По новым стогнам старого града

По новым стогнам старого града

Могучий рост Москвы, ее «шаги саженьи» в будущее, широта размаха и масштаб новой планировки всего полнее и нагляднее проявляются за пределами старого центра и даже вдалеке от него, там, где архитекторы вышли на просторы прежнего Подмосковья. Именно тут открылось достойное поприще для осуществления обращенных вперед архитектурных замыслов…

Вольная разбивка улиц и площадей в ряде новых столичных районов где-то уже привела к созданию кварталов и отдельных градообразующих узлов, воплощающих современные эстетические каноны, совмещенные с чисто бытовыми удобствами…

Если полтораста лет назад писатель Загоскин возил гостей на Воробьевы горы и Большую Калужскую улицу, дабы похвастать родным городом, то, я думаю, и сейчас можно смело приглашать приезжих побывать на Ленинских горах и Юго-Западе столицы: пусть полюбуются разбитым за университетом роскошным парком, его аллеями, переходящими в застроенные стильными современными домами бульвары, подивятся обилию зелени, панораме долины Сетуни, общие контуры которой уже проступили из нестройностей незавершенного строительства. Здесь можно найти не одну точку, откуда открывается незагороженный городской пейзаж. Здесь наши архитекторы следовали одной из драгоценных традиций своих предшественников – русских градостроителей прошлого, заботившихся о том, где ставить здание, не меньше, чем о его очертаниях, всегда обеспечивающих незагороженность перспективы. В этом районе Юго-Запада умело использован рельеф, неровности которого придают прелесть таким трассам, как Мосфильмовская улица или Воробьевское шоссе.

В застраиваемых районах Юго-Запада, как нигде больше, постигаешь значение живой зелени, великого союзника архитектора: строгость силуэтов и линий современных зданий резко спорит с прихотливостью очертаний древесных стволов и вершин, с округлыми формами куп зелени, и в этом контрасте глазу открывается интересное сочетание противоположностей.

Теперь на смену типовым пятиэтажным корпусам, характерным для строительства конца 1950-х – начала 1960-х годов, приходят все больше дома многоэтажные, представляющие счастливый отход от уныло плоскостных фасадов, придававших однообразный вид новостройкам тех лет. Я имею в виду дома со сложным многоугольником в плане, с лоджиями и выступами, выгодно оттеняющими игру света и тени на стенах. Их уже немало возведено и в центральных районах города. Но здесь им тесно, они не вписываются в окружающую застройку, да и неоткуда посмотреть на них. Иное дело, когда такие дома разбросаны группами по два и по три на просторных газонах, обрамлены купами и боскетами деревьев. И когда едешь мимо них по плавным закруглениям улицы-дороги, невольно думаешь, что тут добились «соединения сельских красот… с городским великолепием, смягченного живыми их приятностями и круглою чертой холодного прямоугольника архитектуры», о котором двести лет назад писал выдающийся русский архитектор Николай Львов.

Именно об этом думалось мне как-то, пока я разыскивал в районе Бескудникова нужный мне магазин «Свет», да еще о том, как несравнимы условия жизни здесь, среди зелени, с незагороженным солнцем, обилием воздуха и открытым кругозором, с проживанием в старых московских кварталах, на улицах с примыкающими друг к другу дореволюционными доходными домами, в каменных колодцах дворов со скупыми отсветами дня в окнах…

Тому, кто ездит по линии метро от «Киевской» до «Молодежной», легко убедиться в значительном качественном сдвиге застройки, произошедшем на наших глазах за последние несколько лет: стоит только в районе станций «Пионерская» или «Кунцевская» посмотреть на обе стороны трассы. Если по левую, в ранее застроенном Мазилове, тянутся порядки плоских одинаковых домов, составляющих вместе аморфную однотонную массу, то от дороги в направлении реки поднялись стройные и внушительные силуэты выгодно от них отличающихся недавно выстроенных «башен» в окружении отчасти сохраненных старых деревьев прежних подмосковных рощ.

