Курс Н. Скрыпника

Курс Н. Скрыпника

Несмотря на кампанию против «триединого уклона», курс на украинизацию свернут не был. Напротив, невзирая на явное одергивание тех, кто видел в ней самоцель, в конце 1920-х гг. темпы украинизации выросли, а сама она продолжала представлять собой нечто большее, нежели средство по укреплению диктатуры пролетариата и приближения партии и власти к народу. И оставалась она таковой благодаря новому наркому просвещения Николаю Алексеевичу Скрыпнику. Его личный вклад, а также руководимого им Наркомата в дело строительства украинской национальной общности был действительно значительным. Начиная с 1930 г. нарком не только отвечал за народное просвещение, но и контролировал проведение украинизации во всех областях народного хозяйства, в средствах массовой информации, партийном и советском аппарате[1038], то есть имел возможность влиять на все стороны жизни республики, и в том числе на кадровую политику. Несмотря на то что Н. Скрыпник выступал как один из обличителей «шумскизма», со своим предшественником на посту наркома у него было больше общего, чем различного.

Н. Скрыпник был настоящим большевиком, членом РСДРП с 1897 г., в левых украинских партиях не состоял. Однако в его работе наиболее полно проявились оба фактора, отвечающие за выработку своего рода «украиноцентризма» (фактор государственности и национальный фактор), причем находились они друг с другом в органическом единстве. Но фактор национальный, то есть интересы украинского народа и его национального развития, которое Скрыпник считал одним из условий победы пролетарской революции на Украине, занимал все же центральное место. Нарком чрезвычайно интересовался национальным вопросом, но как сам говорил, подходил к нему «не только академично и во всяком случае не абстрактно», а рассматривал «его применительно для освободительной борьбы пролетариата»[1039]. Путь Украины к социализму он не мыслил без неограниченного национального строительства и развития национального самосознания[1040]. Главную задачу культработников он видел в том, чтобы «массы каждой национальности как можно шире развили свое национальное сознание»[1041]. Понятно, что речь шла прежде всего об украинской национальности.

Для всесторонней разработки национального вопроса и методов его практического разрешения при Украинском институте марксизма им была создана кафедра национального вопроса. Благодаря стараниям наркома она приобрела положение центральной инстанции подобного рода, в которой готовились специалисты по национальному вопросу для всех национальных республик СССР[1042]. В вузах, техникумах, партшколах был введен предмет «Национальный вопрос и ленинизм». Изучение национальной проблемы и ее интерпретации Скрыпником было обязательно и для старших школьников[1043]. Решение национального вопроса на Украине, по Н. Скрыпнику, заключалось в ликвидации явления, которое он называл «укапизмом». «Укапизм» он считал боязнью потери Украиной своей национальной и государственной самостоятельности, которая и двигала всеми украински ориентированными группами, в том числе в КП(б)У[1044]. Скрыпник старался ликвидировать почву, питающую «укапизм», – то есть создавать «Украину». Это строительство велось по трем направлениям: по пути превращения «этнографического элемента» в национальный коллектив через его украинизацию и развитие украинского самосознания; по пути создания, развития и закрепления украинских символических ценностей – языка, культуры (пусть даже «пролетарской» и «социалистической»); по пути строительства и укрепления украинской государственности.

Как видим, работа наркома ничем не отличалась от той, которая стояла перед украинским движением. И действительно, у проводимого Н. Скрыпником курса было немало точек соприкосновения с тем, о чем думали и что делали украинские националисты. Расхождение было идеологическим: Скрыпник считал себя большевиком и все свои поступки соизмерял с партийными решениями и интересами коммунистической революции. Самоопределение украинской нации он видел только в рамках советской государственности и в границах СССР.

