвиняемых в контрреволюционной деятельности, шпионаже, контрабанде, спекуляции золотом и валютой. Согласно этому документу, ОГПУ получило право без суда ссылать обвиняемых на срок до трех лет, заключать их в концентрационный лагерь и высылать за пределы государственной границы СССР. Решения о ссылках принимало особое совещание в составе трех членов Коллегии ОГПУ, а вопросы о высылке за границу и заключении в лагерь входили в компетенцию особого совещания при ОГПУ. Эти чрезвычайные и практически неограниченные права значительно увеличили оперативную работу органов, которые создавали соответствующие подразделения для сбора информации и доказательств.

В связи с новой политической обстановкой несколько изменилось и положение цензуры. Сначала контроль над почтово-телеграфной корреспонденцией, а затем и все функции военной цензуры были переданы в ведение ВЧК: на заседании МСНК[383] Реввоенсовету Республики было поручено передать с 1 августа 1921 г. военную цензуру в ВЧК[384]. Этим завершился второй этап истории формирования системы, когда военная цензура находилась в составе Наркомпочтеля и РВС, продолжавшийся с 1918 до 1 августа 1921 г.

Освоение нового цензурного дела в ВЧК шло с трудом, поэтому потребовалось в приказном порядке «разъяснять» «одну из очень важных возложенных на ВЧК задач». В специальном Приказе ВЧК № 127 от 11 мая 1921 г. с осуждением констатировалось, что «Особый отдел смотрит на Отделения Военной Цензуры как на излишний и чужой придаток, мало интересуется постановкой их работы и использованием в своих целях» и не оказывает должной кадровой и технической поддержки. Приказывалось: «1. Считать Военно-цензурные Отделения равноправными составными частями органов ВЧК, снабжать их всеми необходимыми средствами наравне со всеми Отделами и Отделениями. 2. Председателям и начальникам ЧК и Особотделов обратить должное внимание на правильную постановку работы и максимальное использование сведений Военной Цензуры. 3. Не позже 15-го июня всем Председателям и Начальникам ЧК и Особотделов представить свои соображения о самом целесообразном использовании Отделений В.Ц. при осуществлении возложенных на ВЧК задач»[385]. Передача и прием дел военной цензуры в аппарат ВЧК окончательно завершились в течение августа, после того как Приказом ВЧК № 249 от 11 августа 1921 г. были слиты все органы Управления военной цензуры Штаба РККА с отделениями военной цензуры Наркомпочтеля. В центральном аппарате ВЧК был образован Подотдел военной цензуры (начальник И.Я. Верба) в составе Информационного отдела на базе бывшего Управления военной цензуры Штаба РККА, 6-го отделения Организационного отдела и Отделения военной цензуры Информотдела ВЧК[386].

По положению СНК о военной цензуре ВЧК от 21 октября 1921 г., «в целях сохранения военной тайны, предупреждения разглашения сведений о преступной деятельности шпионских контрреволюционных сил и ограждения политических, экономических и военных интересов РСФСР», помимо печатных произведений и почтово-телеграфных корреспонденции должны были подвергаться контролю «радиотелеграфные сношения»; более четко был определен предварительный и последующий контроль. Центральным органом объявлялся Подотдел военной цензуры Информационного отдела ВЧК. Новым, по сравнению с прежними положениями, являлось обязательное представление «на цензуру» всех видов печатной, фотографической, кинематографической и иной продукции, а также почтово-телеграфной, телефонной и радиотелеграфной корреспонденции для просмотра (по соглашению ВЧК с Наркомпочтелем). Исключением для предварительной цензуры являлись только оперативные сведения[387].

Таким образом, можно говорить о том, что с первых же дней существования советской власти был введен контрольно-репрессивный порядок военного образца, с помощью которого осуществлялась партийная диктатура во всех без исключения интеллектуальных сферах. Определяющими в реализации идеологии были высшие партийные органы – Центральный комитет и его структурные подразделения, принимающие важнейшие решения, – Политбюро, Секретариат, Оргбюро; функциональные отделы, занимающиеся вопросами идеологии и культуры. Идеологизация культуры шла постепенно, но последовательно. Культура, как ее понимали большевики, была важнейшей частью идеологии, наиболее доступной пониманию народных масс. Поэтому вопросам культуры и идеологии уделялось огромное внимание. Об этом свидетельствует, прежде всего, анализ повесток дня заседаний ЦК, содержание которых говорит о преобладании культурной проблематики.