Говоря о характере застройки новых районов, никак не обойдешься без упоминания Можайского шоссе, связывающего новые кварталы с городом и переходящего в Кутузовский проспект у Поклонной горы, подступы к которой еще можно назвать лесистыми: тут рощи, посадки, яблоневые сады, целый радующий глаз массив зелени…

Самый въезд в город по широкой магистрали, обрамленной полосами газонов и декоративных кустов, за которыми высятся образующие сужающийся к городу раструб симметрично расположенные стены огромных жилых домов, производит внушительное впечатление. Эти масштабы как бы предваряют дальнейшее: не ошеломляя, они говорят о величине и значении раскинувшегося за въездом города. О славе воздвигавшего его народа напоминает Триумфальная арка. Едва ли можно было во всей Москве найти более удачное место для этого полуторастолетнего памятника, чем здесь, в голове проспекта, поблизости от «Бородинской панорамы». Классические скульптуры арки и ордерные украшения отлично смотрятся на фоне громад этажей, отодвинутых настолько, что воспринимаются они как суровая и лаконичная рама памятнику доблести русских воинов.

Потоки машин обтекают памятник с двух сторон и мчатся дальше по проспекту, распланированному свободно, широко, так что тут исключены скопления и задержки транспорта. С двух сторон – многоэтажные протяженные дома, принадлежащие одному времени, но сильно отличающиеся друг от друга по замыслу и исполнению. Можно говорить об эклектичности проносящихся мимо фасадов, о перегруженности некоторых домов украшениями, о том, что строившие их архитекторы эпигонски шли по стопам своих непосредственных предшественников, застраивавших Москву в первом десятилетии века… Можно найти и другие основания для критики, но нельзя не признать, что Кутузовский проспект своими пропорциями и общим видом отвечает представлению о въездной магистрали города мирового значения. Перед глазами – трасса одной из главных столиц мира; в этом не усомнишься, окинув взглядом величественную перспективу с царственно плавным изгибом ее, украшенную классическим монументом – несомненным художественным шедевром! – в начале и завершающуюся среди лаконически решенных открытых пространств, у подножия гостиницы «Украина», перекликающейся затейливостью башен и шпилей с плоскостным силуэтом здания СЭВ на противоположном берегу реки.

Оно запоминается, это выдвинутое к воде, вознесшее к облакам плавный ритм своих линий здание, удивительно легко вписавшееся в панораму высокого берега Москвы-реки. И Сухарева башня находилась на Садовом кольце (на месте нынешней Колхозной площади), сооружена по инициативе Петра I архитектором М.И. Чоглоковым в 1692 – 1695 годах.

Хотя вокруг городская застройка – старая и новая – и стоит неподалеку церковь с шатровой колокольней, нет впечатления, что все вокруг этим зданием умалено и придавлено, а, наоборот, кажется, будто оно – объединяющий элемент ансамбля. Это определяется тем, что архитекторы не только нашли самое выигрышное место на прибрежном склоне, но и расположили у подножия здания одну над другой несколько просторных террас и площадок, охваченных спиралью пологого въезда. Здание СЭВ, – бесспорно, одно из архитектурных достопримечательностей Москвы – лишний раз подтверждает, что подобные огромные сооружения украшают городскую панораму, если им обеспечен достаточный простор.

Сделаю небольшое отступление в прошлое.

…Большинству москвичей памятен дом на улице Чайковского (Новинском бульваре), второй от проспекта Калинина со стороны реки, привлекающий внимание красивой колоннадой и огромными полуциркульными окнами дворцового облика в верхнем, пятом, этаже главного здания, с двумя крыльями пониже, ограничивающими порядочный парадный двор. Но вероятно, мало кто знает, что этот дом выстроил для себя, по своим рисункам, с помощью архитектора Александра Ивановича Таманяна, дилетант художник и архитектор С. А. Щербатов. И тем не менее мэтры-современники – Серов, Суриков, Врубель и другие – не признавали в нем коллегу, собрата-художника, а относились к нему как к знатному и богатому бездельнику, балующемуся от сытости искусством, что, естественно, обижало князя.

