Уничтожение местничества

Уничтожение местничества

Среди разных военных предприятий и сношений с другими государствами московское правительство не упускало из виду и внутренних дел. Особенное внимание было обращено на служебные беспорядки, на просвещение и на борьбу с расколом.

Служебные беспорядки в делах военных и гражданских вызывались нередко местничеством.

Это своеобразное явление древней русской жизни произошло из родовых понятий, по которым каждый отдельный человек был тесно связан в одно целое со своими родичами. Можно сказать, что в те времена даже и не понимали человека как отдельное лицо, вполне самостоятельное, независимое, ответственное только за самого себя, как понимают теперь; в каждом лице видели только часть целого, а этим целым был род. Единство рода, как бы он ни разрастался, по большей части строго сохранялось, – особенно это надо сказать о знатных людях, которых связывали и поземельные владения. В старину крепость родового союза проявлялась во всем: один из членов рода должен был, например, заплатить большую сумму денег, – все родичи обязаны были помочь ему. Старшие члены в роде, которых величали господами, должны были смотреть за поведением младших родичей, хотя бы и взрослых, служащих. Даже правительство считало себя вправе взыскивать со старших членов рода за проступки младших. Такой родовой, или патриархальный, склад жизни в первобытные времена приносил немало пользы: когда еще слабо у людей чувство законности, не существует понятий об общественных обязанностях, тогда родовая связь сдерживает человека от дурных поступков, которые могут навлечь позор, а не то и беду не только на него, виновника, но и на весь его род, а с другой стороны – дает человеку уверенность, что в случае беды он всегда найдет в родичах поддержку. Но эта же родовая связь и рознит людей, – заставляет их нередко выгоды своего рода ставить выше пользы всего общества или народа. Родовые счеты побуждали удельных князей к усобицам; родовые же счеты привели потом бояр к местничеству.

Если одно лицо немыслимо отделить от рода, составляет с ним одно нераздельное целое, то понятно, что с повышением на службе каждого лица возвышается и целый род его, а с понижением – понижается и весь род. Теперь, в наше время, почти всякий волен себе выбирать какую хочет службу, взяться за любой труд, потому что отвечает сам за себя; в старину же человек должен был прежде всего подумать о роде, так как обязан был беречь родовую честь во что бы то ни стало: она была для него выше всего. Назначает царь боярина в какую-нибудь должность, приходится служить под началом другого сановника; если этот последний более знатного рода, то первый служит без всякой опаски, – порухи своему роду он тем не причиняет. Но беда, если начальник, хотя бы заслуженный и способный сановник, невысок родом своим: более родовитому человеку подчиняться такому начальнику значило, по тогдашним понятиям, уронить честь своего рода, поставить его ниже рода своего начальника и дать право всем родичам и потомкам последнего, ссылаясь на этот случай, считать себя выше, знатнее родичей и потомков первого. Такая поруха родовой чести, по родовым понятиям, считалась непростительным преступлением. Вот почему в старину русский знатный человек, беспрекословно повиновавшийся государю, считавший себя холопом его, выказывал полное неповиновение, когда дело шло о том, чтобы унизить свой род, занять место ниже человека менее родовитого, – готов был скорее пойти в тюрьму, подвергнуться батогам, кнуту, лишиться имений, чем причинить бесчестие всему своему роду. Уронить достоинство своего рода – значило навеки опозорить себя не только в глазах всех своих родичей, но и в глазах всех порядочных людей. Московские государи, конечно, и сами сообразовались при различных назначениях мест со степенью родовитости; но не всегда же можно было соблюсти все тонкости родословия, – иногда приходилось же давать предпочтение таланту пред породой, и вот тогда и возникал вопрос для человека, стоявшего за свою родовитость, как быть: подчиниться воле государя – значит, уронить весь свой род, не подчиниться – значит, навлечь на себя гнев государя, лично пострадать. Понятие о родовой чести так высоко ставилось, что почти все избирали последнее. Раньше, пока еще существовали уделы, для служилого боярина был исход, если казалось ему, что государь жаловал его не по роду, – тогда можно было отъехать на службу к другому князю; вот почему бояре так и дорожили в старину правом свободного отъезда; но времена эти миновали: уделов не стало, Русская земля сплотилась около Москвы, а здесь, в Москве, около государя столпились многочисленные бояре; среди них были и князья Рюриковой крови, и заезжие потомки татарских князьков, и разные выходцы из Западной Европы, – все они изо всех сил стараются обратить на себя внимание государя, стать к нему ближе, подняться выше других, – тут уж родовой гордости пришлось выносить частые и тяжкие удары. Русских родовитых бояр не оскорбляло возвышение разных заезжих иноземных бояр, – с ними нельзя было считаться родовитостью; как проверить их происхождение? – быть может, они и очень родовитые. Иное дело свои боярские роды: и они сильно разрослись и разветвились, но все-таки можно, хотя и с большим трудом, разобраться, какой из них старше. И вот тут в среде русских бояр и начинаются бесконечные споры из-за старшинства при назначении на разные места. Приходится, например, царю послать кого-либо послом, или на войну, или назначить в приказ, и надо дать ему в товарищи или в помощники другого, а этот последний по роду своему считает себя равным или знатнее первого, и начинается дело: один не хочет быть под началом другого и ставит себе это в позор и бесчестье, а тот в свою очередь считает себя обиженным этим заявлением и подает челобитье царю, жалуется на обиду, указывает, что отец обидчика, дед или прадед служил в подчинении у его деда или прадеда. Царь по челобитью приказывает сыскать в разрядных книгах, какой род честнее. Если окажется, что назначенный в подчиненные равен или выше родом того, с кем приходится служить, то назначают другого, менее родовитого, а если ниже, то приказывают служить без упорства. Если же и после справки он будет упрямиться, то за ослушание его сажают в тюрьму или подвергают другому наказанию. Местнические счеты особенно усилились с того времени, когда среди родовитых русских бояр стали появляться «худородные» люди, жалованные бояре, получившие сан благодаря своим дарованиям да царской милости, – такие, как Ордин-Нащокин или Матвеев. Назначает, например, государь Афанасия Лаврентьевича Нащокина вести переговоры с польскими послами, а в товарищах у него велит быть стольнику Матвею Пушкину, а тот бьет челом, что ему, Пушкину, меньше Афанасья быть невместно. Нащокин в свою очередь жалуется царю, что Пушкин бьет челом не делом. Государь приказывает Пушкину служить как велено, но тот упорствует. Дело кончается тем, что государь посылает ослушника в тюрьму и велит ему сказать, что от него отпишут вотчины и поместья, если он не покорится; но Пушкин стоит на своем:

