Как были избраны депутаты в Генеральные штаты

Как были избраны депутаты в Генеральные штаты

Прочитано на XXII общем собрании Общества современной истории 20 июня 1912 г.

В настоящее время, когда так остро встал вопрос о реформе избирательной системы, я бы хотел поговорить с вами о старейшем из наших положений о выборах — о постановлении от 24 января 1789 г., которому Конституанта обязана своими полномочиями. Это, как ни удивительно, совсем новая тема: не то чтобы текст этого знаменитого закона не издавался, а об исполнении его ничего не рассказывали и результаты не анализировались самым тщательным образом; но никто не задавался вопросом, чего он стоил сам по себе, каков был его смысл и шансы на успех.

Без сомнения этот вопрос заслуживает изучения, и вы убедитесь в этом, ибо первый из наших выборных опытов был, возможно, самым смелым и самым показательным из всех. Я попытаюсь дать вам о нем представление, сделав краткий обзор этого положения и приведя несколько примеров из выборов третьего сословия в Бретани.

95

Чтобы верно понять смысл этого постановления, надо вспомнить о двух концепциях народного права, таких различных, из которых выбирало тогда королевское правительство: старые французские свободы Генеральных штатов и новая, английская свобода общин и парламента.

Французская концепция позитивна, реалистична и органична. Здесь король обращается именно к целой нации в том виде, в каком она на данный момент сложилась и организовалась — со своими кадрами, с разнообразными иерархиями, с естественными подразделениями, с нынешними руководителями, какова бы ни была природа или источники их власти; тут и раса, и избирательный голос, и церковь, и государственные налоги, одним словом, все социальные силы, взятые реально, в деле, как они есть. Говорить о выборах здесь было бы бессмыслицей: речь идет только о созыве. Парламент выбирают, Штаты созывают.

Демократия и свобода «вообще» — не принимаются в расчет. Говорят «свободы», как говорят «народы»; они были разных масштабов и разной природы, у каждой своя история и свои права, столь же многочисленные и разнообразные, как и те корпорации, чьей собственностью они были.

Напротив, естественно, что эта целиком организованная нация ведет себя иначе, нежели неорганическая масса голосующих. Король признает за ней активную, положительную роль, какую наши демократии и не думали отводить массам избирателей. Она способна проявить инициативу, сама составляет свои наказы, назначает, если это нужно, своих глашатаев и следит за каждым их шагом: наказ избирателей здесь обязателен к исполнению. Здесь не знают, что такое представители с общими

96

полномочиями, что такое профессиональный политический состав, обязанный быть посредником между королем и нацией. Взаимоотношения одного с другим прямые, нация говорит сама за себя, без толмача-парламентария; и с этой стороны старое народное право далеко превосходит наши нынешние демократии.

Совсем иной является английская парламентская концепция народа, состоящего из избирателей: здесь власть обращается к индивидуальному существу, то есть к определенно выраженному и актуальному сознанию каждого, оставляя без внимания среду, обстановку, реальные обязанности и потребности, — по крайней мере, все это сохраняет от своей ценности и своего веса лишь то, что каждый знает или просто хочет сохранить, — то есть весьма немного. Отсюда необходимость выборов, голосования, единственного обстоятельства и единственного действия, которые позволяют этому новому абстрактному, нереальному существу — гражданину — утвердить свое существование. Отсюда необходимость специальной почвы — политики, которая позволит ему выделиться, специального органа — парламента, который был бы хранителем его мыслей и его полномочий; наконец, необходимость догмы — свободы, которая узаконивает превосходство гражданина над реальным существом, над конкретным человеком, связанным путами реальной жизни.

Но эта пыль политических атомов самим фактом их освобождения не могла бы справиться с активной, позитивной ролью организованного народа. Толпа избирателей не способна более к инициативе; самое большее, на что она годится, — одобрение; она может выбирать из двух-трех программ, из двух-трех кандидатов, она уже ничего не может

97

ни составлять, ни назначать. Нужно, чтобы профессиональные политики предоставили ей для этого формулы и людей. Такова роль партий, роль, конечно, официозная, но необходимая при таком режиме: без нее, без этого «сверхзаконного» средства, суверен остался бы свободным, но немым.