Уже в эмиграции Щербатов издал книжицу воспоминаний, посвятив более половины ее описанию постройки и отделки дома «под Новинским» – любимого детища, не послужившего, однако, признанию его таланта. Скажем мимоходом, что дом, безусловно, хорош, вознесенный парадный этаж производит эффектное впечатление, но нет на нем печати самобытного таланта зодчего.

Сухарева башня находилась на Садовом кольце (на месте нынешней Колхозной площади), сооружена по инициативе Петра I архитектором М.И. Чоглоковым в 1692 – 1695 годах

Сиятельный владелец не забыл ни одной мелочи убранства, росписи и отделки всех комнат своих роскошных апартаментов, господствовавших над этажами, сдаваемыми жильцам внаем и обеспечивавшими ему «жизнь в искусстве». Особенно элегических страниц заслужил вид из тыловых окон дома, обращенных к Москве-реке. Расстилались перед ними луга и хлебные поля, виднелись за деревьями деревенские крыши, колокольни сельских церквей над голубеющими плесами реки… Будь князь сейчас у своих окон, ему пришлось бы любоваться зданием СЭВ…

Я об этом вспомнил, потому что вижу тут подтверждение своим наблюдениям: масштабные современные архитектурные сооружения не умещаются в рамках застройки старых городов. Зато там, где архитекторы не связаны традиционной планировкой, вольны ставить свои детища не где можно, а где нужно, возникают такие интересные и значительные здания, как СЭВ.

Прошло не более двух-трех десятилетий с тех пор, как в Москве не стало нескольких «трущобных» кварталов – в Дорогомилове, у Ваганьковского кладбища, на Масловке, в других районах, – и мало кто ныне, оказавшись на Кутузовском проспекте или на новых улицах за Пресненской заставой, может представить себе их прежние убожество и уродливость. Если и вспомнит старожил какие-нибудь Луговые переулки, тупики и задворки вдоль стены Армянского кладбища, то об их исчезновении никогда не пожалеет: убрано и уничтожено безобразное, говорящее о грязи и нужде, о серых буднях. Вставшая ныне на месте снесенных лачуг и слепых извозчичьих домишек застройка – иногда всего лишь первый шаг к дальнейшему благоустройству, наспех воздвигнутая, она призвана удовлетворить неотложные нужды в жилье; а иногда – это капитальные, продуманно расставленные и распланированные дома, предназначенные служить многим поколениям москвичей. Наши потомки будут когда-нибудь по виду застроенных нами улиц судить об уровне нашего благосостояния и вкусах, о культурных сдвигах и эволюции идеологии, как мы сейчас оцениваем отразившиеся в застройке послепожарной Москвы тогдашний подъем народного духа и социальные перемены, видим торжество частного предпринимательства, воплощенное в архитектурном наследии конца XIX века, отмечаем периоды расцвета и упадка искусства зодчих. Вид старых кварталов с восходящей к далеким векам застройкой расскажет будущим поколениям, как распоряжались мы наследием прошлого.

В старинных городах редко приходится строить на пустырях или на местах бывших трущоб. Тут чаще всего потребности городского современного уклада вступают в конфликт с тем, что объединяется в общую категорию памятников истории и культуры: на путях развития города оказываются оставленные предшественниками выразительные, нередко уникальные следы деятельности, встает память о замечательных людях прошлого, важных событиях.

Там, где вдумчиво решены проблемы взаимоотношений нового со старым и основной для исторических городов (а какой живой развивающийся город можно не считать историческим?) вопрос мирного сосуществования традиций с прогрессом, бывает особенно интересно и поучительно, всматриваясь в облик улицы, восстанавливать по ее чертам вехи нашей истории. В Москве одним из удачнейших примеров разрешения противоречий между нуждами времени и ценным историческим наследием я считаю новую трассу – всем полюбившийся Комсомольский проспект. В его пейзаже отразилось искусство градостроителей, создавших современную крупную транспортную артерию и одновременно сохранивших значительные вкрапления старой застройки.

