Современное положение вопроса

Современное положение вопроса

Нам, естественно, поставят вопрос: если в прошлом нет никаких данных для украинского сепаратизма, то как объяснить теперешнее его появление и каким представляется будущее Малороссии с точки зрения поклонников единой России?

Австро-германское происхождение легенды о существовании особого украинского народа не подлежит сомнению. Расчленить Россию, обессилить ее и поработить себе экономически — такова одна из целей задуманной Германией войны. План создания Украины подготовлялся в Вене и Берлине давно; методы возбуждения искусственного сепаратизма были разработаны в Галиции задолго до войны.

С 1772 до 1848 года австрийское правительство официально признавало народное единство галичан с остальным русским народом; их называли Russen. Но в 1848 году губернатор Галиции граф Стадион обратил внимание Вены на опасность такого названия, и вместо Russen впервые для обозначения русского населения Прикарпатья ввели имя Ruthenen. Нашлись люди, которые постарались на основе провинциализмов простонародного говора развить новый книжный язык, отличный от русского литературного языка. Русская книга стала подвергаться преследованию; стало возводиться гонение на сторонников народного единства всех русских; инсценировались политические процессы государственной измены.[107] Под правительственной опекой образовалась украинская партия; в 1890 году она вошла в соглашение с галицийскими поляками. Украинофилы начинают называть население «украинско-русским», а с 1907 года называют свой партийный клуб просто «украинским». Партия отличается дикой нетерпимостью ко всем, считающим себя русскими, то есть, в сущности, ко всему населению; она то и дело возводит на своих противников обвинение в государственной измене. Австро-венгерский престолонаследник эрцгерцог Франц Фердинанд оказывает партии всевозможное покровительство: зарождается мысль о самостийной Украине с престолом Габсбургов в Киеве. В 1912 году правительство впервые называет русское население «украинцами».[108] Гнет на все русское растет: обучение русскому литературному языку или чтение заграничной русской газеты считается изменой; просветительные, сельскохозяйственные и иные общества закрываются; процессы о мнимой государственной измене учащаются;[109] в 1913 году закрывается около двенадцати учебных заведений русской фракции. Тут пришла война, и украинофильско-австрийская деятельность развернулась во всей красе: несколько десятков тысяч невинных жертв было перевешано и замучено без суда.[110]

Таковы методы. С открытием войны Германия могла начать свою давно подготовленную работу в том же направлении. Ее поле деятельности было шире: предстояло оторвать весь юг России (с донецким углем и даже с бакинской нефтью). Явилась мысль посадить нам в Киеве не Габсбурга, а Гогенцоллерна. Прежде всего, надо было переменить имя малороссам. Нужды нет, что сам Богдан Хмельницкий называл население своей Украины «народом руським», — стали уверять, что оно не русское. Надо было порвать лингвистическую связь малоросса и великоросса, ибо, оторвав культурный класс юга России от русского литературного и научного языка, легче будет навязать стране свою германскую культуру, — стали поддерживать искусственную «украинскую мову». Действовали по-немецки — систематично и не теряя времени. С первого года войны пленные малороссы были выделены в отдельные лагеря и там подвергались «украинизированию»; для наиболее восприимчивых было устроено в Кенигсберге нечто вроде «академии украинизации». Сотня тысяч распропагандированных пленных, вернувшись в 1918 году в Малороссию, стала главным орудием распространения украинской идеи в крестьянской среде. Надо было положить начало украинской армии — и с первых же дней революции появилось требование выделить солдат-малороссов в особые части. Это была мера тем более прекрасная, что вносила расстройство в русскую армию, которая была подготовлена начать через два месяца грандиозное наступление по всему фронту от Балтийского моря до Черного. Мера эта, как и гениальный по простоте «приказ № 1», внесший в войско смертоносный для него яд равенства, родилась, конечно, не в петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, а в германском генеральном штабе.

Дальнейшие события у всех в памяти. Германцы проявили необыкновенную готовность вести мирные переговоры с кучкой каких-то украинских самозванцев. Последние заключили трижды предательский мир: предательский по отношению к союзникам, ко всей России и к самой Украине: связанная по рукам и ногам, она была отдана во власть Германии, приобретя лишь мишурное право именоваться самостоятельным государством. Германцы способствовали возведению в гетманы Скоропадского; он держался их штыками; они распоряжались в стране как у себя дома. Они же потом обеспечили первый успех Петлюры.