– Отнюдь тому не бывать!.. Хотя вели, государь, казнить меня смертью, Нащокин передо мною человек молодой и неродословный.

На этот раз ослушник, по родовым понятиям, был прав, и потому ослушание не имело для него особенно печальных последствий. Если же случалось, что упрямец, оказавшись по сыску неправым, продолжал упорствовать, то он подвергался, по усмотрению государя, суровому наказанию: долгому заключению в тюрьму, битью батогами, лишению поместий и ссылке в Сибирь.

Сверх того, совершался любопытный обряд «выдачи головою» виновного его противнику за бесчестие. Обряд этот, по рассказу Котошихина, производился таким образом. Тот, кому выдавали головой виновного, в назначенный день должен был быть дома и ждать своего обидчика. Отсылался же он с дьяком или подьячим; пристава, взяв его за руки, вели по городу, а на лошадь садиться не давали (пешком идти для боярина считалось уже унижением). Когда же приводили во двор к обиженному боярину, то ставили приведенного у нижнего крыльца, и дьяк или подьячий приказывал известить о своем приходе хозяина. Когда тот выходил на крыльцо, дьяк говорил ему:

– Великий государь указал и бояре приговорили того человека, который с тобой быти не хотел, за его боярское бесчестие отвесть к тебе головой!

В ответ на это боярин, которому государь оказывал такую честь, кланялся и приказывал отпустить противника своего домой, причем ему не позволялось сесть во дворе на коня.

В. В. Голицын. Гравюра. XIX в.

Нередко случалось, по замечанию Котошихина, что выдаваемый головою, идучи от царского двора до двора своего противника, и даже стоя перед ним, «лает и бесчестит его всякою бранью, а тот за его злые, лайчивые слова ничего не чинит и не смеет, потому что того человека присылает царь за его бесчестье, желая почтить оскорбленного боярина, а не для того, чтобы посланный подвергся побоям или увечью». Если бы это случилось, то виновный в насилии понес бы двойное наказание, потому что он своим поступком оскорбляет не своего противника, а как бы самого царя.

Дьяка или подьячего, производившего выдачу головой, боярин, почтенный царской милостью, щедро одаривал подарками, а на другой день ехал благодарить самого государя.

