Вместо заключения ЭХО НАПОЛЕОНОВСКИХ ВОЙН

Вместо заключения

ЭХО НАПОЛЕОНОВСКИХ ВОЙН

Ленин — это гриб.

В. Курехин

Наполеона Бонапарта, о котором столько писали и го­ворили, просто не существовало. Это всего лишь фигура аллегорическая — олицетворение солнца.

Жан Батист Перес

Странности исторической памяти

Эпоха войн с Наполеоном. Судьба двух поколений — война, участие в больших европейских войнах. В XX ве­ке войны такого масштаба назвали бы Мировыми.

Историки справедливо замечают — странный «про­вал» зияет в дворянских фамилиях. В 1820, в 1825 году, в 1830 годах действуют или старики, родившиеся в 1760-1770-х годах (в эпоху войн с Наполеоном им было за со­рок — очень солидный возраст по понятиям того времени). Или действуют люди совсем молодые — люди, родившиеся с 1795 по 1810 год.

Под Аустерлицем ревели пушки, и всадники на всем скаку рушились, встречая картечь. А им было от силы 5 или 7 лет.

Пылала Москва, пылила Старая Калужская дорога под сапогами, Кутузов произносил свое знаменитое: «Потеря­ем Москву — спасем Россию. Защитим Москву — потеря­ем армию и погубим Россию». А им было от 5 до 15 лет.

Самые старшие уже хотели в армию, остро чувствовали себя обнесенными чашей на пиру жизни... Так ощущал себя и Александр Сергеевич Пушкин в 1812 году.

К 1820 году поколение, опоздавшее бить Наполеона, по­взрослело, сделалось заметной частью общества. С ними, с племенем младым, незнакомым, заметны те, кому уже за 50, за 60. И очень мало людей, родившихся между 1775 г. и 1790 г. Войны с Наполеоном — это совсем не войны с Тур­цией или с дикими кочевниками. Целое поколение выхле­стано в войнах с Наполеоном.

Какое поколение? Дворянское и разночинное. Трудно найти дворянскую семью, в которой нет по крайней мере одного-двух убитых. В некоторых семьях вообще не оста­лось мужчин. Масштаб потерь такой же, как во всем на­роде во время Первой и Второй мировых войн.

Было бы по крайней мере странно, если бы государство Российское не пыталось увековечить память о страшной эпохе войн. И об Отечественной войне, когда рука Все­вышнего так явственно простерлась над Россией.

К концу 1812 года на русской земле не осталось ни одного наполеоновского солдата. Русская армия подошла к границам Российской империи. 25 декабря 1812 года, в день великого праздника Рождества Христа Спасителя, император Александр I подписал «Высочайший благодар­ственный манифест об изъявлении народу благодарности за спасение Отечества».

«Объявляем всенародно, что спасение России от вра­гов, столь же многочисленных, сколь злых и свирепых, совершенное в шесть месяцев всех их истребление — есть явно излиянная на Россию благость Божия, есть поистине достопамятное происшествие, которое не изгладят века из бытописаний. В сохранение вечной памяти, усердия, вер­ности и любви к вере и Отечеству, какими превознес себя народ Российский, и в ознаменование благодарности На­шей к промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели, вознамерились Мы в первопрестольном граде Нашем Москве создать церковь во имя Спасителя Христа. Да простоит сей храм многие века, да курится в нем пред святым престолом Божиим кадило благодарности и от позднейших поколений вместе с любовию и подражанием к делам их предков».

Уже при Николае I храм Христа Спасителя начал стро­иться в 1839 г. по проекту К. Тона. Строительство продол­жалось почти 44 года, храм был освящен в честь Рожде­ства Христова 26 мая 1883 года.

На стенах храма были начертаны имена офицеров рус­ской армии, павших в войнах 1812-1815 годов.

Храм был воздвигнут в благодарность Богу «в сохране­ние вечной памяти того беспримерного усердия, верности и любви к Вере и Отечеству, какими в сии трудные време­на превознес себя народ российский, и в ознаменование благодарности Нашей к промыслу Божию, спасшему Рос­сию от грозившей ей гибели».

5 декабря 1931 года здание храма заминировали. «За­дерем подол матушке-России», — произнес Лазарь Кагано­вич и повернул ручку взрывателя.

