У семи нянек

У семи нянек

В это время Вася уже ходил в школу, но школа ему, неугомонному, чересчур подвижному мальчугану, совершенно не нравилась. Хотя, по общему мнению, способности у него были хорошие, к тому же, как мы помним, «грамотным» он был с пяти лет, так что трудностей в постижении азбучных истин быть не могло. Другое дело, что в школе дисциплина нужна, а с ней у Василия всю жизнь были проблемы.

Тем более что в одиннадцатилетнем возрасте он потерял мать, в отличие от маленькой сестры, уже прекрасно осознав этот страшный факт. Сильно ли он его переживал? Воспоминания родственников и того же Артема говорят о том, что сильно, и Сталин в данном случае был неправ. Правда, то, что мать была с детьми довольно холодна, да и времени они с ней проводили немного, наверно, облегчило удар. Тем не менее, качество воспитания, безусловно, ухудшилось. Сталину некогда было заниматься детьми, это понятно. Но вот почему он доверил их воспитание охране, вместо того, чтобы, как Надежда в свое время, подобрать воспитателей, профессиональных педагогов, вернее, поручить подобрать их кому-то из многочисленной родни или помощников, непонятно. Хотя ведь любил детей, думал о них, заботился, во время коротких встреч старался как-то на них повлиять. Как пишет в своих воспоминаниях Светлана, «Нас, детей, он видел на квартире во время обеда, тут он и спрашивал об учебе, проверял отметки в дневнике, иногда просил показать тетради. Вплоть до самой войны, как это полагается делать всем родителям, он сам подписывал мой школьный дневник, а также дневник брата (пока тот не ушел в 1939 году в авиационную спецшколу). Все же мы виделись тогда часто, почти каждый день».

О том же сообщает и М. А. Сванидзе в своем дневнике в ноябре 1934 года: «Вася… последние полгода все время с отцом. Но внутренне он не заботится быть отцу приятным, так как учится неважно и ведет себя в школе на «удовлетворительно». Приходится всем окружающим скрывать от отца все Васины проделки. При отце он тихий и дисциплинированный мальчик». А чуть раньше она записывает: «Обстановка создана идеальная, чтоб учиться, развиваться и быть хорошими. Ужас в том, что дети чувствуют привилегированность своего положения, и это губит их навеки».

Привилегированность действительно губит, но Василия в конце концов погубила не привилегированность положения, а «верные» соратники Сталина, после его смерти бросившие сына вождя по надуманным обвинениям в тюрьму, а через год после нее и вообще, по мнению родственников и многих исследователей, сведшие его в могилу. Что касается воспитания, то могло ли оно после смерти матери и при крайней занятости отца быть идеальным?

Обстановку в семье Сталина ярко описывает в своих воспоминаниях приемный сын вождя Артем Сергеев. «…Дети воспитывались людьми, обслуживающими дом. Отношение этих людей к Василию было своеобразным: с одной стороны, они должны были его воспитывать, в чем-то ограничивать. С другой – боялись, что он пожалуется. Ну, а когда Василию минуло 11 лет, он остался без матери и оказался в руках работников охраны и учителей, которых брали в дом. А у семи нянек…

Василий был властолюбивым мальчиком, это да. Мы как-то с ним играли и перегородили вход в кабинет. Пришел Сталин, посмотрел, спрашивает: «Так. Кто тут у вас главный? Надо освобождать проход». Мы отвечаем, что оба главные. Он нам: «Нет, должен быть кто-то один главный, командир, а то когда два главных – вот так и получается – застряли. Тогда командование на себя беру я». Сразу сказал, кому куда встать, кому толкнуть, кому нажать – проход освободили. Ну а дальше говорит: «Том (меня так называли домашние) будет главным». Василий в ответ на это: «Ладно, пусть Том будет главным, а я чуточку главнее». «Нет, – говорит Сталин, – так не бывает. Главный всегда один, чуточку главнее не бывает, иначе выйдет неразбериха, и опять застрянете».