Советский Союз он считал не «единой неделимой» Россией и не «конгломератом» национальных государств. «Мы не исходим из точки зрения ни единого государства, поглощающего объединяющиеся единицы, – говорил он от лица «товарищей украинцев», отстаивающих свое видение будущего Союза, – ни конфедерации, где союз не имеет своей воли» (стиль оригинала). Каким же представлялся ему этот союз? СССР – «единое суверенное государство, выступающее как единое целое», но такое, где «объединяющиеся республики остаются внутренне независимыми… передавая определенную долю своей суверенности Союзу Соц. Республик для экономической и политической борьбы вовне»[1045]. Отстаивая эту точку зрения, Скрыпник старался сохранить за республикой как можно больше суверенных прав. Этим была продиктована его борьба за создание двухпалатного ЦИК СССР, который бы гарантировал права республиканских органов власти в случае несогласия союзных органов с их решениями, его стремление закрепить за УССР широкие бюджетные права[1046]. Еще в бытность наркомом юстиции УССР Скрыпник отстаивал права Украины и других республик на собственное гражданство и юрисдикцию над своей территорией. В частности, на Всесоюзном совещании наркомов юстиции, проходившем в Харькове в декабре 1923 г., ему удалось отстоять право республик на собственные кодексы, тогда как Союзу отходила выработка общих положений советского строительства[1047]. Видное место в отстаивании полномочий республик занимала борьба за право распоряжаться экономикой. Например, в 1931 г. на заседании Комиссии национального вопроса при ВУАН нарком говорил, что в условиях социалистической реконструкции необходимо соединить экономику и национальную проблему, вывести последнюю из узкого круга этнографии и кооперации, придать развитию промышленности и сельского хозяйства украинское содержание, то есть развивать хозяйство УССР как специфическое украинское хозяйство[1048].

В отличие от Х. Раковского, для которого отстаивание прав республик было борьбой за революционные принципы и приближение мировой революции, борьбой против растущей бюрократизации безотносительно к национальным проблемам, для Н. Скрыпника упрочение республиканского организма было средством, одним из способов решения национального вопроса и «освобождения» украинцев от «колониальных» пережитков. Для их быстрейшего преодоления он считал желательным объединение всех украинских земель в одной республике. Поскольку значительная часть таковых находилась за рубежами Советского Союза – в составе Польши, Румынии и Чехословакии – и была недоступна, то свою энергию Н. Скрыпник и украинское руководство направили на сопредельные с УССР районы РСФСР.

О национально-территориальном размежевании 1925 г. уже шла речь. Вот тут ярко и проявился подход Н. Скрыпника к национальному вопросу с позиций активного участника и руководителя процесса нациостроительства. Вопрос о восточнославянском пограничье, о национальной (и даже этнической) принадлежности его населения не так очевиден даже сейчас, тем более он не был таковым в середине 1920-х гг. Тем не менее, основываясь на бытовой речи, каких-то этнографических особенностях (вслед за поколениями националистов, рисовавших Соборную Украину), Н. Скрыпник посчитал украинскими ряд территорий Воронежской, Курской, Ростовской губерний, Кубань. В частности, в 1928 г., перед реорганизацией Центрально-Черноземного района, Н. Скрыпник написал статью «О границах УССР», в которой добивался пересмотра существовавших границ как мешающих свободному развитию украинской национальности[1049]. С цифрами в руках руководство УССР готовилось к территориальному размежеванию. Мотивировки были следующими: Украина не может сохранять «пережитки дореволюционных национальных отношений и не может быть заключена в границах Малороссийских губерний плюс Новороссия»[1050]. Второй причиной была «забота» о местном украинском населении, подвергающемся «русификации». Печать УССР чутко реагировала на любые случаи «дискриминации»[1051], подсчитывая число украинских школ в России и сравнивая их с количеством русских школ на Украине.