…Яркое живописное пятно, напоминающее по цветовой гамме новгородские иконы: охра с зеленью на слоновой кости. И поблескивание золота. Живо, нарядно, весело – словно картинка к сказке Пушкина или декорации к опере Римского-Корсакова. Эта простоявшая здесь около трех столетий церковь Николы в Хамовниках, некогда воздвигнутая иждивением прихожан, благополучных ремесленников «хамовников» – ткачей, сделалась украшением улицы. Проходя мимо, невольно представляешь себе прежние здешние редко разбросанные дворы, окруженные огородами и садами, и их беспокойных хозяев – ткачей Хамовнической слободы, как раз в годы сооружения этой церкви тревоживших вместе с прочим московским рабочим людом и заречными стрельцами покой «тишайшего» бунтами, как бы предвещавшими скорую грозу восстания на Волге. Царь укрывался от шума и угроз в своем Коломенском, но и туда приходили слобожане с дерзкими требованиями, заставляли выходить к ним и в лицо пеняли царю на несправедливые порядки и разорение после выпуска новых медных денег. Недаром Алексей Михайлович вербовал иноземный полк с офицерами-иностранцами! Не доверял он ни стрельцам, ни вероломным боярам, хоть и сломленным Грозным, но не примирившимся с утратой прежнего своего значения.

Московский мелкий люд бунтовал и ставил церкви, где его с амвонов увещевали терпеть и быть покорным царю… Впрочем, не всегда: именно в те годы восстал против скверны порядков, проклиная всех светских и духовных властителей, духовник царя и настоятель придворного Казанского собора знаменитый протопоп Аввакум. Да и самого патриарха, самовластного строптивца Никона царю пришлось-таки заточить в дальнем монастыре…

Преемники «тишайшего» не пренебрегли его примером: последовательно умножали воинскую свою силу и, учреждая полк за полком, вверяли их орде нахлынувших иноземных наемников – порой дельных солдат, чаще – алчных авантюристов.

Но продолжим прогулку. Когда минуешь церковь, по обе стороны проспекта открываются здания, как раз рассказывающие о первейшей заботе российских самодержцев: справа тянутся длинные фасады занимающих целый квартал Хамовнических казарм, с колоннами, портиками и монументальными воротами – всеми признаками строительства на века.

На противоположной стороне проспекта – кавалерийские конюшни с манежем и обширным плацем – память о тяжком для россиян николаевском времени… Как раз здесь мог стать молодой Толстой свидетелем сцены, описанной им в рассказе «После бала». Замерший строй солдат, глухая дробь барабанов и медленное шествие истязуемого, ведомого и поддерживаемого товарищами. Самодовольный румяный генерал, следящий, чтобы вели счет ударам, беспощадные шпицрутены и рубцы на оголенной спине… Какая страшная картина! И какая будничная во времена, когда здесь муштровали царских солдат, а возле ворот стояли часовые – в киверах, с лядункой и тесаком на перевязи – и вытягивались перед плюмажем и эполетами обер– и штаб-офицеров, проносившихся мимо в легких дрожках…

Неподалеку от конюшен сохранился старинный, имеющий интересную историю дом, сильно переделанный за свой почти трехсотлетний век. В петровские времена он принадлежал Ивану Тамесу, выходцу из Голландии, основавшему в Хамовниках одну из первых фабрик, выделывавших тонкое льняное полотно. С родины его вывез Петр, хлопотавший о насаждении российской промышленности. В исходе XVIII века дом перешел в казну и был отведен под резиденцию венценосного шефа (Шефский дом) расквартированного в казармах полка, изредка наезжавшего из Петербурга. Использовался дом и под офицерское собрание. Известно, что в Шефском доме у полковника А. Н. Муравьева собирались декабристы. Ныне в нем разместилось правление Союза писателей России.