Надо обладать исключительной развязностью украинофилов, чтобы заявлять, будто Германия им не сочувствует. Они много правдивее в сочиняемых ими мнимо народных песнях, например в той, которая говорит:

Буде вiльна Украiна у свободі жити,

Буде каждий украiнец Габсбургам служити.

Или в другой, которая взывает:

Да поможи, пане Боже и Пречиста Мати

императору Вильгельму,

«нiмецкому славному Цiсарю»,

Як наискорше з Галичины прочь москаля гнати.

Откровеннее всех, однако, сами немцы. «Русский вопрос, — заявил в учредительном собрании министр Эрцбергер, — является не чем иным, как частью большого спора, который немцы ведут с англичанами в целях господства над миром. Нам нужны Литва и Украина, которые должны быть аванпостами Германии. Польша должна быть ослаблена. Если и Польша будет в наших руках, то мы закроем все пути в Россию, и она будет принадлежать нам. Для кого не ясно, что только на этом пути лежит будущность Германии».

Итак, «будущность Германии» — вот где разгадка украинского сепаратизма.

Победа союзников устранила открытую работу Германии на Украине. Но германским планам посчастливилось в Европе. Украинские бюро, начавшие работу в нейтральных странах еще в 1915 году (следовательно, на германские деньги), продолжают свою пропаганду. Европейское общественное мнение либо верит ей, либо делает вид, что верит. Как бы то ни было, когда в Совете четырех или десяти г-да Ллойд Джордж или Клемансо упоминают об «украинском народе», они уже тем самым следуют германской указке, ибо, не будь германской пропаганды, эти господа не знали бы о существовании самого слова «украинский».

Франция, столь многим нам обязанная, особенно охотно пошла в украинском вопросе по германским стопам. Вполне возможно, что широкая французская публика принимает украинскую пропаганду за чистую монету. Но не допускаю, чтобы политические деятели не замечали ее лживости. Сегодня вас уверяют, что украинский народ — воплощение республиканских добродетелей; проходит месяца три (в течение которых член какой-нибудь украинской миссии вел тайные переговоры с тем или иным эрцгерцогом) — и вы читаете, что украинцы прирожденные монархисты. Не было в истории армии, совершавшей столько подвигов, как украинская, и в особенности отличающаяся таким вездесущием: сегодня она берет Одессу, через пять дней — Киев, через три дня — опять Одессу. В дни, когда Деникин был в апогее своих успехов и телеграммы сообщали о занятии им городов по всему фронту, в газетах вдруг появилась телеграмма о взятии тех же городов украинской армией; телеграмма была помечена Таганрогом, где тогда находилась Ставка Вооруженных Сил Юга России. Печатаются иллюстрации о входе трехсоттысячной армии в Киев, но в действительности армия эта никогда более 45 000 человек не достигала. Французские газеты называют Петлюру генералиссимусом. Я не француз, но все же мне неприятно, что темного авантюриста титулуют так же, как генерала Фоша. Украинская Директория, по уверениям пропаганды, является последним словом прогрессивного правительства. Каких только благ не дало оно своему народу: и широкую демократическую программу, и высокую веротерпимость. А на деле на Украине происходит кошмарное избиение евреев, и не только стихийное избиение, производимое крестьянской массой, а планомерное, выполняемое по приказу «атаманов» украинской армии. Волосы дыбом становятся, когда читаешь описание «кровавой бани в Проскурове».[111] Да и какая может быть программа у «правительства», состоящего из недоучек-авантюристов, завладевших властью лишь благодаря демагогическим лозунгам и кличу «Вся земля крестьянам»? Этот клич может на короткое время объединить у нас крестьян вокруг кого угодно и поднять их на что угодно. Но теперь на Украине, как и во всей России, — хаос, война всех против всех. Может ли французское правительство, имевшее своих агентов на юге России, не знать хотя бы части правды? Но тогда чем объяснить явное сочувствие Франции украинской идее? Говорят, Франция желает обеспечить себе возвращение своих миллиардов. Почему часть страны может успешнее выплатить долг, чем вся страна, — я отказываюсь понять. Современное мышление преподносит иногда такие логические загадки. Не видим ли мы серьезных, казалось бы, людей, мечтающих создать острастку Германии из конгломерата маленьких разноплеменных государств Восточной Европы? Вместо ребяческой затеи обезопасить себя от Германии коалицией четырех или пяти мелких новорожденных армий не практичнее ли работать над восстановлением единой России, к которой естественно и добровольно примкнут и эти государства?