Короче говоря, французская свобода уделяет самое большое место народной самостоятельности, поскольку признает за ней активную, положительную, прямую роль, но при условии игнорирования отдельной личности и обращения лишь к организациям; английская свобода изолирует и освобождает отдельную личность, но оставляет ей лишь пассивную и отрицательную роль и к тому же ограничивается организацией партии. Первая признает правовой авторитет корпораций, вторая подменяет фактическую дисциплину партиями.

Надо было выбирать. Неккер не выбрал, а предпочел сохранить и то и другое: французскую свободу, которая осуждает любую кампанию, связанную с общественным мнением как крамолу, и английскую, которая отбрасывает любой социальный догматизм как помеху. Отсюда странный характер этого выборного эксперимента, не имеющего, возможно, аналогов в истории демократии.

Во-первых, речь идет, конечно, о выборах по-английски: обширное, почти всеобщее избирательное право: все внесенные в податной список имеют голос. Затем, конечно, социальная агитация, выбор политических представителей, намеченных для данных условий, согласно новому способу выборов, позволяющему устранить факторы влияния и известности, которые Штаты по старинке поставили бы на первый план, — такие, например, как городские цеха: это постановление лишает их ка-

98

кой бы то ни было возможности влиять на ход событий, призывая на городскую ассамблею различные категории жителей, на окружную — деревни, которым там даже покровительствуют, поскольку они делегируют туда горожан со стороны. Впрочем, воскрешение бальяжей, с просроченной юрисдикцией, указывает на то же намерение, как позже — создание департаментов, нового подразделения, и служит той же цели: устранить влиятельных лиц в административной или профессиональной сфере, расчистить место для нового, специального персонала, отобранного по политическим соображениям, вырыть пропасть между политической и реальной жизнью нации.

Это была позиция, которую можно было защищать, хотя и не без риска, поскольку не было к этому никакой подготовки; но, по крайней мере, нужно было на этом остановиться, подкрепить свободу личности партийной дисциплиной, поставлять во что бы то ни стало этой раздробленной толпе готовые кадры, формулы, людей. Это то, чего требовал Малуэ, самый умный из политиков английской школы.

Но Неккер отказал: он хотел, чтобы с этим корпусом избирателей «английского типа» (то есть с двумя миллионами крестьян и ремесленников) обходились, как со Штатами «французского типа» (то есть как с несколькими сотнями нотаблей и должностных лиц, сведущих во всех делах), и чтобы для них сохранили все права и исключительные преимущества прямого суверенитета.

И вот совершилось неслыханное: выборы без кандидатов, без изложения убеждений, без того открытого столкновения людей и идей, которое позволяет сформироваться общественному мнению

99

наших демократий. Никто не «представляется», не выносит заблаговременно свои качества и принципы на рассмотрение публике, как продавец свой товар, чтобы дать возможность составить о нем суждение. И это не шокирует, напротив: такого кандидата обозвали бы интриганом, а такую партию — шайкой.

Даже лучше: именно самих избирателей король просит составлять эти наказы, назначать тех людей, в праве предлагать которых избирателям он себе отказывал; он созывает их ради этого маленькими коллегиями от 100 до 200 голосующих, максимум — приходами, корпорациями, городами, — которые передают свои полномочия и волю другим, а те третьим; и на каждом этапе надо составлять наказ, избирать депутатов и делать сначала всю эту невозможную работу. Но ведь подразумевается, что народ обладает всеми необходимыми знаниями, как и правами. Власть заботится лишь о том, как бы защитить его свободу, но никогда — о том, чтобы укрепить его силы; и ради забавы воздвигает все больше и больше препятствий и все больше запутывает этого несчастного беззащитного суверена, не имеющего ни руководителя, ни советника, сбившегося с пути в результате своего освобождения.