Еще один случай, рассказанный А. Ф. Сергеевым Екатерине Глушик: «Помню, однажды Василий прибегает домой, подходит к Иосифу Виссарионовичу и хвастает: “Папа, ребята, когда возвращались из школы, увидели, как старухи крестятся и молятся, так они бросили им под ноги пугачи-взрывчатку”. Сталин, нахмурив густые, черные как смола брови, со всей строгостью: “Зачем? Я спрашиваю, зачем они это сделали?!” Василий опешил: “А зачем они молятся?!” Отец ему в ответ: “Ты бабушку уважаешь? Любишь ее? А она тоже молится. Потому что знает чего-то такое, что ты не знаешь!»

Со Светланой не было проблем. Она училась очень хорошо. Была прилежной. Василию же отец порой жестко выговаривал. Конечно, какие-то проступки вызывали более серьёзные нарекания. Однажды сидели на даче за обеденным столом, Василий бросил кусочек хлеба в окно. Отец вспылил: «Вася! Что ты делаешь?! Ты знаешь, сколько в этом хлебе труда, пота и даже крови? Хлеб уважать нужно. Не всем хлеба хватает. И мы над этим работаем». Вася ответил: «Папа, я больше не буду, я нечаянно». На что Сталин ответил: «За нечаянно тоже бьют. Хлеб – всему голова. Его надо беречь и уважать».

«Когда нам исполнилось по 13 лет, мы с Василием нашли бутылку шампанского. Выпили. Домашние пожаловались Сталину. Он вызвал нас и спросил: «Голова не кружилась? О, значит, ваша голова не голова. Еще рано, надо подождать немножко». Наверное, если бы он на нас накричал, мол, такие сякие, не смейте, мы бы на следующий день еще попробовали…»

А вот про изучение истории, которую Сталин очень любил и хорошо знал.

«Летом в августе 1934 года на даче в Сочи Сталин и Киров работали, в частности, над указаниями по составлению учебника «История СССР», который вышел в 1937 году под редакцией профессора Шестакова. Сталин сам блестяще знал историю, в том числе историю войн, знал не просто все великие сражения, но и причины этих сражений, войн, знал, каково соотношение сил, чем закончились сражения: если поражение – почему, если победа – в результате чего достигнута.

Нам с Василием были даны задания. Каждому выдана книга – учебник истории Илловайского и Бельярминова, нужно было прочитать и отвечать на вопросы, выполнять задания. Думаю, помимо того, что нам хотели дать знания по истории, еще и смотрели, как усваивается тот или иной материал, что вызывает интерес или, наоборот, затруднения. Ну, пока не приехал Киров, у нас еще было свободное время, а потом мы даже забыли, что вблизи находится море.

Книги были не просто старые: над ними работал не один десяток, думается, читателей. И состояние их было, прямо скажем… И когда Сталин нам эти книги дал, мы их положили на терраску, где с Василием и жили. А терраска открытая. Убежали на соседнюю дачу играть в волейбол. Возвращаемся и издалека видим, что этот наш взгорочек, на котором находится дача, усеян белыми пятнами, по нему ходит Сталин, нагибается, подбирает что-то. Мы поняли: что-то случилось. Подбегаем, видим, что Сталин собирает листы. Оказывается, налетел ветер, его порывом учебник (а это был тот, что достался мне) разметало, и вот Сталин собирал разлетевшиеся листы.

Увидев нас, Сталин сказал пару серьезных резких слов в мой адрес: «У тебя что, на шее задница вместо головы?» Но эта вспышка гнева была секундной. Потом очень спокойно объяснил, что в этой книге описаны тысячи лет истории, что она далась потом и буквально кровью сотен людей, которые собирали факты, записывали, другими способами передавали, переписывали, хранили эти сведения. А потом ученые историки десятки лет перерабатывали эти сведения, чтобы дать нам представление об истории человечества. «А ты?!»