В Петербурге в 1814 году воздвигли памятник победи­телям французов — Нарвские триумфальные ворота, по случаю возвращения армии из Европы. Но ворота были изготовлены из недолговечных материалов — дерева и але­бастра — и уже через десять лет пришли в ветхость и пред­ставляли серьезную угрозу для прохожих. Было принято решение возобновить ворота «в мраморе, граните и меди». Проектирование новых Триумфальных ворот было пору­чено архитектору Стасову. В 1834 году их торжественно открыли.

В 1826 году в Зимнем дворце по проекту Карла Росси создана галерея 1812 года — историко-художественный па­мятник воинской славы России. На стенах галереи разме­щены 332 портрета генералов — участников Отечественной войны 1812 года и заграничного похода 1813-1814 гг., вы­полненные Джорджем Доу и его помощниками.

В 1834 г. поставили Александрийский столп.

И позже об увековечении памяти 1812 года не забыва­ли. К 100-летию 1812 года, в 1912 г., создана панорама Ф.А. Рубо «Бородинская битва».

Ни на одном из этих памятников и ни в какой форме не показаны люди туземной России. Их просто нет, и все.

Национальный подъем

Россияне не могли не понимать, что эпоха напо­леоновских войн — судьбоносная и рубежная.

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые.

Его позвали всеблагие

Как собеседника на пир.

Вот их и позвали, только не все вернулись с «пира». И если вооруженные взрослые дядьки хотя бы выбирали свою судьбу, то ее не выбирали мертвые дети, растоптан­ные лошадьми у переправы через Березину.

Россияне прекрасно понимали, что Отечественная во­йна 1812 года — переломный и важнейший эпизод эпохи наполеоновских войн. Именно эта война развеяла в прах наполеоновские планы мирового господства, положила начало гибели его империи. Эта война высоко подняла международный престиж России, сделала ее политиче­ским лидером Европы.

Отечественная война вызвала общенациональный подъем. Дворяне жестко, раз и навсегда осознали, что они — никак не французские эмигранты. И потом будут рассуждения о «глупой нации-с», которую, хорошо бы, за­воевала бы «нация умная-с». Но Достоевский вкладывает эти уныло-злобные речи в уста лакея, а никак не дворяни­на. В 1812 году были случаи, когда ополченцы обстрели­вали разъезды дворянской конницы: мундиры незнакомые, а говорят между собой по-французски. Теперь поколения «французских эмигрантов» навсегда заговорили по-русски.

Народ же был уверен — теперь-то уж точно будет воля! И не из рук завоевателей, а из рук своего же пра­вительства.

Ведь народный характер войны 1812 года отделял ее от всех предыдущих войн с Наполеоном. И очень точно ска­зал об этом академик В.И. Пичета: «Великий завоеватель столкнулся с великим народом и был разбит»[158].

Даже «великий демократ» и всяческий обличитель всяче­ского А. Герцен писал: «Народ этот убежден, что у себя дома он непобедим, эта мысль лежит в глубине сознания каждо­го крестьянина, это — его политическая религия. Когда он увидел иностранца на своей земле в качестве неприятеля, он бросил плуг и схватился за ружье. Умирая на поле битвы за «белого царя и пресвятую богородицу», на самом деле он умирал за неприкосновенность русской территории».

Победа над Наполеоном вызвала бурный рост национального самосознания

Во всей русской исторической и художественной литературе эпоха Отечественной войны 1812 года стала временем невиданного духовного подъема и патриоти­ческого воодушевления. Это было время единения всех граждан России, независимо от сословных различий меж­ду ними.

Но в том-то и дело, что никакой воли не последовало.

Александр I явно хотел ее ввести! Общенациональ­ный подъем, казалось бы, прекрасное время дать свободу основной части населения России!

Почему же воля так и не настала в России?

Две разных памяти

Петербургские дамы буквально обожествляли им­ператора Александра. Но не всегда понимали. Сохранил­ся рассказ о прогулке Александра I по набережной Невы. Был холодный и ветреный зимний день. Александр Павло­вич встречает некую госпожу. «Как это вы не боитесь хо­лода?» — спрашивает он ее. «А вы, государь?» — «О, я другое дело: я солдат». — «Как! Помилуйте, ваше величество, как! Будто вы солдат!» — искренне недоумевала дама.