Отсюда общее голосование, более предпочтительное, чем индивидуальное: первое подвластно всем движениям толпы, второе еще допускает минимум размышления и независимости; отсюда многоступенчатые выборы (от двух до пяти ступеней). Отсюда сложность некоторых видов голосования, когда надо указать не одного или двух депутатов, а 10, 20, 50: ассамблее города Ренна надо дать 16 голосов, Бреста — 30, Нанта — 50, ассамблее

100

нантского бальяжа — 25, Ренна — 200: это так называемое «сокращение»: вся ассамблея бальяжа, в которой более 200 человек, должна «сократиться» до этого числа; конечно, она тогда разделяется и голосует по фракциям, но списки все еще очень длинные, от 25 до 50 имен. И эффект удивителен: вообразите несколько сотен набившихся в какую-нибудь церковь незнакомых друг с другом крестьян, многие из которых приехали за 20–30 лье и которых попросили за неделю составить докладную записку о реформе королевства и назначить две-три дюжины депутатов. Им запрещено заранее писать эти имена, из страха перед крамолой; надо проходить цепочкой перед сенешалем и громко называть выбранные имена. Представляете себе подобную операцию? выработку списков, голосование, подсчет, итог? и какую степень здравого смысла допускает подобная работа? Бывали смешные случаи, например, в Нанте, где крестьяне потребовали отпечатать список членов ассамблеи: большинство не смогли бы назвать и десяти имен присутствующих, а надо было назначить 25 депутатов.

Итак, благодаря странному смешению двух разнородных систем, английской, которая разбивает социальные рамки, и французской, которая исключает всякое личное влияние, положение о выборах от 24 января приводило избирателей не к свободе, а к пустоте. Крайняя степень свободы здесь смыкается с деспотизмом: под предлогом освобождения поля зрения все объекты убираются с поля зрения; посредством обрывания всех уз и привязанностей лишают всех точек опоры. Было невозможно в подобных условиях, чтобы голосующие смогли бы сойтись на одном выборе, на одной идее.

101

Но что же произошло в действительности? Эта работа была повсюду проведена самым что ни на есть легким образом. Наказы были составлены, депутаты назначены как по волшебству: все потому, что рядом с настоящим народом, который был нем, находился другой, за него говоривший и назначавший, народ, конечно, немногочисленный, но очень сплоченный и повсюду рассеянный философскими обществами. Не было ни одного мало-мальски значимого городка, который не имел бы своего кружка вольнодумцев, ложи, литературного салона, патриотического общества, объединенных и вдохновляемых одним и тем же духом и вместе служащих одной и той же «великой работе». Я не стану описывать эту любопытную республику, но я должен немного сказать о ее политических методах, так хорошо приспособленных к условиям, которые нас занимают.

Это, как часто говорят, — великая школа демократии, и ничто так не верно: это идеальное государство — единственное, которое нашло секрет, как поддерживать порядок и союз без ущемления свободы мысли, не прибегая не то что к почитанию владыки, но даже к популярности лидера. Дело в том, что имеются иные способы управлять людьми, кроме главенства и фактического превосходства, называемые на масонский лад «способами ордена, или внутренних кружков», само имя которых в достаточной мере определяет их роль. У внутреннего кружка нет органа власти, то есть нет признанной власти, подобной власти какого-нибудь партийного штаба. Его сила в другом: всякий раз, как братья собираются, он уже успел до этого собраться, наметить план, дать лозунг, возбудить безразличных, нажать на неуверенных и робких. На за-

102

седании у него уже полностью готов пакет резолюций, готова к делу клака, и поскольку он начал работать заблаговременно и запасся хорошими картами, то он устранил мешающих посетителей, усмирил бюро, утвердил распорядок дня. Обсуждение, конечно, свободное, так как о существовании кружка не подозревают, но риск этой свободы сильно уменьшен, и можно почти не опасаться безрассудных поступков со стороны «суверена»: всеобщая воля свободна, как локомотив на рельсах.