Этот вопрос Скрыпник поднимал и позже. Например, в ноябре 1932 г., несмотря на сопротивление ряда его коллег в руководстве республики, он вновь выступил со статьей о положении украинцев «за границей» – в Центрально-Черноземной области РСФСР и Казахстане, назвав украинский вопрос приоритетным заданием для руководства этих регионов. «Если в ЦЧО не обращают преимущественного внимания на разрешение украинского национального вопроса, на культурное и экономическое поднятие украинцев в ЦЧО (заметим, не всего вверенного населения этой области, а именно представителей одной этнической группы. – А. М.), то это свидетельствует о наличии там российско-великодержавного шовинизма»[1052], – бросал обвинения Скрыпник. Вообще, подобный шантаж, равно как и уместное или неуместное политизирование любых вопросов ради победы над оппонентами, был свойствен наркому. «Все, что отстаивали противники его фантазий и самодурства, – писал С. Ефремов, не раз имевший возможность сталкиваться со Скрыпником по работе (например, на совещаниях по вопросам правописания), – он сразу переводил на “политическую почву”(!) и этим… затыкал противникам рот»[1053]. Действительно, кому хотелось прослыть, скажем, великодержавным шовинистом?

Свою точку зрения на присоединение территорий РСФСР Скрыпник не изменил и после того, как в декабре 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) высказалось о нецелесообразности нового территориального передела. Делая доклад в Институте Маркса-Ленина он подтвердил, что никогда не отказывался от требований присоединить к УССР часть ЦЧО, Таганрог, Кубань, поскольку считал выполнение этих задач обязанностью советской власти перед международным коммунистическим движением[1054].

Скрыпник вообще уделял большое внимание положению украинского населения за пределами УССР и развитию его в украинском духе. С не меньшей энергией он работал на ниве нациостроительства в республике. По его словам, для этого необходимо было полностью отойти от представления, что русский язык в республике – основной, исходный «пункт», от которого ведется изображение картины украинизации. Такой точкой отсчета он предлагал сделать украинский язык (поскольку русский, по его мнению, был языком нацменьшинства)[1055]. Этому должны были способствовать и методики преподавания украинского и русского языков, основанные на так называемой теории родственных языков. То есть изучение, скажем, украинского языка надлежало вести при помощи постоянных сравнений с русским, а внимание учащихся заострять на малейших различиях между ними. Данный способ преподавания являлся удобным средством формирования национальной идентичности, укрепления подсознательного восприятия украинского языка (и общности) как особых, отличных от русских (зачастую в ущерб реальному положению вещей), а также дальнейшего культивирования этих отличий.

Борьба с «русификацией» – этой, как ее называли «красные» застрельщики дерусификации, «позорной изменой высоким и великим заветам Октябрьской революции», «изменой коммунизму» и «заветам Ленина»[1056] – находилась в зависимости не только от укоренившейся психологии, которую изживали при помощи борьбы с великодержавным шовинизмом. Она напрямую зависела и от состояния самого украинского языка, еще не готового стать «исходным пунктом» и занять то место, которое занимал русский язык.

Вопрос о новом украинском правописании стал еще одним моментом, по которому совпали интересы националистов и интересы «строителей» нации из КП(б)У. Создание украинского литературного языка продолжало оставаться одной из первоочередных задач национального движения. Начатое еще задолго до революции дело было далеко от своего завершения. Практически не была разработана научная, техническая, медицинская терминология. Например, для того, чтобы украинизировать одну только сферу железнодорожного транспорта, требовалось перевести или создать заново около 5 тысяч (!) специальных терминов[1057]. Несмотря на осуществлявшуюся во время Гражданской войны украинскими буржуазными правительствами и ВУАН работу по кодификации правописания[1058], по-прежнему не были четко прописаны единые для всех украинских земель (то есть для единой нации!) языковые нормы. В то время на Советской и на Западной Украине сохранялись несколько отличные друг от друга варианты правописания, не говоря уже о различиях в лексике. Поэтому создание единого и обязательного для всей территории Украины языка продолжало оставаться задачей номер один и для украинского движения (и на Советской, и на Западной Украине[1059]), и для большевиков, стремившихся взять инициативу по строительству украинской государственности и культуры в свои руки.