Об этом же говорит и развитие структуры ЦК РКП(б), на заседаниях которого вопросы культуры занимали важное место: в его составе множились отделы и сектора этого направления.

5 марта 1919 г. из состава ЦК партии было избрано Политбюро, которое мыслилось Лениным как мозговой центр партии и руководитель всей ее жизни – политической, экономической, культурной. Для текущей работы образуются Оргбюро и Секретариат, на заседаниях которых готовятся и принимаются важнейшие решения, осуществляются кадровые назначения и реорганизация учреждений. В 1920 г. в структуре ЦК был образован Отдел агитации и пропаганды (Агитпроп), призванный вырабатывать стратегию и тактику общественно-политической и культурной жизни партии и страны. Агитпроп пережил несколько этапов реорганизации: в 1920-1924 гг.; 1924-1928 гг.; 1929-1933 гг.; 1934-1935 гг.; 1935-1939 гг. и в 1939-1947 гг. Эти реорганизации, различные по значимости, были следствием тех изменений в политической структуре власти, которые требовали перестройки идеологической работы. Наиболее разветвленной структурой ЦК отличался в период с 1935 по 1939 г., когда существовали пять его самостоятельных отделов: партийной пропаганды и агитации, печати и издательств, культурнопросветительной работы, науки, школ. Именно в моменты наиболее жестоких политических схваток на пути к полной концентрации власти И.В. Сталиным шло значительное расширение и специализация функциональных отделов ЦК. Значение самостоятельных направлений приобретают проблемы образования, культурно-просветительной работы, издательской политики, науки. Все многочисленные преобразования в структуре ЦК ВКП(б) логически завершились в 1939 г., когда выполнение основных идеологических функций сконцентрировалось в Управлении политагитации (УПА) ЦК.

Важнейшим элементом в системе советской политической цензуры на раннем этапе ее существования, ее ядром и опорой являлись чрезвычайные, возникшие в целях охраны завоеваний революции, а впоследствии постоянные репрессивные органы. Уже указывалось на организационную связь цензуры с ВЧК / ГПУ / ОГПУ. Давление на интеллигенцию осуществлялось не только с помощью таких «невинных» мер, как подкуп, шантаж, запугивание, организуемые травли, но и путем прямых репрессий. О жуткой и невыносимо тягостной обстановке постоянной опасности арестов ОПОЯЗовцев, Серапионов, завсегдатаев Дома искусства в Ленинграде вспоминает в «Эпилоге» В. Каверин. Б. Эйхенбаум в своем дневнике от 20 августа 1921 г. пишет: «В городе аресты (Лосский, Лапшин, Харитонов, Волковысский, Замятин)»[388].

Позднее репрессивные меры применялись по отношению к членам гонимых литературно-художественных обществ, например ВОЛЬФИЛ. В 1926 г. Е. Васильева за свои занятия антропософией была арестована и отправлена в ссылку, где и умерла в 1928 г.[389]

О роли и месте ГПУ в разворачивающейся борьбе с внутренними идеологическими врагами свидетельствует докладная записка 1921 г. особоуполномоченного ГПУ Я. Агранова председателю ГПУ Ф. Дзержинскому «Об антисоветских группировках среди интеллигенции». В ней говорится об опасности консолидации буржуазных и мелкобуржуазных сил в обстановке нэпа: «Антисоветская интеллигенция широко использует открывшиеся ей возможностью организации и собирания своих сил, созданной мирным курсом Советской власти и ослаблением деятельности репрессивных органов»[390]. При этом главным тревожным симптомом, по мнению Агранова, являлось образование всевозможных творческих, свободных объединений и организаций (научных, экономических, религиозных и др.), которые на самом деле вели контрреволюционную борьбу, выбрав для нее ареной высшие учебные заведения, различные общества, печать, всякого рода ведомственные съезды, театр, кооперацию, тресты, торговые учреждения, религиозные организации. Автор записки указал два основных направления «антисоветской борьбы»: первое – борьба за «автономию» высшей школы и второе – за улучшение материального положения профессуры и студенчества. Борьба за «автономию», считал он, является не чем иным, как борьбой против влияния в высшей школе коммунистической партии и классового принципа – в школе. «“Контрреволюционные” элементы в высшей школе создают благоприятную почву для воспитания студенчества в антикоммунистическом и антисоветском» настроениях, используя это в «качестве орудия политической борьбы». Главное обвинение было направлено против руководства и профессуры Московского университета и Высшего технического училища[391].