Местничество сказывалось не только при получении служебных мест, но во всех возможных случаях: в заседании думы, за царским столом, в процессиях. В думе, по словам Котошихина, думные люди «садятся по роду своему и по чести, кто кого честнее породою, а не по тому, кто кого старее в чине; так что пожалует царь, например, какого-нибудь родовитого человека, хотя бы и молодого, в думные бояре, он в тот же день «по своей породе» займет в думе место выше, т. е. ближе к царю, чем многие бояре, престарелые и заслуженные, но менее родовитые. Так же садятся и за царским столом. Царские родичи по жене часто у царя за обедом не бывают, потому что им ниже других бояр сидеть стыдно, а выше не могут, потому что породою не высоки».

Забавные случаи происходили иногда за царским столом. Станут рассаживаться приглашенные по местам, и случится кому-нибудь сидеть ниже лица, с которым он породою равен или даже честнее… Тут уж и царская милость – не в милость! И вот опасающийся учинить поруху своему роду под разными предлогами старается уклониться от стола, просит царя отпустить его домой или в гости, и царь отпускает. А если как-нибудь проведает, что кто-либо просится обманом, не желая сидеть ниже другого, такому велит остаться и сидеть за столом, под кем придется; но тот не садится, бьет челом царю, чтоб он не бесчестил его, что «род его с тем родом, под которым велят сидеть, не бывал». Царь приказывает насильно посадить ослушника, а он посадить себя не дает, и того, ниже которого приходится сидеть, «бесчестит и лает». Когда же его посадят силою, он не сидит, выбивается из-за стола вон; его не пускают и уговаривают не гневить царя, а он кричит:

– Хотя царь велит мне голову отсечь, мне под тем не сидеть!

И спустится под стол. Тогда царь прикажет его вывести вон, послать в тюрьму или до указу «к себе на очи пускать не велит»; а после того за то ослушание отнимается у ослушника честь, боярство или окольничество и думное дворянство.

Постоянные местнические споры очень тяготили правительство; приходилось для решения их разбираться в запутанных родословных, наводить справки в разрядных книгах, рассматривать местнические дела в Боярской думе. Местничество начало уже проявляться и среди близких родичей; так, в 1652 г. князь Григорий Ромодановский бил челом на племянника своего князя Юрия, что ему с ним быть невместно. «Он мне в роду и в равенстве», – заявлял он; а князь Юрий жаловался на дядю: «Хотя он мне по родству – дядя, но можно ему со мною быть, потому что у отца своего он осьмой сын, а я у своего отца первый сын, и дед мой отцу его большой брат». Дело дошло до того, что и дьяки стали местничаться: дьяк одного приказа не хотел сидеть ниже другого дьяка, так как считал свой приказ выше того, где служил второй. Много неурядиц в делах проистекало от местничества; но нигде так не вредило оно, как в военном деле; приходилось назначать военачальников не по уму, а по роду; случалось, что начальствующие лица не ладили между собой из-за места и больше думали о своих родовых счетах, чем о пользе дела, а на войне более, чем где-либо, требуется единодушие… Правда, у государей было средство обходить родовую спесь: они объявляли в известных случаях, что «боярам быть без мест»; это значило, что высшей властью устранялись на этот раз какие бы то ни было родовые счеты, и что подчинение начальникам никакого бесчестия роду подчиненных не наносило, и первые даже не имели права в будущем ссылаться на свое преимущество над последними в этом случае.

Со времени Грозного объявление службы без «мест» встречается все чаще и чаще. В последние годы царствования Алексея Михайловича это уже вошло в обычай; теперь оставалось только раз навсегда обратить обычай в закон. Это и сделано было при Феодоре Алексеевиче. Из именитых бояр в то время самым видным по уму и образованным был молодой князь Василий Васильевич Голицын. Ему указал государь ведать ратные дела и поручено было с несколькими лицами, выборными из военного люда, обсудить, какие перемены надо сделать в военном строе, чтобы поднять его, а то «неприятели показали новые в ратных делах вымыслы», и потому «надобно сделать в государских ратях рассмотрение и лучшее устроение, чтобы иметь им в воинские времена против неприятелей пристойную осторожность и охранение и чтобы прежде бывшее воинское устроение, которое показалось на боях неприбыльно, переменить на лучшее».

Выборные нашли, что служилых людей надо расписать по ротам (как в иноземных отрядах); в ротмистры и поручики назначить из стольников, дворян и проч., чтоб были между собой без мест и без подбора, в каком чине великий государь укажет, и затем просили государя:

«Для совершенной в ратных, посольских и всяких делах прибыли и лучшего устроения указал бы великий государь всем боярам, окольничим, думным и ближним людям и всем чинам быть на Москве в приказах и полках у ратных, посольских и всяких дел и в городах между собою без мест, где кому великий государь укажет, и вперед никому ни с кем разрядом и местами не считаться, разрядные случаи и места оставить и искоренить, чтобы вперед от тех случаев в ратных и всяких делах помешки не было».