Совершенствованием литературного языка в УССР занимались ВУАН (Институт украинского научного языка) и Наркомпрос (кафедры украиноведения при институтах народного просвещения) при общей координации со стороны последнего. Заключалось оно в разработке лексических, грамматических и прочих языковых норм, в подготовке и издании словарей-справочников как общего характера, так и специализированных отраслевых. По уже сложившейся традиции в основу работы был положен принцип противопоставления русскому языку. Например, создание украинской терминологии в данном случае велось как борьба с «русизмами». Именно так обозначались слова либо пришедшие из русского языка, либо похожие на них по звучанию, либо общие для обоих языков. При этом забывалось, а чаще сознательно упускалось из виду, что эти слова, особенно из технической и научной областей, не были инородными для украинцев. Они были терминами «высокой», развитой культуры, едиными для всей страны хотя бы уже потому, что в тот период, когда они входили в употребление населением Украины, украинский литературный язык еще не существовал. Население «подтягивалось» до уровня общей литературной нормы.

Но в среде «национально мыслящих» украинцев произошла сознательная подмена понятий. Присвоив многим терминам наименование «русизмов», националисты представляли дело таким образом, будто украинский литературный язык существовал задолго до появления этих терминов, а «русизмы» были иноземным влиянием, от которого следует избавляться. На их изъятие из употребления и была ориентирована работа по созданию новой терминологии. Например, понятное и родное для многих слово «завод» специальным постановлением Института украинского научного языка было заменено словом «выробня», якобы чисто украинского, а на самом деле западнославянского происхождения[1060]. Издававшиеся в те годы словари и справочники оказались сплошь заполненными подобными новоделами. Так, «курсив» стал «письмивкой», «фотометр» – «світломіром», «экскаватор» – «копалкой», «кабельный завод» – «жильнярней», «автозавод» – «автомобілярней», а фабрика игрушек – «цяцькярней»[1061]. И подобных слов было великое множество.

Институт украинского научного языка не стал «изобретать велосипед», а пошел по проторенному пути, то есть по пути выдумывания и конструирования новых слов и оборотов. Как говорилось в предисловии «Вестника» института, целью работы было создание украинской терминологии «на истинной народной основе» и сплочение на его базе «монолитной сплошной нации трудящихся»[1062]. Выпускаемые инструкции обязывали сотрудников института «придумывать» терминологию, конечно не самим, а при помощи своих респондентов. Опрашиваемых просили дать определение каким-либо явлениям или терминам. Например, новое название антенны предлагалось выбрать из следующих вариантов (их-то и придумывали сами сотрудники): «ловичка», «перехоплювач», «приймач», «підслухувач» или немного длинное, но не менее красивое «той дріт, що хапаэ, ловит хвилі». Для рупора вполне «подошли» бы «голосник», «говорило», «голосномовник». Указывая на сифон, человека спрашивали, «как называют или как бы назвали ту дудочку, с помощью которой переливают воду или наливку из бутыли» и т. д. Наиболее подходящие выражения имели шанс официально быть закрепленными[1063].

Но придумывание новых слов было лишь одним из способов создания современного языка, притом не самым распространенным. Гораздо шире использовалась его полонизация, то есть замена общеупотребительных слов и оборотов, общих для украинской и русской речи, польскими или латинскими, выдаваемыми за «исконно украинские». Собственно, этот путь уже давно стал надежным подспорьем разработчиков особого украинского языка. Народная малорусская (украинская) речь явилась результатом полонизации древнерусского языка на тех русских территориях, которые оказались под властью Речи Посполитой. Полонизация послужила причиной появления отличий разговорной речи населения малорусских земель от великорусских, где развитие древнерусского языка продолжало осуществляться по внутренним законам и не испытывало польской культурной экспансии. Позже, в XIX в., строителями украинской нации русская литературная традиция, которая вырабатывалась обеими частями Руси (причем в Малороссии и Галичине ничуть не меньше, чем в Великороссии), была отброшена. За основу была взята крестьянская речевая традиция, в которой чувствовался польский след; и он усиливался к западу и ослабевал к востоку, где польских слов и оборотов было значительно меньше, чем на Правобережье и, тем более, в Галичине. Дело заключалось не в «русификации» Восточной Украины, ибо первичной была именно древнерусская языковая основа, а в степени ополячивания, которая влияла не только на язык, но и на ментальность и судьбу региона.