Таков, в двух словах, принцип этой системы. Он базируется на том основном правиле социальной практики, когда любому официальному общественному голосованию предшествует (и определяет его) закрытое обсуждение во внутреннем кружке, что любая общественная группа — это «непосвященные», «профаны» по отношению к группе «посвященных», более узкой, более сплоченной, более активной и более ясно видящей. Отсюда целый набор приемов и методов — «королевское искусство», как говорили тогдашние масоны, «наука предвыборных махинаций», как менее изящно выражаются нынешние профессионалы. Их объединяет то, что они управляют голосующими только без их ведома, пользуясь их слабостями, глупостью, вялостью, робостью, стадным чувством — одним словом, инертностью. Только силу инерции и могут использовать тайные лидеры, поскольку она не знает, чему подчиняется, и поскольку только ее использование согласовывается с принципиальной свободой: она служит, не зная этого, служит, не подчиняясь. Таков великий прием «королевского искусства»: против независимых, своенравных, недисциплинированных людей, угрожающих союзу, этот внутренний кружок держит в запасе то, что тогда называли «мертвым грузом», то

103

есть груз отрицательных голосований, вызванный бессознательностью, слабостью голосующих, — это механическая, инертная сила. Отсюда словечки политического арго: партийцы говорят о своре, о доезжачих, о пастушьих собаках, о голосующем стаде; а тайные кружки говорят о скрытых пружинах, о машине, о машинизме. Мы спускаемся на одну метафорическую ступень и переходим от страстей к инерции, от животного к автомату.

Таким образом, в граде мысли и свободы условиями порядка являются бессознательность и инертность. Инертность нужна чистой демократии, как нужна лояльность авторитаризму, как страсть — народной власти. Что же требуется для развития этого необходимого фактора? Ничего, кроме этой самой свободы, разлагающей и разобщающей, которую, превзойдя все ожидания, осуществил королевский указ. Под таким углом зрения предписания этого положения, внешне такие абсурдные, обретают смысл и практическое значение: ибо, защищая избирателей от всякого признанного, явного влияния, они тем самым облегчают задачу скрытого воздействия и служат работе «механизма», «способам» братьев и друзей.

Взгляните еще: отсутствие кандидатов и программы? Но машине опасно появление какого-либо интереса, человека, веры, которые могли бы сгруппировать голосующих не вокруг машины и дали бы им какую-то собственную волю; и машина только выиграет от безразличного равновесия, в котором принципиально царствует отрицательная «всеобщая воля», так хорошо определенная Руссо, а фактически — силы машины.

Публичное голосование на ассамблеях не индивидуально? Тем легче управлять им посредством

104

разных предложений и махинаций на заседании, тем легче наблюдать за ним.

Многоступенчатость выборов? Но для братьев каждая ступень — лишний случай взять вперед десятину в пользу машинизма с невежества, инертности, со стадного инстинкта голосующих, новую мостовую пошлину в пользу машины, которая всякий раз получает часть мандатов и мест, и в конце концов целиком направляет по своим каналам и подчиняет своим людям огромный поток народных полномочий.

Редукция? Это триумф: потому что только машина, благодаря союзу братьев, способна удачно провести столь трудную операцию, собирая голоса по данному списку. Для нее даже нет ничего легче: и успех прочен, как бы ни многочисленны были непосвященные, разумеется, при условии, что они остаются рассеянными, изолированными друг от друга, одним словом, «свободными».

Теперь видно, какую роль должно было играть, по замыслу братьев, положение о выборах: это та же самая роль, которую в большой общественной работе играют «принципы», которыми, впрочем, руководствуется это положение. Отрицательная роль, работа разобщения. Предстоит расчистить почву, разложить это голосующее вещество и свести его к состоянию неорганическому — свободе — и однородному — равенству, которое является условием работы машины. Королевский указ, сверх всяких ожиданий, так помогал достижению этой цели, что, казалось, сам ее преследовал. По произволу избирательных группировок, не соответствующих ни реальным чувствам, ни реальным интересам; по абстрактному характеру дискуссий, обреченных на универсальность, по выбору, который может касаться

105

лишь исповедуемых принципов, но не известных качеств, который определяется лишь логикой, но не опытом избирателя; наконец, по числу и сложности голосований, являющихся переизданиями этих пороков, — по всему этому можно сказать, что этот указ силой навязывает избирателям философскую социальную ориентацию и точку зрения.