Подобным обвинениям подверглись общественные организации и объединения (научные, торгово-промышленные, культурные и проч.), которые, по мнению того же ГПУ, являлись убежищами для «уцелевших от разгрома революции антисоветских элементов», «не проявивших себя активно в первые годы советской власти и потому нетронутых карательными органами»[392]. Отмечалась смена настроений и позиций в этих организациях, которые, как, например, Пироговское общество, существующее полуофициально, имели «тенденцию играть традиционную роль искусно прикрытой оппозиции против советской власти»[393]. При этом специально подчеркивалось, что главная беда – «в отсутствии порядка и неразбериха регистрации частных обществ: в то время, как одно Ведомство не разрешает открытие какого-либо общества, другое регистрирует то же общество»[394]. Это положение было вскоре изменено. 3 августа 1922 г. было принято постановление ВЦИК и СНК «О порядке утверждения и регистрации обществ и союзов, не преследующих цели извлечения прибыли, и порядке надзора за ними», а также инструкция о подготовке документов к регистрации, проводившейся НКВД совместно с ОПТУ[395]. Отрицательно характеризовалась деятельность частных издательств и периодической печати (журналы «Экономист», «Экономическое возрождение», «Летопись Дома литераторов», журнал Пироговского общества и др.), которые дали, по выражению автора записки, «в руки антисоветской интеллигенции могучее орудие борьбы, которым она не преминула воспользоваться». Подчеркивалось, что частная печать дает возможность объединяться вокруг печатных органов определенным антисоветски настроенным кругам: в «издательстве “За друга” члены партии к.-с. Мельгунов, Мякотин, Пошехонов, в издательстве “Берег” – члены ЦК партии кадетов, бывшие члены тактического центра, национального центра, совета обществ, привлекавшиеся к суду в 1920 г., издательство “Книга” находится в руках меньшевиков. Это приводит не только к определенной их активизации, но и “наводняет рынок антикоммунистической литературой, поповско-мистическими изданиями и разного рода порнографией”»[396]. Подверглись обвинениям в антисоветских выступлениях также такие центральные ведомства, как Наркомзем и Наркомздрав. Ведущим оплотом контрреволюции были названы кооперация, где «слишком мало коммунистов» и слишком много материальных средств, и религия, в вопросах которой «высшая черносотенная интеллигенция, как духовная, так и из числа верующих мирян, заметно оживилась и подготовляет почву для создания фронта по борьбе с атеизмом» и изъятием церковных ценностей[397].

Контроль партии над церковной жизнью и давление на нее с каждым годом усиливались, более организованной становилась антирелигиозная пропаганда. Созданной 13 октября 1922 г.[398] при АПО ЦК Комиссии по антирелигиозной пропаганде, в состав которой были включены Менжинский от ГПУ и Смидович – председатель Комиссии по сектантским делам, были даны полномочия «как по ведению дел церковной политики (связь с церковными группами, с ВЦУ), так и [по] выработке директив по печатной и устной пропаганде и агитации»[399]. Комиссии также было дано указание установить тесную и постоянную связь с ГПУ, Церковным отделом Наркомюста и АПО ЦК[400]. Главполитпросвету было поручено ЦК РКП(б) и Наркомпросом[401] руководить «государственной пропагандой коммунизма»[402].

В первой половине 1920-х гг. главную идеологическую опасность репрессивные органы видели в независимых общественных организациях; в атмосфере, царившей в высших учебных заведениях; в деятельности трудноконтролируемых частных издательств; в характере социального состава служащих ряда ведомств, в которых было мало коммунистов и работали «спецы»; в кооперации и религии.