Дама отказывалась признать императора солдатом. Ведь солдат — это одетый в мундир мужик. Какой же импе­ратор — солдат?! Мыслимое ли дело!

И про общенациональный подъем надо бы поосторож­нее. Для 40 миллионов населения Российской империи эпо­ха наполеоновских войн и Отечественная война 1812 года — совсем другое событие, чем для миллиона дворян и полумиллиона разночинцев. Эти события намного слабее затронули народные массы. Для русских европейцев это были события масштабов мировой войны. А для крестьян...

В рекруты брали одного из тысячи, во время войн с Напо­леоном — 5 из тысячи. Жребий не бросали среди единствен­ных сыновей и среди первых сыновей. Из русских туземцев воевали и сложили головы немногие, буквально единицы. Сто — сто пятьдесят тысяч человек на 40 миллионов все­го населения — это совершенно другой масштаб, чем 10-15 тысяч на сто тысяч дворян.

Крестьяне воевали и в партизанских отрядах, Смоленск зажгли сами же его жители... Все так, но ведь достаточно посмотреть на карты того времени, и видно — война шла узкой полосой в сто-двести верст. В ста верстах к севе­ру или югу от этой полосы никакой войны не было. Самое большее 1 миллион русских туземцев (2-3% общего чис­ла) жили в этой полосе и вообще видели французского солдата или офицера — а не то что воевали с французами.

Из русских европейцев воевали 20-30% всего мужско­го населения.

Из туземцев — от силы 2%, в десять раз меньше.

К тому же кто сказал, что все крестьяне поголовно во­евали с Наполеоном? Или скажем так — что они воевали ТОЛЬКО с Наполеоном? О патриотизме русских крестьян написано и сказано много. Старостиха Кожина, ведущая пленных французов, крестьяне, сжигающие хлеб и угоня­ющие скот, лишь бы не достался французам... Это было.

Но было и явление, которое некоторые историки назы­вают «вторым изданием пугачевщины»: как только рухнула власть Российской империи, крестьяне начинают войну и с французами, и с русскими войсками. Они жгут поме­щичьи имения, не пускают на свою территорию никаких вооруженных людей - обоих армий.

Говорить, писать, даже упоминать о таких действиях считалось глубоко непатриотичным, даже неприличным. Есть туманные упоминания о крестьянской войне в «Вой­не и мире» Льва Толстого: история бунта в имении князей Болконских, в Богучарове. Мужики этого села, все время руководствуются какими-то неясными слухами (потому что дикие); толкуют про то, что еще в 1797 году воля вы­ходила, да господа отняли. То они пытаются переселяться на «теплые реки», то придумывают еще какую-нибудь не­сусветную глупость. Слух о приближении Наполеона сое­диняется для них «с такими же неясными представлениями об антихристе, конце света и чистой воле»[159].

Этот пересказ «неясных слухов» не так уж трудно по­нять, и без всяких ссылок на непостижимость народного инстинкта... Крестьяне Богучарова хотели свободы, бе­жали на Кубань и ничего не имели против прихода Напо­леона. Помещику же своему от души желали провалиться под землю, быть унесенным вихрями враждебными или погибнуть в войне с французами.

В истории, которую рассказывает Л. Толстой, все «пра­вильно»: и мужики дикие, и поступки их нелепые; сами не понимая, зачем это нужно, мужики пытаются удержать княжну Марью... и мгновенно приходят в себя, стоит Ни­колаю Ростову дать главному зачинщику по морде и зао­рать классическое:

— Шапки долой[160]!

Но современники описанных событий (и современни­ки Льва Толстого, поколением младше) могли читать эту историю совсем по-другому. Так сказать, могли прочитать между строк.

В XX же веке о крестьянском сопротивлении того вре­мени написана даже специальная книга Василий Ивано­вича Бабкина... Но ее — уже в советское время, в 1970-1980-е годы, никто не хотел печатать, несмотря на лояльнейшее название: «Специфика классовой борьбы в эпоху 1812 года»[161]. Ведь «как известно», крестьяне были неверо­ятными патриотами!

