2. Сыновья

2. Сыновья

Выводил орел своих детушек,

Сизых молодых орлятушек.

Как добрый молодец стал на возрасте,

Его детушки стали быть на возрасте.

Баллада «Гнездо орла»

Печенеги ушли, но память о них осталась. И не только память – бродили еще по Русской земле разбойные ватаги, киевляне боялись поить коней в речке Лыбеди, названной по имени сестры основателя Киева и первого полянского князя. На Русь, очевидно, пришел не один вождь и не одна орда. Тогда на Дунай и поспешил гонец с черной вестью.

«Ты, князь, – говорилось в послании, – чужой земли ищешь и о ней заботишься, а своей пренебрегаешь, а нас чуть было не взяли печенеги, и мать твою, и детей твоих. Если не придешь и не защитишь нас, то возьмут нас. Неужели не жаль тебе своей отчины, своей матери, детей своих?» Что было купцам и ремесленникам объединение славян? Что им была участь соплеменников, оказавшихся под Восточной Римской империей или Священной Римской империей Германской нации? Что им было имя славян – сакалиба, Sclave, – превратившееся в клеймо раба? Не было им дела до единоверцев, которыми, по заветам святого Мефодия, набивали брюхо галеры византийских работорговцев или мостили страшный путь Drang nach Osten. Не было дела до смертельной опасности, угрожавшей славянской вере между смыкающихся челюстей христианских империй. Даже той простой вещи, что именно добытая в «поисках чужой земли» слава государя спасла их от кочевников, они не желали понимать. Они знали только одно – их жизням, их имуществу угрожала опасность, а князь был где-то в далеких краях.

Дожили ли они о того дня, когда византийский Христос развернул свои знамена над Киевом, когда рухнули Боги, а их клинками и кнутами погнали в купель Днепра? Вспомнили ли свое нытье? Боги им судьи…

Святослав не стал брать с собой молодое и быстрое, но бестолковое поволье. Оставил его сидеть в гарнизонах – засадах по-древнерусски – на воеводу Волка, оседлал коней и поспешил с дружиной в Киев. Там он, поприветствовав мать и детей, собрал ополчение и устроил «зачистку» Русских земель от остатков печенежской орды и бродячих отрядов. «И был мир», – заключает летописец. Что ж, Святослав знал, как надо за мир бороться!

Любопытно, что во Второй Балканский поход Святослава греческие авторы упоминают в его войске «пацинаков». Создается впечатление, что князь встретился-таки с печенежскими вождями – уж не при посредничестве ли воеводы Претича и его нового друга? – выслушал их и согласился взять в поход на ромеев. Любопытно, выяснилась ли уже тогда роль византийцев в организации набега на Русь? Вряд ли. Будь это так, никакие силы не удержали бы князя от немедленного возвращения на Дунай и начала военных действий против империи.

Но происшедшее поставило князя лицом к лицу с очень важным и требующим немедленного решения вопросом. Во время его походов на Руси должен был оставаться князь!

Как мы помним, русы представляли себе общество, как живое существо, причем князь был его головой. В данном же случае возникло положение, когда «тело», не зная, где «голова» и что с нею, оказывалось беспомощным при нападении врага. Как говорил вещий Боян – жив ли еще был старик? – «тяжко ти, голове кроме плечю, зол ти, телу кроме головы». Тот же образ всплывает и у Даниила Заточника два столетия спустя: «Видих: велик зверь, а главы не имеет; тако и многи полки без добра князя». Даниил мог видеть подобное своими глазами: в 1152 году князь Изяслав выставил отряд оборонять броды через Днепр от половцев. Однако охрана бежала под натиском атакующих степняков. Летописец объясняет причину поражения просто: «Да тем и не тверд был ему (князю Изяславу) брод, зане не было там князя, а боярина не все слушают». И дело было не в возрасте, не в личных качествах князя, не в его отваге, опыте и полководческом искусстве. Прежде всего, было нужно его наличие. Должен был быть князь, человек Соколиного рода Рюриковичей. Еще и отсутствием князя объяснялась беспомощность киевлян и ополченцев Претича. Быть может, мы слишком строго судили их. Их далекие потомки у бродов на Днепре будут держаться много хуже. И времена бескняжья в огромном большинстве русских городов-государств последующих веков будут восприниматься как тревожное безвременье смуты. Другое дело, когда есть князь – пусть мальчик, едва сидящий на коне, едва способный толкнуть ручонкой легкую сулицу за конскую морду… да, я про него, про нашего героя, про его первый бой. А иногда и того не надо. Как Вещему Олегу, когда сошел он из ладьи на песок днепровского берега и бросил Оскольду и Диру, указывая на малыша Игоря на руках дюжего варяга: «Не князья вы и не княжьего рода, а я княжьего рода, и вот – сын Рюрика!»