Это все, однако, попутно. Приводит на Комсомольский проспект желание походить по его светлым и просторным магазинам, быть может, посидеть в одном из приглянувшихся кафе. Мчась по нему на машине, радуешься простору и бегло оглядываешь проносящееся мимо: века и здания.

Хитров рынок находился между нынешними Яузским бульваром и улицей Солянкой, известен своими ночлежными домами, в которых обитали представители московского «дна»

Дома, которыми начали обстраивать Комсомольский проспект, – дети своего времени и не все отвечают нашим изменившимся эстетическим представлениям, но стоят они достаточно просторно, чтобы можно было поставить между ними более современные. Кое-где прежняя застройка уже оживлена ими.

Но, как бы ни застраивали в будущем проспект, он не утратит своего сложившегося лица. От многих других новых магистралей столицы его отличает обилие воздуха и света: на Комсомольском проспекте легко дышится, и, когда выйдешь из павильона метро, непременно с удовольствием вдохнешь полной грудью и оглянешься – кругом светло, просторно…

Современный горожанин, подчас сам того не сознавая, ищет незагороженных пространств, он хочет проникнуть взглядом подальше, чтобы было над головой побольше неба и не томило чувство – тоже подсознательное – замкнутости в теснящих со всех сторон неразмыкающихся стенах. Мы все находим этому подтверждение после того, как снос нескольких домов по проезду Серова расширил площадь Дзержинского.

При всем разнобое высящейся по ее периметру застройки – тут и «делового» пошиба здание бывшего Страхового общества с пристроенным к нему впритык корпусом во вкусе тридцатых, пятно майолик на торце Политехнического музея – словом, вопиющее разностилье, – при всем этом раздвинувшиеся горизонты и открывшийся простор создают впечатление единства, цельности разнообразно оформленной площади. Она особенно выигрышно открывается пешеходам, выходящим на нее из-под горы, по проспекту Маркса: под куполом неба панорама с зеленью и далеко отступившими домами воспринимается как опушка леса за полями.

Порадовала москвичей недавняя реконструкция площади у Никитских ворот. Им словно подарили, открыв для обозрения, новый памятник архитектуры выдающегося значения. До того загороженный рядовой застройкой, храм Большого Вознесения, теперь видный издалека, невольно привлекает соразмерностью пропорций и лаконичностью линий: все просто и строго в этом отличном образчике классического стиля. Строитель его – несомненно, первоклассный архитектор – не мог бы пожелать лучшего обрамления: обсаженный березами газон, куда сводят ступени широкой каменной лестницы и раздвинувшиеся нейтральным фоном фасады невысоких окружающих домов.

Напротив, через улицу и отступя от нее, за зеленой лужайкой показался загороженный прежде куполишко одноглавой церквушки, очень ветхой, наполовину вросшей в землю, облепленной позднейшими пристройками и с остатками колокольни подле нее. До реконструкции прохожие не могли и заподозрить о ее существовании. Между тем церковка Федора Студита стоит тут без малого четыреста лет и считается ценнейшим памятником архитектуры Москвы!

Начав с прогулки по «новым стогнам» Москвы, я не заметил, как очутился в ее старом центре, куда меня привели современные магистрали и реконструированные площади… Но где бы я ни был, неизменным сохранялось ощущение, что находишься ты в привычной обстановке: я всюду видел свое, понятное – и в памятнике прошлого, и в улице, рассказавшей об исторических событиях, и месте, воскрешающем отрадные и тяжелые переживания народа, и в размахе современных архитектурных планов, в исконной тяге к слиянию архитектуры с живой природой, в умении ждать и устремленно подготавливать рамки жизни будущих поколений… Я отыскивал присущие только нашей древней столице черты. Нет разницы – на Мосфильмовской ли ты улице или у Никитских ворот, если то, что открывается взору, идет к сердцу и говорит об одном: ты в Москве, в городе, воплощавшем во все века лучшие чаяния, самые окрыленные мечты народа…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.