Велел нам взять шило, нитки, клей и привести книгу в порядок. Кстати, Василий в свои 13 лет имел элементарные навыки переплетного дела.

Вообще он был мастер на все руки. Пару дней мы возились с этой книгой: подбирали листы, складывали, сшивали, сделали обложку из крепкой бумаги. Работу мы выполнили аккуратно и с большим усердием. Показали починенную книгу Сталину, он сказал: «Вы хорошо сделали. Теперь вы знаете, как надо обращаться с книгами». Мы тут же пояснили, что мы и раньше не хотели её портить, мы не знали, что она совсем не сшита и что налетит сильный ветер, который ее развеет, получилось все неумышленно. Но это был такой урок, что с тех пор я даже газету порвать не могу. И у Василия трепетное отношение к книгам сохранилось до конца жизни.

Сталин на это заметил: «Имейте в виду: у ветра может быть большая сила. Он может и помогать, и разрушать». И тут же нам сказал, что создаются ветровые двигатели, где с помощью ветра получают электроэнергию. Спросил: «Вы про ветряные мельницы знаете? Ветер у ветряных мельниц вращает валы, давит на лопасти, на крылья, вращает их, крутит вал, а вал крутит жернова, которые и размалывают зерно до муки. Есть книги про эти мельницы. Почитайте. Там вы найдете много интересного». Вот такая история была с книгой.

По ходу разговора Сталин объяснял многие вещи так просто и ясно, что запоминалось на всю жизнь. Мы с Василием, получив задания по книгам, потом отвечали на вопросы Кирова и Сталина, и я не помню, чтобы даже учителя в школе могли так четко формулировать вопросы, так толково и доходчиво объяснять. Например, отвечая, я перепутал и вместо «Плутарха» сказал «плутократ». Сталин поиронизировал на мой счет, но тут же растолковал значение слов «плутократ», а затем «демократ», «аристократ». Причем сделал это очень ненавязчиво, доступно для понимания. При объяснении значения слова «плутократ» коснулся политической и социальной обстановки в мире и стране.

Или как-то я читал текст, книга была старой. И там встретилась буква «фита» – это такой кружок, а поперек волнистая линия. Я вместо города Фивы прочитал «Оивы». Сталин объяснил, что это за буква, почему её сейчас нет. Сказал, что нужно обучать людей грамоте, чтобы они умели читать и писать, и сделать так, чтобы обучиться можно было быстрее максимально большому количеству людей. Эти буквы – фита, ять – останутся для профессоров-лингвистов, а чтобы всем проще и быстрее научиться, азбуку немного упростили.

Ну, а если мы не очень хорошо выполняли задания, Сталин спрашивал: «Дорогой товарищ Киров, как Вы думаете, будем мы наказывать их сегодня?» Киров отвечал: «Великий вождь, давай не станем их наказывать на этот раз. Простим их». «Да? Считаете, что нужно на этот раз простить? Тогда так и сделаем, сегодня не станем их наказывать».

– …Между собой всегда у них с Кировым был юмор, – поясняет этот юмористический диалог Артем Федорович.

Учителя, о которых упоминает Артем Федорович, это то, что мы нынче называем репетиторами. Воспитателей, авторитетных, способных «взять в шоры» трудного подростка, не было. Так что эти функции приходилось выполнять охране. Охрана старалась, по мере своих возможностей и представлений о воспитании, а также исходя из указаний Сталина.

Вот он пишет в сентябре 1933 года коменданту зубаловской дачи С. А. Ефимову: «…Прошу Вас и Паукера (начальника сталинской охраны, – прим. авт.) устроить её (Светлану, – прим. авт.) в школу. Посоветуйтесь оба с няней и Каролиной Васильевной и определите, в какую школу её устроить. (К. В. Тиль присматривала за детьми и была экономкой в сталинском доме ещё со времен Надежды Аллилуевой, – прим. авт.) …Следите хорошенько, чтобы Вася не безобразничал. Не давайте волю Васе и будьте с ним строги. Если Вася не будет слушаться няни или будет её обижать, возьмите его в шоры… Держите Васю подальше от Анны Сергеевны (Аллилуевой, сестры Надежды, – прим. авт.): она развращает его вредными и опасными уступками».