Руководствуясь этими важными соображениями, Святослав решает посадить сыновей в князья. Речь идет, естественно, не о «разделе Руси». Это будет уже позже, при его младшем сыне и внуках. Ведь не разделилась же Русь при отце Святослава, когда сам он был в Новгороде. Святослав вот таким образом отозвался на жалобы киевлян.

Жен у Святослава было, конечно, много, как у всякого уважающего себя правителя языческой державы. Татищев упоминает, что тестями князя были правители угров-мадьяр и поляков. Более того, он называет и имя мадьярки – жены Святослава. Звали ее… Предславой. Честно говоря, я не очень понимаю, что думать по этому поводу. Отчего мадьярка носит славянское имя? Проще всего, конечно, заявить, что Татищев-де все выдумал. Да, а еще проще, как я уже говорил, вообще не заниматься историей. Нет причины подозревать Татищева в выдумках, его уникальные сведения много раз находили подтверждение в находившихся позже источниках, в том числе археологических. Поэтому примем за данность, что Татищев и на этот раз не фантазировал, а сообщил имевшиеся в его распоряжении данные не дошедших до нас летописей, каковых, как всякий понимает, за нашу многотрудную историю сгорело или погибло иным образом немыслимое количество. В таком случае могут быть три объяснения славянскому имени у мадьярки. Объяснение первое: Предслава, собственно, не мадьярка, а жена одного из славянских князей с захваченных мадьярами земель. Таких в те годы должно было оставаться немало. Кстати, в западных франкских хрониках упоминается, как союзник саксонца Вихмана и ободритов Накона и Стойгнева, некий загадочный «венгерский гунн Братизлао». Вот уж загадка так загадка. Гуннами средневековые европейские хронисты называли самих венгров-мадьяр, но что обозначает «венгерский гунн»? Явно славянское имя – Братислав? Брячислав? – заставляет вспомнить, что иные авторы той же эпохи – знакомый нам Гельмольд, например, – звали гуннами… славян. Так что же, к войску ободритов и саксов-язычников присоединился такой вот славянин, живший под рукой мадьярских вождей, потомков Арпада? Возможно, конечно, но хроники, описывающие поход Вихмана, Стойгнева и Накона, говорят именно о мадьярской коннице, которую тогда в Европе прекрасно знали. В нашем случае вызывает легкое сомнение, что великий князь Киевский удостоил своей руки дочь какого-то мелкого князька. Второе предположение – Предслава была дочерью князя мадьяр от жены-славянки. Мы помним о том, какая трагедия предшествовала переселению мадьяр на Дунай из южнорусских степей. В орде Арпада больше не было женщин. Вообще ни одной. Женились они на пленных славянках. Отсюда в венгерском языке все слова, описывающие земледелие, домашний быт, женскую одежду, – славянские по происхождению. Так что славянка-мать вполне могла дать дочери-полумадьярке славянское имя. Что там женщины, если один из наследников Арпада, старший современник нашего героя, носил наряду с мадьярским именем Вер-Булчу славянское Волисуд. Наконец, предположение третье. В древности у многих народов было в обычае при браке давать жене новое имя. В Индии это до сих пор нормальное явление. У скандинавов, судя по некоторым источникам, такое тоже было. Славянские княжны, дочери поляка Земомысла или поморянина Бурислава, остались в скандинавской истории как Сигрид, Астрид и Тордис – вряд ли их нарекли этими именами при рождении на свет. У нас в летописях тоже прослеживаются остатки этого обычая. В свое время не то кривичанка, не то варяжка из Плескова Прекраса стала княгиней Ольгой, а одну из снох нашего героя, Рогнеду, после свадьбы нарекут Гореславой. Так что вполне возможно, что какая-нибудь Ирма или Ютоша могла стать Киевской княгиней Предславой. Это тем более вероятно, что старший сын нашего героя, Ярополк, назовет именно Предславой свою жену, младший его брат наречет Предславой дочь. Да и во времена Игоря в Киеве будет какая-то Предслава, причем достаточно близкая к княжеской семье, – ее упоминают в договоре с греками в числе первой десятки лиц, представленных на переговорах своими послами. Возможно, это та самая Предслава, супруга нашего героя, точнее, в те времена еще нареченная невеста. В этом нет ничего невероятного: детей знатных родителей могли сосватать еще во младенчестве, в закрепление союза родителей. А в присутствии при заключении договора ее посла, кстати, с явно неславянским именем Каницар, не больше странного, чем в присутствии там же посла трехлетнего Святослава, Вуегаста. Но против двух последних предположений говорит заметное в наших былинах и балладах резкое предубеждение к бракам с иноплеменницами, в особенности – азиатского происхождения. Так что я действительно не знаю, какой из этих вариантов более вероятен. А вот имени дочери польского князя Земомысла летописи до нас не донесли. Правда, настораживает, что одну из них звали Свентославой и отдали ее замуж за иноземного государя, вроде бы за шведского конунга… а если нет? Но тут нельзя сказать ничего определенного. Тем более что «ляхами» наши летописи называют и лютичей с поморянами. И гораздо естественней предположить, что Святослав женился на дочери князя одного из этих языческих народов, чем на сестре уже крещеного Мешко. Не знаем мы и того, кто из сыновей Святослава от какой жены был рожден.