Выяснить действительное отношение Польши к украинскому движению нелегко. Там готовят протекторат и мечтают о дальнейшем полном подчинении. Правительство объято ненасытным империалистическим аппетитом, но оно в тисках между русским и домашним большевизмом и располагает армией, разные части которой имеют различные «политические взгляды», а потому вынуждено лавировать и в украинском вопросе. В настоящую минуту (март 1920 года) оно покровительствует Петлюре, с легким сердцем продавшему Польше за это покровительство Восточную Галицию.

Другой могущественный фактор украинского и всех остальных сепаратизмов в России — большевизм. Международные силы зла, его породившие, свили себе гнездо прежде всего в центральной России. Все окраины, желая оградить себя от заразы, тем самым вынуждены отмахиваться от «России». Были периоды, когда русский патриот чистой воды мог со спокойной совестью служить местным правительствам: служа им, он ограждал часть русской земли от большевистского духовного и материального разгрома, с тем чтобы в будущем работать над восстановлением русского единства. Ныне роль большевизма как силы расчленяющей, по-видимому, миновала: его мировой, а не русский характер стал виден даже слепым, и люди скоро перестанут отождествлять слова «большевик» и «русский»; с другой стороны, в советской политике в Москве происходит какое-то перерождение, и оно, искренно или нет, ставит армии национальные объединительные задачи.

Каковы внутренние факторы самостийности? На какую почву ложатся перечисленные внешние воздействия? Кто отзывается на них на месте? Да и существует ли, в конце концов, украинский сепаратизм?

«Мы избраны волей сорокапятимиллионного народа», — утверждает Директория; «мы представители народа», — говорят разные украинские «посланники» и в газетных интервью, и на щедрых банкетах в честь представителей печати. Но мы живем в революционное время, хочется ответить им, а революционные времена — это времена самозванцев. Кто и когда выбрал вас? Разве эти рады, составленные из нескольких сотен киевских рабочих, не получивших ни от кого мандатов и голосовавших по наущению десятка-другого агитаторов, представляют собою волю народа? Иной читатель заподозрит меня в предвзятом отношении к столь демократическому собранию. Пусть за меня говорят представители партии социал-революционеров. В декабре 1919 года они подали в Международное социалистическое бюро меморандум. «Украинский народ, — сказано там, — ни разу определенным образом не выразил своего желания отделиться от Русского государства».[112] 20 ноября 1917 года рада, «избранная не по всеобщему голосованию… высказалась в своем 3-м универсале за федерацию с Россией». Уже через два месяца (22 января 1918 года), после поражения украинских войск большевиками и потери Киева, «остатки рады в 4-м универсале провозгласили полное отделение Украины». В это время «рада была уже совершенно оставлена населением; ее поддерживали только самостийники и те круги, которые желали восстановления своих классовых привилегий при помощи Германской империи». Действия рады вели к «полному подчинению всей Украины Германии. Когда 12 мая 1918 года германский майор разогнал Центральную раду и арестовал украинских министров,[113] ни одна рука не поднялась в Киеве в защиту этого собрания, заслужившего всеобщую непопулярность». Короче и еще определеннее высказывается о самозванстве рады профессор Майяр в своей брошюре, весьма удачно озаглавленной «Ложь украинского сепаратизма».[114] В ней есть глава «Украинская делегация стремится ввести в заблуждение Конференцию мира». Автор цитирует утверждение «делегации» о бесповоротном решении «украинского народа» отделиться от России; затем, поставив вопрос, как, где и когда этот «народ» выразил свое желание, выясняет, что рада 1917 и 1918 годов была не что иное, как «толпа товарищей-самозванцев», не имевших никаких полномочий. Он кончает следующей фразой по адресу «делегации»: «Я сейчас вернулся из Малороссии, где прожил двадцать лет и которую люблю, как вторую родину, и говорю вам в лицо: написав вышеприведенную фразу, вы подло солгали и пытались обмануть Конференцию мира». Оставим «народное представительство» и перейдем к «правительству».