Многие стороны Отечественной войны 1830 года поч­ти что скрываются до сих пор. Читатель! В каком учебнике России упоминается Русский легион армии Наполеона? Замечу — военнопленных никто не принуждал воевать со своим Отечеством. Они преспокойно жили во Франции или в германских городах, получая довольствие от вла­стей и не подвергаясь никаким репрессиям. Даже к труду их никто и не думал принуждать. Участие военнопленных в войне на стороне Наполеона было совершенно добро­вольным.

Что до крепостных... Большинство из них происходи­ли из Западной Украины Западной Белоруссии, Прибал­тики — оттуда ближе до Польши и Германии. Но порой на Запад бежали и крестьяне из Великороссии. Шли ночами, прибивались к шайкам воров, приставали к гуртовщикам и мелким торговцам...

Эти люди шли в армию Наполеона из идейных сообра­жений — ведь сами-то они уже бежали, они-то уже не кре­постные! Эти спасшиеся из рабства хотят освободить уже весь народ, для этого и идут к Наполеону.

Наполеон не рискнул издать Манифест об отмене кре­постного права в России. Но тут и без призывов Наполеона к гражданской свободе — Русский легион и второе издание пугачевщины. Право же, у русских европейцев и их пра­вительства были причины бояться русских туземцев и не особенно доверять им.

Начиная с эпохи Николая I историю лакировали и вы­глаживали, строили соборы и памятники (включая храм Христа Спасителя и Бородинскую панораму), превра­щали реальную историю в пропагандистскую схему — ту, которая устраивала правительство и русских европейцев. Схему, в которой не было никакого Русского легиона, не было никакой пугачевщины, а дикие мужики, по своей ту­земной тупости, чего-то не поняли и попадали на колени при первом рыке дворянина: «Запорю!». То есть, пардон, этот рык тоже неправильный, надо было: «Шапки долой». А то что про нас подумает Европа? Схема, в которой ста­ростиха Кожина есть, а Русского легиона нет, дожила до наших дней.

Но современники-то ведь помнили, как было дело. Даже в эпоху Николая I, в 1830-м или в 1840 году, живы были многие участники событий. Тем более они были жи­вехоньки сразу после окончания событий, и уж тогда-то их воспоминания были очень свежими. Не этим ли объяс­няются многие странные события, которые трудно объ­яснить иначе?

Будущего декабриста Якушкина поразил такой эпи­зод: во время смотра возвратившейся из Франции гвардии какой-то мужик, оттесненный толпой, перебежал дорогу перед самым конем императора Александра. «Император дал шпоры своей лошади и бросился на бегущего с обна­женной шпагой. Полиция принялась бить мужика палками. Мы не верили собственным глазам и отвернулись, стыдясь за любимого царя. Это было во мне первое разочарование на его счет»[162].

Это была, наверное, очень символичная картина: пере­пуганный до смерти мужик, на которого тяжело скачет всадник в расшитом, сияющем золотом мундире, в высо­ком, тоже сияющем на солнце кивере[163] — русский царь.

Сцена, конечно, мрачная и тяжелая. Деятели «осво­бодительного движения», начиная с декабристов, делали свои выводы — про несчастный забитый народ, царских сатрапов и вред самодержавия.

Но ведь получается — у царя были основания видеть в мужике эдакого «внутреннего француза», символически одолеть которого — тоже доблесть. И современники собы­тий могли читать эту сцену именно так.

«Вторая пугачевщина» скрывалась, как страшный сон, но ведь уж участники событий прекрасно знали: крестья­не вовсе не были поголовными и рьяными патриотами, вовсе не стремились любой ценой защищать царя, свое­го батюшку. Получается: в час торжества, на параде по случаю победы, прорывается загнанное в подсознание, но известное современникам: победа 1812 года имеет от­ношение только к русским европейцам! Русские тузем­цы — вовсе не победители в этой войне, и к тому же далеко не все они — ее участники. 90% русского простонародья в войне 1812 года не участвовало!

Война с Наполеоном в 1812 году вошла в историю как Оте­чественная война 1812 года. Под этим псевдонимом ее про­ходят во всех программах по русской истории, и в школах и в вузах, так названа она и в галерее 1812 года в Эрмитаже.