В ходе конструирования языка, осуществлявшегося на принципе «отрицательной доминанты», его целенаправленная полонизация, как уже говорилось в главе 1, резко усилилась. Такой путь развития языка вызывал озабоченность даже у многих украинофилов. Например, в 1912 г. известный писатель, знаток украинского слова И. Нечуй-Левицкий написал брошюру с говорящим названием «Кривое зеркало украинского языка». В ней он резко высказался против создания нового языка «по латинскому или польскому синтаксису» и заимствования множества польских слов. Вместо певучей и музыкальной малорусской речи нарождался «тяжелый и нечистый» новояз. «С таким оснащением украинская литература далеко вперед не уйдет, ибо весь этот галицийский и польский груз обломит нашу телегу», – предупреждал Нечуй-Левицкий своих ретивых коллег, и прежде всего М. Грушевского, и прямо заявлял, что «этот груз – просто мусор, засоряющий наш язык»[1064]. Но и писатель-украинофил не в состоянии был переломить господствующую тенденцию борьбы с «русизмами» путем широкого заимствования полонизмов. Эта тенденция вновь стала доминирующей в 1920-х гг.

Конструирование нового языка коснулось не только его словарного запаса. Изменениям должны были подвергнуться синтаксис и грамматика. Здесь также основополагающим был принцип противопоставления русскому языку. Работа над новым правописанием, призванным подкорректировать старое и сделать его наконец единым, велась с начала 1920-х гг. После того как проект был готов, началось его публичное обсуждение. Новый нарком ускорил дело. В мае-июне 1927 г. Наркомпросом и куратором проекта Н. Скрыпником была организована научная конференция, посвященная новому правописанию. На нее были приглашены также специалисты из Западной Украины[1065]. Решения конференции вызвали неоднозначную реакцию в партии и обществе, в том числе среди украинской общественности. Что же нового хотели ввести авторы проекта?

Часть участников конференции выступала за перевод украинского языка на латиницу. Это был самый радикальный вариант «искусственного отрыва» (как его стали оценивать впоследствии большевики) украинского языка от языка русского[1066]. Несмотря на кажущуюся абсурдность, ситуация не была чем-то необычным для того времени. Известно, что в 1920-х гг. в СССР интенсивно разрабатывалась письменность для ряда ранее неписьменных народов, причем для многих из них она создавалась на базе латинского алфавита. Имелись в тот период в партийных верхах и планы перевода на латиницу русского языка. Для этого в 1925 г. был создан Всесоюзный центральный комитет нового алфавита, осуществлявший всю подготовительную работу[1067]. Дело в том, что латиницей пользовались ведущие народы Европы и Америки, а в распространении коммунистической пропаганды на Запад многие видные партийцы и работники Коминтерна долгое время видели решающее условие победы мировой революции, в то время как Россия считалась ими лишь запалом для нее, одним из штатов в будущей мировой республике. Перевод на латиницу русского языка и языков народов СССР расценивался как шаг на пути приобщения российских трудящихся к передовой культуре европейского пролетариата и одновременной коммунизации последнего и, тем самым, как шаг к победе мировой революции. И хотя последняя все чаще откладывалась на более далекую перспективу и ставилась под сомнение как первоочередная задача партии и СССР, сила инерции сознания среди коммунистов, особенно «старой гвардии» и соратников Л. Троцкого, была велика. Правда, надо учесть один момент. Под ширмой космополитизма, под вывеской борьбы за идеалы мировой революции могло скрываться (что часто и происходило в действительности) стремление как можно дальше разойтись с Россией и отгородиться от русской культуры[1068].

Имелись и более умеренные варианты латинизации. Сам нарком просвещения, несмотря на возражения многих филологов, предлагал ввести несколько латинских букв: «s» для обозначения звука «дз» и «z» – для звука «дж». Но в 1927 г. латинизация, даже в ее частичном варианте, не прошла. Повлияла позиция Политбюро ЦК КП(б)У и лично генерального секретаря Л. Кагановича, в целом одобривших линию комиссии, но признавших латинизацию украинского языка, даже частичную, нецелесообразной[1069].