В России теперь повелевает физическая сила. Наберите и вооружите тридцать человек, готовых вам подчиняться, и вы станете владыкой в своем селе, будете объявлять декреты о вырубке леса у соседней деревни и взимать себе подати, покуда не явится более сильная банда; она либо одолеет вас, либо вы присоединитесь к ней. Соберите триста человек, раздобудьте пулемет — и будете до поры до времени владыкой в целой волости. Петлюра собрал не триста, а тридцать тысяч и распоряжается в двух-трех губерниях. Он собрал их благодаря лозунгу о земле; первый успех был обеспечен германцами. «Как только германское владычество прекратилось, — говорит тот же меморандум социал-революционеров, — крестьянские массы и рабочие оставили Директорию Петлюры, несмотря на ее старания превзойти демагогичностью своей программы даже большевиков». Деревня осталась без всякой власти; представители власти гетмана Скоропадского были расстреляны или бежали. Их никто не заменил. «В настоящее время сомнительная власть Директории ни на один сантиметр не переходит за линию штыков» ее армии. Ни о какой созидательной правительственной деятельности не может быть и речи. На Украине хаос. «Настоящие банды разбойников разрушают города в Украине — сегодня под флагом Директории, завтра под флагом большевиков, а не то за личный страх и риск главаря, как, например, банды атамана Григорьева». Банды требуют с деревень продовольствия; крестьяне прячут его, обезоруживают петлюровцев и избивают их; случалось, что новый отряд петлюровцев обстреливал бунтующую деревню артиллерийским огнем. Все приемы петлюровского правительства чисто большевистские. Перед Европой оно старается выказать себя щитом против большевизма, в действительности оно лишь его разновидность. Те же лживые фразы о демократизме, то же презрение к народу на деле. Украинские войска никогда серьезно с Красной Армией не дрались. Недаром кто-то сказал, что у Петлюры голова украинская, а хвост большевистский. Народ обирают немилосердно; взяточничество процветает не хуже, чем у комиссаров. Петлюра окружен несколькими десятками авантюристов из тех, что в годы революции выплывают на поверхность мутной воды. Тут много обученных в Австрии украинскому языку; так как никто другой его в Украине не знает, то им, в случае успеха самостийности, обеспечена широкая карьера: приятнее быть губернатором, чем вновь стать грузовщиком или писарем; отсюда понятно, какие они «убежденные сепаратисты».

«Из всех видов шовинизма самый дикий (преследование языка) проявился в то короткое время, когда эти сепаратисты были у власти». Надо различать три языка: русский, малороссийский и псевдоязык украинский.

«Русские газеты были закрыты; русский шрифт воспрещен; в тех немногих отраслях управления, где служба могла быть удовлетворительно выполняема самими украинцами, как-то: на железных дорогах, на почте и телеграфе — русский язык был упразднен»; из школы он был изгнан. Так обращались с языком, понятным всякому малороссу, с языком, которому обучался каждый мальчик-малоросс, на котором печатались почти все газеты, заключалась всякая крупная сделка и на котором говорила, даже в семье, вся интеллигенция, безразлично, малороссийского или иного происхождения.

Мы видели выше (с. 63–66), под какими влияниями из древнерусского языка стало выделяться малороссийское наречие. Оно существует четыре-пять веков. Наука считала его наречием;[115] языком его признавали лишь украинофилы. Но 20 февраля 1906 года отделение русского языка и словесности Императорской Академии наук признало малороссийское наречие языком. Постановление это прошло большинством одного голоса (кажется, из пяти). Одни считают, что постановление вызвано соображениями научными (но есть ученые, как академик Соболевский, которые его резко оспаривают); другие думают, что в этом решении, принятом в дни генеральной репетиции русской революции, невольно отразился политический протест против некультурного отношения центрального правительства к правам местных говоров. Во всяком случае, на решении стоит печать академии: на него апеллировать некуда, и для времени после 1906 года надо говорить — «язык». С бытовой точки зрения никто, однако, не сможет отрицать, что язык этот имеет все свойства наречия: на нем говорит только простонародье, литература его носит отпечаток того, что в Италии называют letteratura dialettale; она ограничивается бытовыми драмами и комедиями, народными сказками и поэзией на темы местной простонародной жизни. Малороссийское наречие в литературный и научный язык пока не развилось. Вероятно, в этом сыграли некоторую роль стеснения, чинившиеся правительством за последние полвека. Главная причина, конечно, не в том. Каждое наречие может доразвиться до самостоятельного языка, но для этого требуется гений, подобный Данте, или века самостоятельной культуры. Пока по-малороссийски писал только один человек, который может быть назван поэтом, — Шевченко; как бы люб он ни был местному населению, по международному критерию он может быть отнесен лишь к третьеразрядным поэтам.[116] Культуры самостоятельной в Малороссии не было: ее культура нераздельно слита была сто лет с польской и двести пятьдесят — с общерусской. Из общерусской культуры Украина черпала и в нее же влагала свои лучшие дары: самый великий малоросс Гоголь писал по-русски. Не может гениальный писатель искусственно сузить себя до мелких горизонтов, как не может большой музыкант добровольно стеснить свое творчество несовершенством инструмента.[117] Малороссийское наречие, естественно, уступило первенство русскому языку, ибо всякий провинциализм обречен стушевываться перед интересами всего государства и целого народа. Язык или наречие, но во всяком случае, малороссийская речь достойна того, чтобы местное правительство относилось к ней хотя бы с не меньшим уважением, чем к ней относилась имперская власть. Но что же оказалось на деле?