Образованная верхушка великороссов, европейский русский народ, навсегда запомнил 1812 год. 1812 год остался в народной памяти как час торжества русского оружия, час патриотического подъема, героических свер­шений. И как время напряженной героической борьбы, время пожаров над Смоленском и Москвой, общего напря­жения в борьбе с внешним врагом... Это отношение освя­щено колоссальными потерями народа: слишком большой кровью полита эта победа.

Пафос борьбы, смерти, победы, преодоления, освяще­ние ее кровью чуть ли не двух третей трех мужских поко­лений — неотъемлемая часть русской культуры на протя­жении ста пятидесяти лет. Еще автора этих строк в 1960-е воспитывали на ритуальном, чуть ли не религиозном отно­шении к событиям 1812 года.

Но все это — и дела, и память, и культура одних лишь русских европейцев.

У русских туземцев нет оснований присоединиться к нам в ТАКОМ отношении к событию. Русские туземцы и вели себя иначе, и запомнили все по-другому.

Русский народ надеялся, что за жертвы, разорение, изгнание неприятеля он «заслужил свободу». Однако в высочайшем манифесте 30 августа 1817 года возвеща­лось о дарований дворянству, духовенству, купечеству различных наград и льгот. А о крестьянах было сказано: «Крестьяне, верный наш народ — да получит мзду свою от Бога». Фраза из тех, которые трудно забыть и простить. Гибкий, дипломатичный Александр I на этот раз не захотел хотя бы смягчить формулу.

Хоть убейте, но ДО 1812 года не мог Александр I ни по­скакать на мужика с саблей, ни издать такого манифеста. Что-то изменилось для самого императора во время Оте­чественной войны»

Тщетны оказались надежды ратников ополчений — кре­постных крестьян — на обещанную «волю» как награду за подвиг в Отечественной войне. Но может быть, это не слу­чайно? До 1812 года император хотел раскрепостить свой народ, но не мог и боялся поссориться с военным сосло­вием. После 1812 года он мог не меньше хотеть раскре­пощения. Но эмоционально, похоже, стал к остальному дворянству ближе, чем был раньше.

Трагедия последних лет

В истории царствования и в биографии императо­ра Александра I имеется еще немало спорных и неизучен­ных проблем. Действительно: чем был вызван в 1821 г. от­каз Александра I от открытого судебного преследования? Когда по нескольким докладам (коммунисты называли их, конечно же, «доносами»), стало ясно о существовании тайного общества «Союза благоденствия»?

Если верить легенде, император швырнул в камин списки участников общества со словами: «Не мне их су­дить. Я раньше думал так же». Вариант: «Не мне их судить. Я в молодости думал так же». Вариант: «Не мне их судить. Я в молодости был бы с ними».

Слова императора обычно трактуют как проявление мучений совести за события 1801 г.: «Не мне их судить», потому что сам заговорщик и отцеубийца. А почему бы не предположить, что «не мне судить», потому что думаю и чувствую так же?

Приближенные Александра I отмечали, что в последние годы он становился все мрачнее, чаще стал уединяться. Александра трудно обвинить в наивности. Он прекрасно понимал, что против него зреют заговор за заговором. Что заговоры обречены, тоже понимал. Если он, самодержец российский, не мог раскрепостить крестьян, у других тем более не получиться ничего. Вспыхнет безумная рево­люция, не лучше французской, как воспримут внезапную волю мужики — еще вопрос; скорее всего, среди них тоже вспыхнет гражданская война. А большинство дворян об­рушится на заговорщиков, и начнется такая буча, что и 1793-1794 покажутся пикником.

Якушкин незадолго до восстания 14 декабря получа­ет от Н. И. Тургенева совет быть как можно осторожнее. Ведь государь ему однажды сказал: «Эти люди могут, кого хотят возвысить или уронить в общем мнении; к тому же они имеют огромные средства; в прошлом году, во время неурожая в Смоленской губернии, они кормили целые уезды». И при этом назвал Якушкина, Пассека, Фонвизина и Муравьева. В точку!

В 1826 г. при разборе его бумаг была обнаружена за­писка, датируемая 1824 годом, в которой говорилось о росте «пагубного духа вольномыслия» в войсках, о суще­ствовании «по разным местам тайных обществ или клу­бов», с которыми якобы были связаны влиятельные лица из военных — А.П. Ермолов, Н.Н. Раевский, П.Д. Киселев, М.Ф. Орлов и другие.