Итак, в Киеве Святослав посадил князем Ярополка, своего старшего сына. Здесь он был во главе Киева и полянской земли – но и всех тех, обезглавленных хазарами земель – Северской, Радимичской, Вятической, – на которых русы возлагали «легкую» дань, которые видели в киевских князьях не столько захватчиков, сколько освободителей. Кстати, Ярополку – мальчишке было лет тринадцать – Святослав привез из Балканского похода живой «подарок», юную монашку Юлию. Ее-то и нарекут Предславой. Летописи говорят, что она была царского рода. Вполне возможно, что в далеком монастыре, среди варваров-болгар оказалась жертва каких-то интриг, бурливших во дворцах Константинополя. В Деревской земле, кроваво «замиренной» Ольгой на памяти еще живущих, был посажен Олег. Он был князем над «примученными» данниками Киева, уличами (Баварский географ звал их «народом свирепейшим»), и бунтарями древлянами. Сторонники Киева в тех неспокойных краях тоже должны были иметь живое знамя, «голову». Это было необходимо и в случае мятежа – Боян должен был рассказать князю, как «вовремя» вспыхивали восстания за спиной его отца, Симеона Великого, во время его походов на Византию. Это было необходимо и в случае еще одного внешнего нападения – тех же печенегов. Константин Багрянородный говорит, что печенежское племя Явды Эрдим может ходить набегами в земли уличей и древлян.

На этом летописный список старших Святослава исчерпывается. Иоанн Скилица упоминает, что флот империи подавил мятеж хазар в крымских владениях Византии в 1015 году под руководством крещеного хазарина Георгия Чулы. Сильно помог византийцам сын Святослава, имя которого Скилица передает как Сфенг (Свен? Звенко? Звяга?), напавший на мятежников и взявший в плен Чулу. Видимо, Святослав не оставил обезглавленными и земли, отвоеванные им самим у Хазарии. Вряд ли «Сфенг» помогал ромеям из любви к ним или хотя бы из христианских чувств – нигде не сказано, что он был христианином, имя он носил явно языческое. Да и многие православные соседи Второго Рима – Грузия, Болгария – не питали к нему никаких братских чувств, впрочем, и оснований к тому не имели. Скорее уж сыном победителя каганата двигала ненависть к хазарам – кровным врагам русов. Судя по быстроте действий «Сфенга», княжил он где-то неподалеку от мест мятежа, скорее всего – в Тмутаракани.