Одним из главных нововведений оказались положения о правописании слов, пришедших из иностранных языков (мягкая и твердая буквы «л» и «г»). Твердая «л» и сочетания «ло», «ла» («флот», «лампа», «класс» и др.) были охарактеризованы как русское влияние. Мягкая «л» и сочетания «льо», «ля» («фльота», «лямпа», «кляс» и др.) авторами проекта объявлялись гарантией независимости украинского языка от русского, хотя на самом деле означали его серьезную полонизацию[1070]. Предполагалось и обязательное изменение рода для слов, пришедших из русского языка.

Нововведения усложняли устную и особенно письменную речь и все больше отдаляли украинский язык от русского. Введение новых букв (буквы «ґ» с рогом вроде носорожьего – читается как «ге»), нового правописания и произношения большого количества общеупотребительных слов по новым правилам означало необходимость переучивания тысяч учителей школ и ликбезов, преподавателей, перевода на новую азбуку прессы, литературы и делопроизводства, что подразумевало дополнительную нагрузку на республиканский бюджет. «Не знаю, найдется тогда хоть одна грамотная душенька на всю Украину, кроме разве Скрыпника, неожиданно нашедшего у себя филологическое дарование»[1071], – сокрушался С. Ефремов, трезво оценивая эксперименты в области языкознания[1072]. Да и голосование показало, что позиции у сторонников нового правописания были весьма шаткими. Из 43 членов комиссии за новое правописание высказалось 22 человека, против – 20 при одном воздержавшемся[1073].

Но, несмотря на это, как и на то, что определение в каждом случае твердости и мягкости букв вносило путаницу и затрудняло обучение, 4 сентября 1928 г. новое правописание было утверждено СНК УССР[1074]. Н. Скрыпник считал введение нового правописания настолько важной задачей, что спустя два дня «переутвердил» его уже своим личным распоряжением[1075].

Нововведения в грамматике и лексике вызвали недовольство у многих групп населения, особенно у квалифицированного инженерно-технического, профессорско-преподавательского состава, медицинских работников, сотрудников государственного и партийного аппарата, прочих групп русскоязычного населения республики и даже у части украинской интеллигенции. А ведь политика украинизации подстегивала внедрение языковых нововведений в жизнь. Националисты, как те, что работали в ВУАН, так и служившие в государственных органах, объясняли все необходимостью создания современного, разностороннего, полнокровного литературного языка – одного из главных атрибутов и признаков нации, сплочения на его основе всего украинского народа и превращения его в национальный организм. По причине близости украинцев и русских, украинской и русской разговорной речи сделать это было возможно только путем максимального отдаления от последней и возможного приближения к западным образцам.

Одним словом, процесс создания современного украинского языка проходил сообразуясь с двумя принципами: «возвращения» к некоему эталону – «древнеукраинскому» языку, подразумевающему избавление от «русизмов» в лексике и грамматике и создание новых слов, при одновременной ориентации на европейские образцы, выражавшейся в широком заимствовании иностранных слов и выражений[1076]. Таким образом, языковой барьер между украинским и русским народами создавался вполне осознанно[1077], хотя это могло и не быть главным побуждающим мотивом у авторов проекта.

Надо отметить, что при создании литературного языка приходилось учитывать и то, что немало украинцев (или тех, кто мог быть к ним отнесен) проживало на территориях, входивших в состав Польши, Румынии и Чехословакии. Этим отчасти (но только отчасти) объясняется стремление по возможности отдалить литературный язык от норм русского языка и приблизить его к разговорной речи зарубежных украинцев, которая испытывала на себе сильное влияние польского и ряда других языков. Хотя даже численное соотношение восточных и западных украинцев, не говоря уже об их удельном весе в создающейся нации и государственности, было несоразмерно. Этот фактор – наличие достаточно больших групп украинского населения, компактно проживающих в других странах и к тому же обладающих сильной спецификой, приходилось постоянно учитывать советскому руководству при проведении внутренней, внешней и национальной политики.