Император предполагал худшее, чем было. Ермолов, Раевский, Орлов знали о заговоре, но в нем не участвова­ли. И выступили — против. Но Александр и от них ожидал худшего.

Как тяжело было императору... Мало того, что он не мог сделать того, что считал правильным. Так ведь оказался в положении, когда что ни сделай — будешь виноват в уду­шении «самого лучшего». Как при заговоре «молодых дру­зей» в 1807 году.

Возможно, страсти по заговорщикам ускорили его кон­чину. В середине июля 1825 г. Александр получил досто­верные сведения о том, что против него зреет заговор в войсках, расквартированных на юге России. Эти известия заставили Александра I отменить намеченный на осень 1825 г. смотр войск в Белой Церкви. Впоследствии из по­казаний декабристов, членов Южного общества, стало из­вестно, что они замышляли использовать этот смотр для своего выступления. Так что восстание было только делом времени.

1 сентября 1825 г. Александр выехал на юг, намере­ваясь посетить там военные поселения, Крым и Кавказ. Предлогом было поправление здоровья императрицы, но император хотел посмотреть: кто же против него злоу­мышляет? А может, хотел договориться с заговорщиками?

27 октября на пути из Балаклавы в Георгиевский мона­стырь царь сильно простудился: ехал верхом в одном мун­дире при сыром, пронизывающем ветре. Много позже и в поступках Николая I многие усмотрят скрытое самоубий­ство: стремление заболеть и не лечиться.

5 ноября он возвратился в Таганрог уже тяжелоболь­ным, о чем написал своей матери в Петербург. Лейб-медики констатировали лихорадку. Уже в постели император полу­чает новые сведения о заговоре: к нему в Таганрог прибыл начальник южных военных поселений граф И.О. Витт.

Витт возглавлял также и систему политического сыска на юге России и через своего агента получил новые сведения о существовании Южного общества декабристов. В докла­де Витта были имена не всех, но некоторых членов тайного общества, в том числе и руководителя, П.И. Пестеля.

Еще до своей поездки в Крым Александр вызвал в Та­ганрог Аракчеева, но тот задержался: 10 октября дворо­вые убили его давнюю любовь, крепостную Анастасию Минкину.

9 ноября наступило временное облегчение, и Алек­сандр приказал арестовать выявленных членов тайной ор­ганизации. Это было последнее распоряжение Алексан­дра: вскоре он окончательно слег. 14 ноября император впал в беспамятство, в бреду он несколько раз повторял: «Чудовища! Неблагодарные!»

По официальной версии, 19 ноября в 11 часов утра он скончался. Если умер и правда именно он — не в послед­нюю очередь по вине заговорщиков. Убить можно не толь­ко из пистолета.

Все дело по раскрытию тайной организации и аресту ее членов взял на себя начальник Главного штаба, нахо­дившийся при Александре в Таганроге, И.И. Дибич (1785-1831). Ветеран войн с Францией 1805-1815 годов, герой 1812 года, Дибич затянул следствие... Декабристы опере­дили его.

Третья память

Итак, «гроза двенадцатого года» живет в двух фор­мах памяти, двух частей русского народа. Одну эту память — с храмом Христа Спасителя, галереей 1812 года, фильмами и книжками мы знаем уже потому, что сами не­сем ее в себе.

Вторую память русских туземцев мы знаем намного хуже... Даже практически вообще не знаем, что они думали по тому или этому поводу. Скорее догадываемся.

Обе формы народной памяти породили невероятней­шие легенды. Тут и различнейшие формы высказываний Наполеона и Кутузова, тут и Наполеон ростом с сосну.

Но есть еще и третья форма памяти о событиях. Память это революционная... потому что утопическая. Ложная «память» о том, чего никогда не было и быть не могло. А то, что реально было, преобразовано и интерпретировано в духе утопических идей.

Как это ни грустно, но память об Отечественной войне ловко «прихватизировало» «освободительное движение» в России. Само по себе это «освободительное» заслуживает особого анализа. Собственно, и не было никакого единого «освободительного движения». Ленин просто произволь­но объединил в единый поток «освобождения» России от самой себя разнородные явления, и сделал таким образом «этапы освободительного движения» от Радищева через декабристов и народовольцев до пролетария с булыжни­ком в мозолистой лапе и брошюрками Ленина в голове.