Итак, Ярополк в Киеве, Олег во Вручьем – этот город, ныне Овруч, стал столицей Древлянской земли вместо сожженного Ольгой Искоростеня. «Сфенг», как бы его ни звали на самом деле, в Тмутаракани. Вроде бы все…

Но оказалось, не все. Пришедшие в это время в Киев знатные люди из Новгорода возмутились таким распределением княжичей. Что ж они – хуже древлян и уличей? Им тоже нужен князь! Или государь позабыл, в каком городе он сам начинал княжить? Позабыл, откуда пошел здесь, по эту сторону холодного Варяжского моря, его соколиный род?! Если так, новгородцы вновь, как во времена Рюрика, сами призовут себе князя!

Святослав не воспринял всерьез эту угрозу. Усмехнулся: «Да кто к вам пойдет…» Не то чтобы земля Новгородская была таким уж незавидным владением. Она и за сто лет до того была, как известно, «велика и обильна», а уж теперь, когда новгородцы могли ходить в арабские и персидские земли, не опасаясь хищных мытарей каган-бека, когда проложен был путь из варяг в греки, торговля новгородская и вовсе должна была процветать. Норманнские пираты еще не терзали ее берегов – они прорвутся к ним позднее, когда боевое братство Йомских витязей из славянского Волына, хранившее закон и порядок во всей восточной части Варяжского моря, поляжет почти поголовно в Норвегии. Другое дело, что самовольно садиться князем во владениях победителя Хазарского каганата, полководца, в одну осень захватившего Болгарию и взявшего восемьдесят городов, мог только князь или конунг, одержимый манией самоубийства. «Даже слепой до сожженья полезен – что пользы от трупа?» – вопрошала Старшая Эдда. Старших сыновей князя тоже не привлекала мысль о княжении в далекой северной земле. Отказался, по-видимому, и «Сфенг», если только не сидел уже в далекой Тмутаракани.

Есть основания полагать, что у Святослава был еще один сын… но ему князь прочил совсем другое будущее. Впрочем, об этом – позже.

Новгородские послы приуныли. Но тут встретился им добрый молодец. Звали молодца по-былинному – Добрыня, но на этом всякое сходство и связь его с былинным богатырем, победителем лютой Змеихи, заканчивается. Потому как был этот Добрыня братом Малке, рабыне-ключнице старой княгини Ольги, и если не был ей братом нареченным, что вполне могло случиться – поручил великий князь отроку присматривать за глянувшейся рабыней, сказал: будь, мол, ей за брата. Ну и пришлось… так вот, если все-таки был он ей кровным, а не названым братом, значит, был он хазарином.

Тут надо сказать несколько слов о давным-давно в прах раскритикованной, но все еще не из всех голов выветрившейся версии, будто и сам Добрыня, и его сестра были детьми древлянского князя Мала. Сразу скажу – серьезных оснований для нее никаких. Так, некоторое созвучие между именем древлянского мятежника и некоего «Малъка Любечанина», отца Добрыни и Малки. В других летописях ее называют ославяненным именем Малуша, но в Никоновской, сохранившей множество древних подробностей – например, что поход на болгар Святослав начал по наущению цесаря Никифора, что Оскольд воевал с черными болгарами и многое иное, – в этой летописи сохранено и подлинное имя сестры Добрыни – Малка. Так и будем ее называть. Так вот, ни намека на древлянское происхождение Малки и ее брата в летописи нет. Если бы Малка была древлянской княжной, то ее сын и стал бы править в Древлянской земле. Нет и намека на то, что Мал или его сын – наследник! – мог остаться в живых после побоища 946 года. Ольга – точнее, стоявшие за нею люди – не могли оставить в живых родню человека, обвиненного ими в смерти государя Игоря. Если же Мал с семейством были посвящены в заговор, они тем более были обречены.