В вопросах о границах Советской Украины, украинском языке позиции национальной интеллигенции и руководимого Н. Скрыпником Наркомпроса совпадали. Нашли они точки соприкосновения и по вопросу об отношении к русскоязычному населению Украины. Скрыпник, считавший себя знатоком национального вопроса (это, кстати, стало причиной их частого несогласия со Сталиным, тоже по праву относившим себя не к последним специалистам в данной области), даже разработал специальную теорию «смешанного говора», позволявшую действовать по отношению к этому населению с позиций его активной украинизации.

Стоит пояснить, в чем состояла эта теория, тем более что ей отводилась роль идеологического обоснования темпов и масштабов проводимой Наркомпросом украинизации. На 1930 г. как минимум 1 миллион 300 тысяч человек, значившихся украинцами, своим родным языком считали русский. Нарком же полагал, что тот язык, на котором они разговаривали, – не чисто русский и не чисто украинский, а результат их смешения в ходе специфических колонизационных и урбанизационных процессов, проходивших на юге и юго-востоке Украины. Но основа этого смешанного говора была все равно «украинской», а «русизмы» – делом новым, привнесенным и поверхностным. Не вдаваясь в ряд напрашивающихся выводов (например, о древности украинского языка, культуры и идентичности), отметим, что из этой посылки следовало, что русскоязычие этих 1 миллиона 300 тысяч человек – явление искусственное, а сами они подлежат украинизации, как люди, забывшие свой родной язык и отошедшие от родной культуры[1078]. Это положение «исправлялось» путем превышения числа украинских школ над украинскоязычным населением, закрытия и перевода на украинский язык преподавания русских школ, то есть насильственной ассимиляцией. Иными словами, в основу критерия был положен не разговорный язык населения, а этническое происхождение и его некий национальный «идеал».

Являясь активным проводником украинизационного курса, Н. Скрыпник ревниво следил за недопущением становления национального самосознания украинского «этнографического материала» в противоположном, русском направлении. Естественно, им напрочь отвергалась теория борьбы культур, но не из-за отсутствия таковой, а из-за вреда, который, по мнению Н. Скрыпника, она несла развитию пролетарской революции, отрывая рабочий класс от крестьянства, толкая его на «высокомерное, гордое отношение к украинскому языку и украинской культуре»[1079]. Кстати, Н. Скрыпник фактически сам мыслил категориями борьбы культур и был убежден в конечной победе культуры украинской. Но под ней он понимал не абстрактную украинскую культуру, а именно украинскую пролетарскую культуру. За ней он видел будущее, динамику экономического развития[1080].

Подвергая критике то покровительство, которое А. Шумский оказывал Н. Хвылевому, Н. Скрыпник тем не менее также считал, что украинская культура имела отличные от русской корни, была теснее связана с культурой Европы, и выступал за «свой разум», за развитие культуры без оглядки на русскую и на ее прошлое наследие. Вполне в духе представителей украинского движения он делил древнерусскую литературу на русскую и украинскую в зависимости от территориального принципа происхождения произведения[1081]. Не был также согласен он с другим видным партийцем, ведавшим в ЦК вопросами культуры и идеологии, А. Хвылей (кстати, бывшим боротьбистом), считавшим, что украинской культуре незачем отказываться от прошлого наследия, а украинской литературе «есть чему учиться в старой литературе русских, есть чему учиться и в новой»[1082].

Повышенное внимание к национальному развитию украинцев проявлялось и в отношении Н. Скрыпника к единой Красной армии. В ней он не без основания видел мощное средство ассимиляции и русификации, где «русофилы обрабатывали головы и мозги трудящихся всех угнетенных народов»[1083]. «Армия до сих пор остается орудием русификации украинского… и всего инородного населения»[1084], – с тревогой заявлял он на XII съезде РКП(б). Интересно отметить, что Н. Скрыпник, вслед за своими «буржуазными коллегами» по национальному движению, относил украинцев к «инородцам», желая тем самым отделить их от русских, подчеркнуть их самостоятельность и угнетенность и выступать от имени всех «униженных и оскорбленных» великорусским шовинизмом. Армию же, как и власть, партию, город, следовало приближать к крестьянству, переводить на украинский язык, а главное – покончить с распространенным отношением к ней как к носительнице «русской национальной идеи».