Эта книга — не про декабристов и не про народоволь­цев, поэтому здесь я буду говорить только том, что имеет прямое отношение к Наполеону и войнам с ним.

В схеме коммунистов декабристы оказывались самыми ранними предшественниками коммунистов. «Страшно да­леки они от народа», но вместе с тем были революционны и хотели «только хорошего». Свои.

А декабристы в этой схеме считались прямым порож­дением 1812 года! Примерно как в том тексте, который я извлек из Интернета. Автора нет, но я готов по первому требованию указать, кто это написал. Итак:

«В 1825-1826 годах будет окончательно разгромле­но декабристское движение, явившееся в России прямым следствием освободительной войны 1812 года и загранич­ных походов 1813-1814 годов, во время которых молодые русские гвардейские офицеры в ярком свете республикан­ских идей, господствовавших в Европе, увидели чудовищ­ные пороки своей крепостнической родины и не пожелали мириться с этим. В скобках заметим, что после победы в Ве­ликой Отечественной войне и возвращения Советской ар­мии из освобожденной Европы Сталин испугается того же самого и подвергнет опале Г.К. Жукова, которого в опреде­ленных кругах назовут советским Бонапартом. Лаврентий Берия начнет подготовку к его физическому уничтожению. Для этого арестуют более 70 человек-«бонапартистов» из личного окружения маршала, из которых, по замыслу Ста­лина, органы должны будут выбить показания против сво­его начальника и командира. Жукова спасет только смерть «вождя всех времен и народов».

Здорово закручено! Даже с аналогами советского пе­риода...

Сразу оговоримся: миф про декабристов — вовсе не только коммунистический. Это интеллигентский миф. В своем восторженном отношении к декабристам соеди­нились два близких мироощущения, две легенды: комму­нистическая и интеллигентская.

Составляющие мифа просты: декабристы — замеча­тельные люди, их просто не поняли. То ли рано пришли, то ли и правда «страшно далеки от народа»... Но если бы декабристы взяли власть, все было бы совершенно заме­чательно! Ведь хотели они конституции, свободных выбо­ров и отмены крепостного права![164]

Но конституция Н. Муравьева совершенно непримени­ма к реальной жизни и обнаруживает просто постыдное незнание жизни. Конституция С.П. Трубецкого вообще довольно тоталитарного свойства.

Книга Н.И. Тургенева «Опыт о налогах» — пример совер­шенно теоретического рассуждения. Автор понятия не имеет, что вообще происходило в России того времени.

Применение выдумок к реальности — типичный пример революционной утопии. К чему приводят попытки вне­дрить ее в жизнь, известно чересчур хорошо.

Вторая составляющая мифа: к декабристам принадле­жали выдающиеся представители из военной аристокра­тической молодежи»[165].

Сказать, что декабристы в целом были хуже остальных людей своего класса, будет несправедливо. Но и слово «выдающиеся» к ним тоже применимо мало.

С. Муравьев-Апостол по-русски впервые заговорил в 13 лет, а до того общался строго по-французски и по-немецки. А. Одоевский не знал букв русского алфавита. За многими из этих «дворянских революционеров» тяну­лись вовсе не украшающие их дела, включая воровство, казнокрадство и чудовищная жестокость. В общем, как-то они не особо выдающиеся.

Третья составляющая: все они — участники войны 1812 года. «Генералам 1812 года» — называется ставшее класси­ческим стихотворение М. Цветаевой. Романс на эти стихи поет романтическое создание в кружевах в фильме Ряза­нова «О бедном гусаре замолвите слово».

И у Герцена фраза, которую много раз цитировали по делу и не по делу: «На очень холодной площади в декабре 1825 года исчезли люди 1820-х годов с их подпрыгиваю­щей походкой».

В общем, блестящие люди, яркие люди, красивые, умные, чудо просто! И всех погубил царский режим.

В реальности из 116 осужденных по «Делу 14 декабря» только 28 — участники войн 1812-1815 годов[166]. Из пяти повешенных боевые офицеры: С.И. Муравьев-Апостол, и П.И. Пестель (1793). К.Ф. Рылеев (1795) выпущен прапорщиком в артиллерию и участвовал в заграничном походе. В самом конце, отнюдь не стяжав бранных под­вигов.