Но, в конце концов, это была лишь первая половина большой выборной работы, ее отрицательная часть. После того как материал собран и подготовлен, нужно воздвигнуть здание; после того как расстроился порядок духовный, надо, чтобы утвердился механический порядок. В обществе мысли этот второй этап происходит сам собой, с течением времени, силою вещей, благодаря автоматической и постоянной работе по отбору и вовлечению, которая вытесняет непокорных, замещая их «чистыми». Но не так дело обстоит в ассамблеях избирателей. Чтобы за несколько недель обратить к Справедливости и Просвещению целую шумную толпу непосвященных избирателей, нужно сознательное и активное вмешательство братьев, нужны цель, план, интрига. Да, это очень тяжкий труд. Общество здесь находится в положении только что разведенного огня, в который кто-то неуклюже свалил разом целую повозку дров: как бы хорошо эти дрова ни были поколоты, сухи и готовы для горения, они, того гляди, своей массой задушат огонь, который должны поддержать; и как раз это не замедлило произойти в некоторых сенешальствах, например в Бресте, где 30 избранников обществ потонули в потоке крестьян, то же произошло и в Морлэ.

Но главное препятствие в другом: это положительное, открытое вмешательство, как мы говорили,

106

не в обычаях и не в духе этого общества. Ему не позволено выходить на сцену, выставлять вперед своих людей; это скорее прием партии, отзывающийся личным интересом, столь же противным духу обществ, признающих лишь всеобщее, как и интересам машины, которая будет испорчена, если покажется на глаза. И даже если бы она на это согласилась, то не смогла бы: ведь посвященный, агент внутреннего кружка — это не лидер, не тот человек, которого можно выставлять напоказ, который может нравиться и увлекать. Таков прокурор Ренна, который полгода вел напряженную борьбу, опубликовал 20 памфлетов, составлял наказы, провоцировал волнения, руководил ассамблеями, и чьего имени не знал никто в Бретани.

Но что же делать? Время торопит. Без сомнения, есть все основания надеяться, что народ-суверен, настроенный соответствующим образом, потеряет из виду своих обычных руководителей, свои подлинные интересы и положение, а это уже много. Остается лишь помешать тому, чтобы он голосовал наугад, оградить его от частных происков, одним словом, увериться в том, что процесс идет в заданном направлении, как говорил один из свидетелей этой работы. И эта задача не из тех, которые машина может взять на себя, по крайней мере, непосредственно. Она не может противопоставить свое влияние чужому, свою программу чужой.

Однако она выбралась из тупика изящно как никто, благодаря одному приему, впрочем, классическому в «королевском искусстве», аналоги которому можно найти во всех великих кризисах: методу исключения. Вот его механизм.

Когда общество не может прямо заставить назначить своих людей, ему остается лишь один выход:

107

заставить исключить всех других. Такова цель кампании, затеянной за полгода до того. Основной тезис соответствует самым чистым принципам: у народа, мол, есть прирожденные враги, которых он должен запретить себе брать в защитники: это люди, которым невыгодно его освобождение, то есть в первую очередь привилегированные, но также и те, кто от них зависит, — судейские чиновники, десятинные арендаторы или цензитарии, какие-либо агенты. Этот тезис, выдвинутый с ноября 1788 г., вызвал бурю: какой адвокат, прокурор, практикующий врач не имеет хоть одной повинности перед сеньором? Сколько торговцев пожалованы дворянством? И кто, кроме них, в состоянии представлять третье сословие, и особенно деревни? Лучше уж тогда отказать ему в праве избирать, нежели исключать всех избираемых.