Демократическая Центральная рада, работающая будто бы в целях национального возрождения, не постеснялась пойти в своем отношении к малорусскому языку по стопам австрийского правительства.

На малороссийском языке нельзя выразить современных понятий культурной жизни, он к тому же слишком близок к русскому. И вот во Львове, подготовляя украинский сепаратизм, австрийская власть задалась целью создать на основе малороссийского наречия новый искусственный «украинский» язык: этот язык прежде всего должен был возможно более отличаться от русского. Для этой цели: а) из русской азбуки были выкинуты три и добавлены к ней две буквы; б) были выдуманы карикатурные слова, вместо того чтобы заимствовать готовые из русского языка; в) было включено как можно больше иностранных слов — польских, немецких и проч. Получился тяжелый, нудный язык (если можно назвать языком такой искусственный продукт, относительно слов и форм которого не могут договориться сами фабрикующие его). Центральная рада пожелала навязать его малороссу и мучила им крестьянские детские головы в школах. Так, за последний год или два вместо исконного русского слова «стража» стали говорить на Украине «вахта»… «Die Wacht am… Dnieper»? И вся эта разрушительная работа над родным языком производится во имя «национального возрождения». Народ протестует против этого воляпюка и никогда его не примет, разве что люди будут принуждаемы к тому с детских лет деспотическим правительством.

Внешняя политика правительства рады выразилась в том, что оно (по малонарядному выражению меморандума социал-революционеров) было «лакеем германской реакции»; сепаратисты выразили барону Мумму готовность «отказаться от своей социальной программы, лишь бы получить согласие Германии на их пребывание у власти». Такое же отсутствие достоинства проявило правительство рады по отношению к французам: «В декларации, представленной французскому командующему в Одессе весной 1919 года за подписью Петлюры и Директории, это учреждение согласилось передать в руки французского генерала контроль над внутренней и внешней политикой Украины, заведование финансами, путями сообщения и вообще всеми отраслями управления и экономической жизни страны». Их политика «не что иное, как беспрерывная измена интересам широких масс населения». Само собой, что в обращениях к Конференции мира они являлись в личине ретивых защитников всей фразеологии современного демократического катехизиса.

«Каков же социальный фундамент сепаратизма и на какой класс опирается ныне Директория? — спрашивает тот же меморандум социал-революционеров и отвечает: — Прежде всего, она опирается не на рабочего. Ибо рабочий класс населения на Украине почти сплошь русский и является решительным противником украинского сепаратизма. Сепаратисты принуждены были признать, что в городских управлениях они могли добиться только меньшинства и что в больших промышленных центрах они составляют лишь ничтожное меньшинство… Они ссылаются на крестьянство. Крестьянство на Украине и крестьянство в остальной России объединено исторической общностью интересов, экономической связью, тождеством цивилизации и единством религии». В некоторые моменты крестьяне «присоединялись к сепаратистам, но только в силу того, что последние скрывали свой воинствующий национализм под маской требований земельной реформы совместно со всей русской демократией. Как только суть их национализма вполне обнажилась, крестьянство от них отвернулось и сепаратисты потеряли все свое влияние». Если теперь, после революции, среди крестьян Полтавской губернии слышатся враждебные отзывы о великороссах, то это лишь потому, что они, местные помещики и крестьяне, желают сохранить захваченные у них земли; пропаганда уверяет их, что, если восстановится единая Россия, помещики вернутся.