Невзирая на очевидную слабость этой версии, она то и дело возникает в популярной литературе. В 1970 – 1980 годы ее яростно отстаивал украинский краевед Анатолий Маркович Членов. Он не был профессиональным историком, но на основе этой хлипковатой версии и притянутых за уши «данных» русских былин выстроил целую «древлянскую теорию». Все его идеи пересказывать слишком долго, да и не нужно. Для характеристики автора и самой идеи хватит нескольких пунктов: Членов с какой-то биологической ненавистью относился к варягам, которых, «естественно», считал норманнами. В своих работах он с энергией фронтового политрука поносил Рюрика, Олега Вещего и Игоря, Святослава же изображал недалеким воякой, марионеткой в руках «варяжских интервентов», истратившим энергию на ненужные-де Руси походы. Хазар он, напротив, считал добрыми друзьями Руси, защищавшими ее от… арабов (!!!). Все гадости про хазарское иго – конечно же, выдумки злых варягов из ужасного «Варяжского дома». Непонятно только, как же они попали в летопись, если любимец Членова, Владимир, победил их и все последующие князья, при которых составлялись летописи, были его потомками и представителями хорошего «Древлянского дома». Завершает фундаментальный труд Членова фраза, которую следует привести – она полностью характеризует и книгу, и автора: «За… образец государственного устройства Руси была, видимо, взята Добрыней и Владимиром… библейская федерация 12 свободолюбивых племен, вырвавшихся из-под ига фараона и ведомых могучей рукой Саваофа. Истинными преемниками их были объявлены 12 (??) федеральных земель (???) Руси». Более к этой книге добавить нечего.

Гораздо состоятельнее версия, выдвинутая в 1970-е годы гебраистом В. Емельяновым и А. Добровольским. В 1997 году ее – увы, без ссылки на первооткрывателей – высказал Алексей Карпов в вышедшей в серии «ЖЗЛ» биографии «Владимир Святой». Основа имен Малки и ее отца – Малък – не славянская. Цитирую Карпова: «В семитских языках (арабском, древнееврейском) слово «Malik» означает «царь», «правитель»». Вот с предположением, будто Малък был «хазарским беком, обосновавшимся в русском Любече», согласиться невозможно. Никаких «беков» в Любече не было и быть не могло уже во времена Олега Вещего. Скорее можно предположить, что летописец или его источник так ославянил какое-то хазарское прозвище или титул. А вот с дальнейшим: «Славянское же имя сына Малъка Добрыни в этом случае не должно смущать», – остается полностью согласиться. Да, не должно. Еще в «киевском письме», документе из деловой переписки иудейской общины Киева, которую та за век до Святослава вела с единоверцами Каира, среди прочих встречаются Йегуда Северята и Гостята Кабиарт бен Коген. Очевидно, Мстиславы Ростроповичи, Владимиры Гусинские и Борисы Березовские – совершенно не новое явление.

Так вот, Добрыня подошел к новгородским послам и посоветовал просить у Святослава Владимира. Оказывается, ушлая рабыня успела соблазнить молодого князя и родила от него мальчика. Мальчика назвали Владимиром и отправили вместе с матерью с глаз долой. Сердобольная Ольга выслала их в принадлежавшее ей сельцо Будутино, скорее всего спасая от сына – легко догадаться, как отнесся бы Святослав к отродью хазарки. Следует напомнить, что у балтийских славян, от которых происходил его род, отец мог убить нежеланного младенца, и это было в порядке вещей. Впрочем, и у русских есть былина, как Илья Муромец убивает сына – правда, уже взрослого – от женщины из враждебного племени и остается при том любимейшим героем былин.

Впрочем, казаки, через полтысячи лет развлекавшиеся с пленными азиатками, принимали еще более крутые меры по предотвращению нежелательных последствий. Эх, не был наш герой похож на Стеньку Разина…

Новгородцы вновь пришли к Святославу и попросили в князья Владимира. «Вот он вам», – был краткий ответ. Князю не хотелось говорить об отродье рабыни из ненавистного племени. Возможно, он предполагал, что именно в северном Новгороде, Рюриковой твердыне, столь близкой к стальным волнам Варяжского моря и высящимся над ними скалам Арконы, «робичич» – сын рабыни – будет безопасен. Может, он даже надеялся на то, что воспитание «людей новгородских от рода варяжска» уравновесит хазарскую кровь его младшего сына. В таком случае князь не учитывал или не знал, что вместе с Владимиром на север отправился и Добрыня, не собиравшийся пускать воспитание племянника на самотек или доверять его северным язычникам. Да и мысли Святослава были заняты уже совсем другими делами.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.