Но общество, как и следовало ожидать, крепко держалось и достигло своих целей: что касается принципов, то здесь оно было в своей сфере; здесь не было ничего, что не соответствовало бы разуму и свободе, не было бы неопровержимо, как настоящая логика. Кампания была проведена братьями с энтузиазмом, какого требовало общественное благо и не расхолаживало личное благо; не то чтобы, конечно, большая часть их не попала под исключение — почти все они судейские и чиновники сеньоров — но каждый знает, что общество воздаст должное его заслугам. Если естественно, что оно исключает профанов, в чьих чувствах оно не уверено, то столь же справедливо, что оно избавляет от исключения тех братьев, патриотизм которых ему известен; и оно может себе это позволить без упрека в пристрастности: ибо никто вне его не будет иметь желания или даже средства разоблачить эти исключения.

108

Так и случилось: закон об исключении, изданный обществом и примененный машиной, послужил — простите за тривиальное сравнение — ситом для просеивания толпы избираемых: в него отправили всех, во имя принципиальной свободы, но оставили лишь братьев — тех, кого знали по внутренним кружкам и в ком были абсолютно уверены.

Я не могу здесь вдаваться в подробности этой операции, очень тонкой и сложной, и приведу вам из нее лишь один типичный пример, пример предвыборной работы в Ренне, который позволит проиллюстрировать кое-какими фактами несколько абстрактное рассуждение.

После полугода политической агитации победа «коммуны», то есть философской группы в Ренне сначала обеспокоила власти[43]. Приезд делегатов от приходов успокоил их. Все эти крестьяне, пишет граф де Тиар, военный комендант провинции, — «добрые люди, очень преданные королю, и если в их наказах и есть нелепые вещи, то это дело рук единственно священников и судейских». Да, их более 800, то есть на одного философа приходится по 20 крестьян или профанов[44]. Что может сделать за несколько дней щепотка патриотских дрожжей в этой огромной массе аморфного вещества?

109

Это неправильный расчет, как мы уже говорили. Машина не боится толпы, наоборот. Ей нужно лишь, чтобы толпа была свободной, то есть разобщенной, неорганической, и это для нее как нельзя лучше. Реннское сенешальство было в Бретани самым обширным и разношерстным. Кроме трех епархий — Доля, Сен-Мало и Ренна, оно захватывало также епархии Ванна, Нанта, Сен-Бриек и даже Трегье. Многие избиратели приезжали за 40–50 лье. Большей частью крестьяне, они являлись туда без руководителей, без наставлений, даже не зная друг друга, сбитые с толку и ошеломленные. Нет ничего странного в том, что Тиар находит ассамблею «шумной, неумной и часто пьяной».

Было ли более податливое тесто для этой машины, чем это народное месиво? И тем не менее братья считают, что оно еще не вполне готово. Потому что сквозь сито местного надзора прошло значительное количество сеньориальных чиновников[45], людей достаточно осмотрительных, чтобы расстроить план, оспорить решение, даже заручиться каким-то количеством голосов[46], и которые, однако, находились здесь без согласия — то есть против воли — Израиля. Нужно было в первую очередь и любой ценой устранить эти инородные тела, которые могли лишь испортить механизм; и братья занялись этим сразу же, классическим способом: блокировать ассамблею своим собственным малым народом, этим штабом бунтов и петиций, закаленным

110

и проверенным за полгода социальной работы[47]; затем снова и снова пропустить голосующую массу сквозь решето исключений, пока просеивание не станет безупречным.

Операция эта завершается, согласно обычному порядку, в два приема.

Утром 8 апреля один из шестнадцати жителей Ренна выдвигает предложение исключить сеньориальных чиновников; другой, Дефермон, предлагает исключить Друэна, королевского прокурора. Это первый акт, официальный: утверждение принципа. Он вызвал, как всегда, бурное сопротивление.