В дальнейшем сложившаяся система взаимодействия главного идеолога – ЦК партии – с исполнителями – государственными цензурными и полицейскими органами постоянно обогащала свои возможности все новыми и новыми средствами давления и воздействия. Для этого создавались новые бюрократические объединения и структуры, призванные и контролировать конкретные направления общественной и культурной деятельности. Так, на созданные по инициативе ГПУ в 1920-е гг., при АП О ЦК постояннодействующие комиссии возлагалась задача курирования соответствующего направления идеологической работы. В связи с дальнейшим усилением идеологического контроля на заседании СТ ЦК[403] в начале июня 1924 г. было решено создать при Агитпропе ЦК постояннодействующую комиссию для осуществления контроля над работой киноорганизаций в составе С.И. Сырцова, Л.Н. Мещерякова, В.Н. Яковлева, Сенюшкина[404].

Регулярное отслеживание политической направленности частной издательской деятельности осуществляла специально созданная комиссия ОБ ЦК РКП(б), результаты работы которой оформлялись в виде «совершенно секретного» бюллетеня специально только для членов ОБ. Контролируемые издательства были распределены по следующим основным группам: зарубежные «сменовеховские», частные издательства в Москве, с партийной окраской и предпринимательского характера, частные издательства в Петрограде. Подробный анализ издаваемой литературы имел ярко выраженную критическую направленность, для оценок использовались такие определения, как «кадетские и новокадетские», эсеровские и политиканствующие издания[405]. Не наладив еще как следует работу в Главлите, центральный идеологический аппарат сам, непосредственно выполнял функции, отошедшие потом к государственной цензуре. Параллельно эту работу выполняли руководители и члены комфракций литературных группировок 1920 – начала 1930-х гг. Они также осуществляли контроль над литераторами и информировали ЦК об их идеологических настроениях. Так, в одной из записок А. Воронского Л. Троцкому от И ноября 1922 г. дается краткая, но вполне исчерпывающая характеристика писателей:

«1) Настоящая фамилия Дон-Аминадо – ШКОЛЯНСКИЙ. Раньше сотрудничал в “Сатириконе” и в других изданиях. Никакого отношения этот псевдоним к Ив. Бунину не имеет.

2) О. Мандельштам ни к какой группировке сейчас не принадлежит. Начинал с акмеистами. Охотно сотрудничает в Советских] изданиях. Настроен к нам положительно. Пользуется большим весом, как хороший знаток стиха, талантлив. Стихи индивидуалистичны. К Замятину никакого отношения не имеет.

3) Лидин – состоит членом правления Всероссийского Союза писателей. К определенным литературным группировкам не принадлежит. Год тому назад боялся участвовать в Советских] изданиях. Теперь идет охотно. В литературном настроении замечается тоже перелом: советский быт в последних вещах (“Ковыль Скифский”, “Мышиные будни’’ – еще не напечатанные) выглядит приемлемо. Раньше писал под Бунина, теперь копирует Пильняка. К Замятину тоже отношения, по-моему, не имеет и, кажется, его не любит.

4) “Островитяне” – небольшое издательство в Петрограде. Ник [олай] Тихонов – серапионовец. Был в красных гусарах. Ему 23 года. Чрезвычайно талантлив (книга стихов “Орда”, поэма о Ленине “Сами” в “Красной Нови’’). Об Алпатъеве сведений не имею, полагаю, что “ Островитяне” просто небольшое и недоходное издательство»[406].

Для максимальной централизации издательской деятельности накануне образования Госиздата была создана специальная Комиссия ЦК РКП(б) по объединению издательств (Еремеев, Луначарский, Бонч-Бруевич, Данилов, Ангарский, Клингер, Ионов), которая разрабатывала организационные основы этого объединения. Во главе всего книжноиздательского дела была поставлена Центральная редакционная коллегия с отделами по социально-научной, агитационно-политической литературе, научных сочинений, научно-популярной, изящной, учебнопедагогической и детской литературе, критике и истории литературы, а также Центральная издательская коллегия и Центральная коллегия по распространению литературы[407].

Одним из важнейших завоеваний в области идеологического контроля над издательским делом стало огосударствление всего издательского дела в стране[408]. Под демагогическими лозунгами о массовом издании книг для народа определение и реализация издательской политики сосредоточились в руках монополиста Госиздата. Ему предоставлялось право субсидировать периодические и книжные издания, признаваемые общественно полезными[409]. Осуществляя определенный отбор, государство тем самым становилось владельцем интеллектуальной собственности, присваивая себе доходы от изданий. Бесправие авторов и государственный грабеж были узаконены. В дальнейшем это явление распространилось на все виды искусства и средства массовой коммуникации – кино, радиовещание, телевидение и др.