«Мысль создания независимого украинского государства исповедует только меньшинство прирожденного населения Украины. Ядро этой группы состоит из горсти интеллигентов, мелких торговцев, промышленников и чиновников, для которых перспектива превращения Украины в независимое государство сопряжена с выгодами власти, даже если оно будет основано ценой националистической диктатуры привилегированных классов».

Итак, мнение социал-революционеров вполне совпадает с высказанным нами на первых страницах. Украинского сепаратизма как народного движения не существует, есть только работа политической партии из среды интеллигенции и преимущественно полуинтеллигенции; работа эта, большей частью своекорыстная, крайне обострилась под влиянием нездоровой революционной атмосферы и воздействием Австро-Германии и… сюзников.

Существование так называемой украинской армии и наличие в распоряжении украинофилов больших денежных средств не противоречат этому выводу.

Украинские части пополняются добровольцами; хорошее содержание (300 рублей в месяц, 5 рублей суточных в походе и 20 в бою) составляет немалую приманку. Попытки произвести мобилизацию ни к чему не привели. В 1919 году был приказ Петлюры, говоривший, что украинские офицеры ненадежны, ибо почти поголовно стоят за объединение с Россией, и что необходимы офицеры-немцы. Называть такую армию национальной вряд ли логично. В смысле организации она тоже мало похожа на армию; некоторые части правильнее называть бандами; грабеж, избиение евреев вошли в обычай.[118] Наличная численность ее много ниже той, о которой сообщается из украинофильских источников. К середине июля 1919 года в армии состояло не более 12 000 штыков приблизительно при 130 орудиях. В том же июле она была усилена частями галицкой армии, перешедшими через бывшую австрийскую границу в числе 25 000 штыков. Это лучшие части украинцев: они сформированы по мобилизации для борьбы с поляками и состоят из прежних солдат австрийской армии; большинство офицеров, в особенности в штабах, австрийцы и немцы. Как известно, эти части (без офицеров австро-германских) перешли на сторону генерала Деникина. Украинофилы ссылаются на банды Махно как на проявление украинского патриотизма. Но это мистификация. Что Махно получал деньги и от петлюровцев, и от большевиков, чтобы буйствовать в тылу Деникина, это вполне вероятно; но появление его шаек вызвано не националистическими побуждениями — оно порождено страданием, войной, разорением, безработицей, голодом и развалом государства. Теперешний лозунг махновцев — «Власть царю, земля народу». Это звучит не по-украински, а уж совсем по-всероссийски.

При Скоропадском был накоплен фонд от вывоза в Германию части тех 60 миллионов пудов хлеба, которые надлежало вывезти согласно Брест-Литовскому договору. Этот фонд положил начало богатству петлюровцев. В 1919 году Директория приказала населению сдать деньги царского времени, имевшие еще ценность за границей, в обмен на новые, ничего не стоящие украинские деньги; сверх того, оно реквизировало в магазинах драгоценные камни. Все это было обменено на иностранную валюту. Вырученные суммы расходуются на армию и на заграничную пропаганду: на печать и «дипломатическое представительство». В начале текущего года суммы, переведенные в Вену, иссякли, и число статей, появляющихся за границей в интересах «угнетенного украинского народа», сильно сократилось.

К этой характеристике современного положения на Украине следует добавить, что мысль о сепаратизме — явление совершенно новое, привнесенное нашими врагами. Деятели украинского литературного движения прошлого века протестовали против стеснений, чинившихся правительством свободному развитию малороссийской литературы, но о политическом сепаратизме никогда и не помышляли. Не думали о нем ни общество «Св. Кирилла и Мефодия» (1846 год), ни отдельные украинские деятели, как, например, историк Костомаров (1817–1885) или политический эмигрант Драгоманов. Драгоманов был сторонник децентрализации всероссийской государственной машины и создания областных автономий, но мыслил о будущей Украине не иначе как о части единой России. Не говорил о сепаратизме до войны даже г-н Грушевский; это признают брошюры самих украинофильских агитаторов. Таким образом, даже в той среде, которая чувствовала на себе, подобно всей русской интеллигенции, давление правительства, мысль о сепаратизме не зарождалась. Как ни печальны ошибки старого режима по отношению к литературному украинскому движению, но правда та, что все стеснения касались только ничтожной по численности группы людей, народ же об этих стеснениях и не подозревал. Фразы о «гнете над украинским народом» годны только для митингов; серьезный и добросовестный человек их не произнесет и признает, что ни малейших признаков сепаратистских стремлении в крестьянской среде на Украине никогда не бывало.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.