И конечно, во главу угла всей работы в национальном вопросе он ставил ликвидацию великорусских и великодержавных настроений и последовательно вел борьбу с ними. Считая причиной всех национальных уклонов великодержавный уклон, Скрыпник настаивал на последовательной борьбе с ним, причем на этот раз на общесоюзном уровне[1085]. Борьбу с местным национализмом он считал делом не главным и решительно выступал против Д. Мануильского, предлагавшего коммунистам-националам бороться со своим местным национализмом, предоставив изживание великодержавности русским товарищам из центра[1086]. Иногда его внимание к национальному вопросу принимало гротескные формы. Например, на упоминавшемся выше IV совещании ЦК РКП(б), призывая бороться против великодержавности, Н. Скрыпник поднял вопрос о национальном составе сотрудников Наркомфина СССР, на что Г. Зиновьев логично заметил, что даже если бы «Наркомфин… состоял из одних украинцев, то денег от этого не прибавилось бы»[1087].

И все это Н. А. Скрыпник неуклонно воплощал на практике. Если вопрос о границах, о национальном развитии «диаспоры» в России встречал объективные трудности, то аналогичную работу на Украине он проводил беспрепятственно. Этому способствовали огромные полномочия Наркомпроса, бывшего независимым от союзных органов (созданию союзного Наркомата просвещения Н. Скрыпник всячески противился). Сам нарком был членом Политбюро и имел возможность собственноручно вырабатывать нужный ему курс. Он был и директором Всеукраинской ассоциации марксо-ленинских институтов (ВУАМЛИН – коммунистический аналог Академии наук), руководителем Ассоциации историков, главным редактором Украинской советской энциклопедии (УРЕ), секретарем коммунистической фракции и академиком ВУАН. Занимая пост наркома просвещения, он был, пожалуй, одной из самых влиятельных фигур в КП(б)У (С. В. Косиор, сменивший в 1928 г. Л. Кагановича на посту генерального секретаря, уступал ему по известности).

И работа, проводимая при взаимодействии (и, что самое важное, при взаимопонимании) с украинской интеллигенцией, была поистине неоценимой для нациостроительства. Наркомпрос стоял на незримой точке пересечения партии, Советского государства, народа и той «украинской стихии», которую правильно назвать украинским движением, и в своей повседневной работе отражал интересы всех участников национально-культурного процесса. Но в силу мировоззрения наркома и лиц, окружающих и «делающих» его (многие из них являлись выходцами из Галиции[1088]), а также политики партии (скажем, постановлений партийных съездов, трактуемых либо буквально, либо целенаправленно в «нужном» духе) и активной деятельности национального движения – словом, по причине всего этого работа Наркомпроса выходила за отводимые идеологические рамки. Она была направлена на строительство украинской нации, причем целью была не победа пролетарской революции и построение социализма, а сама нация.

Все это, конечно, не являлось секретом и держалось И. Сталиным в поле зрения. Кампания 1926–1928 гг. показала обеспокоенность партии выходом национального строительства из-под контроля. Но положение большевиков (в основном экономическое) еще не позволяло им приступить к коммунистическому штурму и свернуть нэп. Не позволяла это сделать и проходившая внутрипартийная борьба в руководстве ВКП(б). Позиции Н. Скрыпника и руководимого им Наркомпроса были крепкими как никогда. Но предвестники возможной смены курса в национальной политике уже наблюдались. Вступление СССР в новое десятилетие, коренным образом изменившее ход его истории, стало переломной вехой в судьбе многих адептов украинского национального движения – и партийцев, и их беспартийных единомышленников.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.