В мае 1919 г. было создано Государственное издательство Наркомпроса РСФСР (Госиздат, ГИЗ), положение о котором было утверждено 21 мая ВЦИК РСФСР. В него вошли издательства ВЦИК, Наркомпроса РСФСР, «Коммунист», издательства Петроградского и Московского Советов, а также некоторые кооперативные издательства. Они и составили основу Госиздата. Издательская деятельность отдельных наркоматов и учреждений была прекращена. Старые издательства продолжали свою работу по заданиям Госиздата и Наркомпроса. Немногочисленные, не вошедшие в Госиздат частные и кооперативные издательства испытывали огромное давление с его стороны. Они были вынуждены обращаться к Наркомпросу и другим органам управления культурой для того, чтобы как-то защитить свои интересы и интересы огромной части разнообразной писательской среды, которая в результате деятельности Госиздата была отрешена от читательской аудитории. Об этом свидетельствует письмо Бюро конференций кооперативных объединений писателей от 18 октября 1921 г. (П. Сакулин, В. Львов, А. Эфрос, С. Мельгунов, Н. Одинцов), адресованное А.С. Енукидзе, в котором говорится о разрушительной политике Госиздата:

«Что непонятнее всего, – это политика Госиздата в отношении издательских кооперативов самих писателей. Мы выдержали три года борьбы за существование только для того, чтобы теперь потерять и эти последние возможности создать русскую писательскую книгу: ныне закрывают наши издательства, отбирают наши последние запасы бумаги, запирают наши типографии, прекращают набор рукописей, аннулируют уже данные разрешения на издания, даже отказываются от контрактов, которые органы власти, в качестве представителей государства, заключали с писательскими коллективами и с издательствами на потребу самого государства… Об опасном или вредном характере кооперативных издательств не приходится говорить, поскольку вся их работа протекает под контролем государственных органов… Работая в самых тяжелых условиях, они бросили в русскую читательскую массу по крайней мере десять миллионов экземпляров книг – зерен общечеловеческой культуры. У каждого из них выработаны и выношены планы дальнейших посевов… Но главное не в этом. Главное в том, что монополизировать все издательское дело, как простую индустриальную промышленность, нельзя. Издательство и творчество неразрывно связаны друг с другом, и режим издательский неизбежно превращается в режим творческий»[410].

Однако позиция государства и, главное, партии по отношению к независимым издательствам была неизменной, на фоне борьбы «Центральной Периодической Печати с проявлениями возродившейся буржуазно-интеллигентской публицистики, беллетристики и бульварщины»[411]. Не позднее 27 февраля 1922 г. объединенным совещанием Коллегии Агитпропа ЦК РКП(б) было принято решение считать материальную и техническую поддержку частных и кооперативных издательств делом политическим, а потому недопустимым. Наряду с этим назывались некоторые литературные группировки, достойные, с точки зрения высшего идеологического органа, создания самых благоприятных условий для творческой и издательской деятельности, например «Серапионовы братья», группа Маяковского, группа Боброва и др. Издательство Главполитпросвета вообще освобождалось от налогов, ему предоставлялись по льготным ценам резервы бумаги, которая в то время была большим дефицитом. Признавалась необходимость группировки вокруг Госиздата «дочерних» издательств, продукция которых делилась на научную, учебную и основную политическую. Кроме этого, «для борьбы с враждебной идеологией» в Госиздате создавался отдел материалистической философии, и организовывалось издание популярных иллюстрированных сборников, журналов (типа «Нива»).

Но даже книжная продукция Госиздата вызывала неудовольствие партийных лидеров. Типичен и по форме, и по содержанию один из многочисленных отзывов В.И. Ленина от 7 августа 1921 г.:

«Из новых книг я получил от Госиздата: Сем. Маслов “Крестьянское хозяйство” 1921 г. 5-ое изд. (или 4-ое изд.). Из просмотра видно, что насквозь буржуазная пакостная книжонка, одурманивающая мужичка показной буржуазной “ученой” ложью. Почти 400 страниц и ничего о советском строе и его политике, о наших законах и мерах перехода к социализму и т. д. Либо дурак, либо злостный саботажник мог только пропустить эту книгу. Прошу расследовать и назвать мне всех ответственных за редактирование и выпуск этой книги лиц»[412].