Это челобитье выборных людей Голицын доложил государю. 12 января 1682 г. назначено было «чрезвычайное сидение» с боярами; были приглашены патриарх, архиереи и некоторые игумены монастырей. Когда было прочтено челобитье, начал говорить царь и между прочим так выразился о местничестве:

– Злокозненный плевосеятель и супостат общий – дьявол, видя от такого славного ратоборства христианским народам тишину и мирное устроение, а неприятелям христианским озлобление и искоренение, всеял в незлобивые сердца славных ратоборцев «местные» случаи, от которых в прежние времена в ратных, посольских и всяких делах происходила великая пагуба, а ратным людям от неприятелей великое умаление.

Далее, указав еще на вред местничества, государь, выражая намерение уничтожить его, привел примеры деда своего и отца, которые уже тяготились им, и заключил вопросом:

– По нынешнему ли выборных людей челобитию всем разрядам и чинам быть без места или по-прежнему быть с местами?

В ответ на это патриарх с большим укором отнесся к местничеству, от которого, по его словам, «аки от источника горчайшего вся злая и Богу зело мерзкая и всем нашим царственным делам ко вредительству происходило». В заключение патриарх сказал:

– Аз же и со всем освященным собором не имеем никоея же достойные похвалы принести великому царскому намерению за премудрое ваше царское благоволение.

Бояре, окольничие и все бывшие в думе согласились с патриархом и просили государя уничтожить местничество, от которого чинились «великие нестроения, разрушения, неприятелям радования, а между ними (русскими ратными людьми) богопротивное дело – великие продолжительные вражды».

После этого государь велел принести разрядные книги и сказал:

– Для совершенного искоренения и вечного забвения все эти просьбы о случаях и записки о местах изволяем предать огню, чтоб злоба эта совершенно погибла и вперед не поминалась и соблазна бы и претыкания никто никакого не имел.

Затем царь потребовал, чтобы все, у кого есть разрядные книги и записи, прислали бы их для сожжения, «и с этих пор быть всем между собою без мест, и впредь никому ни с кем никакими прежними случаями не считаться и никого не укорять, и никому ни над кем не возноситься».

Все присутствовавшие в ответ на это воскликнули:

– Да погибнет в огне оное богоненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество и вперед да не воспомянется вовеки!

В дворцовых передних сенях развели огонь, и разрядные книги запылали. Когда дали знать государю, что они сожжены, патриарх обратился к членам думы и сказал:

– Начатое и совершенное дело впредь соблюдайте крепко и нерушимо, а если кто впредь оному делу воспрекословит, тот бойся тяжкого церковного запрещения и государского гнева, как преобидник царского повеления и презиратель нашего благословения.

В ответ все воскликнули: «Да будет так!»

Никто из бояр и не подумал отстаивать местничество. Это и понятно. Все понимали нелепость укоренившегося обычая, тяготились им. Боярские роды так разрослись и спутались, что часто очень трудно было с точностью разобраться, кто кого родовитее. Конечно, нередко и лица, спорившие о старшинстве, сознавали, что они подвергаются опасности ошибиться и понести за то всю тяжесть государевой опалы. Но при всем том никто из бояр в отдельности, дорожа своей родовой честью, не хотел отступить от нелепого обычая. Теперь же, когда уничтожение этого обычая, тягостного для всех, исходило от высшей власти, – всем оставалось только порадоваться.

Царь, довольный тем, что так легко, без всякого отпора удалось уничтожить застарелое зло, объявил, что в разрядном приказе вместо прежних разрядных местнических книг будет заведена родословная книга, где будут записаны на память боярские роды и службы служилых людей. Всем дозволялось держать у себя такие родословные книги, но с этих пор при назначении на разные должности они не принимались в расчет.

Хотя местничество было уничтожено, но все-таки знатные лица пользовались особенными отличиями: бояре, окольничие и думные люди могли, например, ездить в каретах и санях на двух лошадях, в праздничные дни на четырех, а на свадьбах даже на шести; другие же ниже стоящие лица (спальники, стольники, дворяне) зимою имели право ездить в санях на одной лошади, а летом верхом. Также при дворе давались некоторые преимущества знатным; но все это нисколько не мешало давать ход и возвышать на службе людей вовсе не родовитых, но способных.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.