А как же наши доверители! — кричат исключенные; а воля короля! — настаивает сенешаль Бори; ему возражают: воля народа, она одна — закон; несчастный так и не оправился от этого. Что до исключенных, то их доверителей тут нет, а их коллегам крестьянам нет никакого смысла поддерживать их. И если они в большинстве против патриотов-депутатов, то не против патриотического народа, который тоже здесь и который не привык сдерживать ни свой язык, ни кулаки. К тому же речь идет не о том, чтобы голосовать, но чтобы только обсудить предложение.

После трехчасового волнения сопротивление ослабевает. Некоторые исключенные во главе с сенешалем заявляют, что отказываются от того, что-

111

бы быть избранными, с тем чтобы им разрешили голосовать. Это означает поражение; и самые смелые идут на переговоры. Но патриоты ничего не слушают: они терпят Бори, и только его; остальные должны выйти сейчас же, особенно Друэн, королевский прокурор: он стесняет свободу собрания. Друэн, как и другие, отказывается от своего избрания, но делает вид, что остается. Сразу же оскорбления превращаются в смертельные угрозы. Его окружают, толкают; сенешаль и несколько депутатов защищают его своими телами и с большим трудом провожают до дверей. В тот же вечер он пишет министру, что подает в отставку. Тем временем исключенные напуганы и покидают партию, большинство безусловно. Только тогда состоялось голосование, и закон об исключении был ратифицирован «почти единогласно свободными и компетентными членами», комментирует Ланжюинэ несколько дней спустя, что на языке непосвященных означает «патриотическим меньшинством». Но в конце концов этого голосования оказалось достаточно, чтобы ответить в следующие дни на легальные демарши и предупреждения исключенных[48].

Когда непосвященных с треском выгнали во имя принципов, оставалось потихоньку вернуть братьев — т. е. провести вторую часть операции, более

112

трудную, чем первая, и не менее нужную, ведь среди исключенных были «очень хорошие граждане», как пишет «Вестник нации», ссылаясь на Бертена, фискального прокурора из Шатожирона. И, как всегда, шайка аристократов, едва выставленная за дверь, хочет приложить к этим добрым братьям закон, направленный только против нее. Но и в этот раз дух восторжествовал над буквой, добродетель над происками. Бертен остался и даже стал одним из восьми членов первого бюро и одним из двенадцати членов генерального бюро, которое составило наказы и провело выборы.

Дело было очень нелегким; но его результат — достаточно очевидный — драгоценен: это последнее фильтрование, завершив очистку голосующего материала, оставило лицом к лицу с патриотской фалангой, единой, обученной, активной, лишь невежественную, аморфную толпу крестьян — конечно, живую силу, и здоровую, и могучую, но оторванную от своей естественной среды и предоставленную философизму, которому она была необходима для того, чтобы обрести тело и голос, как горячая кровь одиссеевых овец была отдана для утоления жажды теням умерших в стране киммерийцев.

Теперь машина могла работать беспрепятственно; и скоро началась собственно предвыборная работа, которая была завершена через неделю, столь же изящно, как и совершенно. Вот, вкратце, ее этапы.

С вечера 8 апреля кто-то предлагает, а ассамблея решает, что надо разделиться по епархиям, чтобы назначить 90 комиссаров, которые будут контролировать власти и составят наказы; странная это

113

операция — сокращение с 884 до 90, но прошла она за несколько часов без сучка без задоринки. Разумеется, надо заменить уже готовые списки, принятые во время заседания и проголосованные без обсуждения: и откуда они могли взяться?

Следуют четыре свободных для ассамблеи дня, в течение которых комиссары работают, — мучительные дни для крестьян, которые приехали и живут за свой счет. Многие уже жаловались на нужду.

Тем временем комиссары распределились по десяти бюро, подконтрольным одиннадцатому, — «генеральной комиссии», которой руководит Ланжюинэ и в которой составляется наказ от сенешальства. В понедельник после Пасхи, 13 апреля, когда работы были закончены, эти комиссии составляют свои рапорты о раздорах между патриотами и независимыми в Монконтуре и в Шатобриане, обрисованных можно угадать в каком духе, о деле исключения, о генеральном наказе. «Суверен» похлопал в ладоши, проголосовал, продефилировал, присягнул без всякого сопротивления.