М.П. Бестужев-Рюмин — 1803 года рождения. В 1815 ему было 12 лет.

П.Г Каховский (1799-1826). Его участие в войне 1812 го­да оригинальнее всего. Был он учеником Московского ка­детского училища и в августе 1812 года из Москвы вовсе не убежал. Он подружился с французскими солдатами Вели­кой армии и вместе с ними грабил брошенные дома.

Именно он 14 декабря 1825 года смертельно ранил героев 1812 года: генерал-губернатора Петербурга гене­рала М.А. Милорадовича, командира лейб-гвардии Грена­дерского полка полковника Н.К. Стюрлера. Хотел убить и «только» ранил свитского офицера П.А. Гастфера.

Это не борьба героев 1812 г. с ретроградами и фео­далами. Скорее, это продолжение борьбы мародеров с русской армией. Герои 1812 года, после «второго издания пугачевщины», вообще намного меньше рвались к «про­грессу», чем до этого.

Четвертая составляющая мифа: декабристы нахвата­лись вольнолюбивых идей в Европе, во время зарубежного похода. И это тоже совершеннейшая чушь. Хотя бы про­сто потому, что в Европе во время зарубежных походов русской армии эти идеи были в полном загоне. Революция полностью показала свою несостоятельность, выродилась в бонапартизм, залила саму себя потоками крови. Европа лежала грудой руин, полуголодная и ослабевшая. Россия на ее фоне казалась и богаче, и благополучнее.

В сущности, реальной истории декабристов у нас не зна­ет никто, кроме кучки историков. Возможно, я еще займусь этой историей более основательно. Пока проконстатирую: почти все, что «известно» про декабристов, — полнейший миф. А связь декабристов с событиями 1812 года и зару­бежными походами — миф внутри мифа. Дешевая попытка революционных трепачей легитимизировать свое убоже­ство привязкой к событиям национального масштаба.

Многие из декабристов прямо называли себя «детьми 1812 года». На этих сказках выросли поколения револю­ционеров. Но да черт с ними, с революционерами! Вы­росли поколения русских людей, не знающих правды. Это хуже.

Национальное предательство

Позволю себе высказаться жестко и без обиняков. Наполеон спас Россию. Спас Россию от ужасов револю­ции, переворота, может быть, распада. Но КАКУЮ Россию он спас? Крепостническую Россию. Россию, в которой русские расколоты на субэтносы европейцев и туземцев. ТАКАЯ Россия оставалась нежизнеспособна. Эту Россию очень сплотила Отечественная война 1812 года. Войны с Наполеоном придали устойчивости государственному организму.

Но лучшие люди России — и не декабристы, не к ночи будь помянуты, но наши цари, наши великие реформато­ры, наши герои 1812 года, хотели раскрепощения и урав­нивания в правах крестьянства. Дворянская махновщина 1825 года только затянула этот процесс. Если бы не не­лепый бунт 14 декабря, полное освобождение крестьян могло состояться не в 1861 г., а в 1841 г., например.

И давайте проговорим еще более жестко: отказ от рас­крепощения после 1812-1815 годов — акт национально­го предательства. Можно понять страх Александра и его приближенных перед новыми «изданиями пугачевщины». Понять можно. Оправдать пассивность и неспособность совершить необходимое — нельзя.

Лучший способ бороться с «гидрой революции» — это законным путем давать то, что она обещает через насилие, кровь и разрушение. Как сказал Пушкин: «Лучшие и проч­нейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов без всяких насильственных потрясе­ний». Жаль, что это не состоялось.

Так же точно нельзя оправдать тех, кто своей пози­цией вынудил правительство не идти на раскрепощение. Дворянство XVIII — первой половины XIX веков создало основы всего, что мы сейчас называем «русской культу­рой». Забыть это и невозможно, и не нужно. Но точно так же приходится помнить — эгоистическая упертость и ма­ниакальный консерватизм дворян затормозили развитие и экономики, и общественных отношений.

Позиция этого сословия и решения правительства в эту эпоху — путь национального предательства. Наполеон и нашествие «двунадесяти языков» помогли этому.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.