Затем началась та необычайная выборная операция, о которой мы говорили: редукция до 200. Конечно, разделились по епархиям и назначили эти 200 по пропорциональным фракциям. Но если видимость от этого выиграла, то машина ничего не потеряла. Обеим группам из Реннской епархии (всего 398 голосующих) надо было назвать одной 48, другой 42 избирателя; 166 голосующим из Сен-Мало — 34; 128 из Сен-Бриек — 31; 111 голосующих из Доля — 27; 73 из Трегье — 22. Это задача, которую поползновения к независимости делали невозможной, но успех которой был обеспечен отбором последних дней. Чтобы избежать случайных

114

накладок и упорядочить образ действия, в каждой группе голосующих были назначены бюро — разумеется, патриотские. Это, по крайней мере, тот случай из двух единственных, когда мы знаем членов. Избрание 211 было проведено быстро и легко.

Тогда наконец начался последний акт, и на выходе из перегонного аппарата появился продукт, даже чересчур красивый: все три счетчика голосов оказались из числа шестнадцати избирателей из Ренна: Ланжюинэ, Глезен, Може. Для приличия двоих заменили нездешними патриотами — Юаром из Сен-Мало и Кербрианом из Гуинкампа. И выборы оказались достойными этого счастливого дебюта: назначенными депутатами стали Глезен из коммуны Ренна, Ланжюинэ из коммуны Ренна, почтенный Юар из Triple-Essence[49] в Сен-Мало, Арди де ла Ларжер, начальник коммуны Витре; Ле Шапелье, из коммуны Ренна, исключенный как пожалованный дворянством 1 апреля, возвращенный как патриот не знаю когда и как, Жерар, знаменитый «папаша Жерар», ставший куклой якобинцев, какой-то «папаша Дюшен», предназначенный для крестьян; Дефермон, из коммуны Ренна; и в качестве заместителей: Варен де Ла Брюнельер из коммуны Ренна и Бодинье из Сен-Мало, зять Юара.

Из девяти избранных только из Ренна было пять; три города (38 избирателей из 880) получили 8 депутатов, а деревни — одного.

Как только депутатов назначили, их тут же поместили под опеку бюро докладов из 20 членов (все — жители Ренна, кроме, насколько мне известно, двоих, членов коммуны или каких-либо

115

обществ — все, наконец, согласно обычному установленному порядку, обладающие, благодаря сомнительному мандату, очень определенными полномочиями). Опека была весьма стеснительна, если судить по письму заместителя Бодинье, добивавшегося разрешения вернуться в Сен-Мало помочь сестре после смерти его зятя Юара, убитого на дуэли.

Так же было в других местах. Успех обществ был полным, братья взапуски прославляли его, и я хочу напоследок предоставить слово оратору совершенного Реннского Союза, который 23 июля 1789 г. выражает чувства ложи в следующих словах: «Мои самые дорогие братья, триумф свободы и патриотизма есть самый полный триумф истинного масона. Это из ваших храмов и из храмов, возведенных в настоящей философии, возгорелись первые искры священного огня, который, быстро распространяясь от Востока к Западу, от полудня к полуночи Франции, воспламенил сердца всех ее граждан.

Магическая революция, которая на наших глазах происходит за такое короткое время, должна быть прославлена верными учениками истинного Учителя со священным вдохновением, сладость которого непосвященные не могут разделить. Те гимны, которые истинные дети Вдовы теперь поют на священной горе, в тени акации, отзываются в глубине наших сердец, и мы должны, подняв руки к великому архитектору Вселенной, поклясться нашему Учителю принести на алтарь всех благ выражения чувства живейшей признательности…

Как прекрасен, мои дорогие братья, будет тот день, когда король-гражданин объявит, что хочет управлять свободным народом и образовать из своей

116

империи обширную ложу, в которой все добрые французы будут по-настоящему братьями!..»

Лучше и нельзя было сказать; и положение о выборах от 24 января 1789 г. буквально поместило всех французов в ложу[50].

117