Паукер тут же отвечает вождю на это письмо: «С Васей и учителем (с каждым отдельно) при Каролине Васильевне я имел серьезный разговор. Напомнил Васе его грехи, пригрозил. Он обещал мне с сегодняшнего дня вести себя хорошо. Учителю предложил не замазывать Васины проказы и не советоваться ему с Анной Сергеевной и бабушкой, а говорить обо всем Каролине Васильевне или звонить мне. Хорошо бы перевести его в другую школу. В 20-й очень много развинченных ребят – у меня намечена 25-я школа в Пименском пер. (Тверская). Там очень строго, большая дисциплина. В какую его группу зачислят – четвертую или пятую – покажут испытания. В эту же школу можно поместить и Светланку. Было бы хорошо взять ей учительницу. Я сегодня одну нашел. Знает немецкий, французский языки. Член партии с 1919 г. Одинока, ей 41 год – хороший педагог. Она бы могла и Васе преподавать языки. По всем вопросам прошу Вашего согласия и ответа».

Начальник охраны Паукер был вдобавок еще и председателем общества «Друг детей» при ОГПУ СССР, поэтому, возможно, Сталин считал, что он занимается подбором учителей со знанием дела. Паукер вообще был очень услужлив, как пишет некий современный беллетрист Орлов, «Абсолютно все, что имело отношение к Сталину и его семье, проходило через руки Паукера. Без его ведома ни один кусок пищи не мог появиться на столе вождя. Без одобрения Паукера ни один человек не мог быть допущен в квартиру Сталина или на его загородную дачу. Он изучил сталинские вкусы и научился угадывать его малейшие желания…» Увы, Паукер выполнял приказы и просьбы не только Сталина, но и Ягоды, начальника ОГПУ и видного, как оказалось, троцкиста, поэтому в 1937 году был расстрелян и даже в хрущевские времена при массовых реабилитациях троцкистов не реабилитирован. Но тогда, в 1933-м, Сталин ему доверял и вскоре ответил: «Согласен на все Ваши предложения о Васе и Светлане. Сталин».

Васю перевели в новую школу, и вскоре он уже сам написал отцу о своих впечатлениях: «Здравствуй, папа! Я живу средне и занимаюсь в новой школе очень хорошей и думаю, что я стану тоже хорошим Васькой Красным… Привет тебе от нашего трудового коллектива».

Васька Красный – так он сам называл себя в детстве. Так его называли друзья и товарищи. Так, в шутку, его называл и отец, отвечая на его детские письма. Васе нравилось это прозвище, оно ему шло. И не только из-за цвета волос, который оба они со Светланой унаследовали от своей грузинской бабушки Екатерины, матери Сталина. Василий, сын вождя, был «красным» и по духу, и по убеждениям. Он боготворил отца, никогда, как это, по его и не только его мнению, сделала Светлана, не предавал его и память о нем, никогда, как Яков, не подвергал никаким сомнениям правильность отцовских идей и взглядов, которые стали и его взглядами и убеждениями.

Что же касается новой школы, то вскоре Васька Красный и в новых педагогах разочаровался: уж слишком трепетно они к нему относились, не могли даже самостоятельно решить вопрос, можно ему играть в футбол в школьной команде или нет, боялись, как бы он не получил травмы. Приходилось снова вступать с отцом в переписку. «Я живу ничего, хожу в школу, и вообще жизнь идет весело. Пап, я играю в первой школьной команде по футболу, но каждый раз, когда я хожу играть, бывают по этому поводу разговоры, что, мол, без папиного разрешения нельзя и вообще. Ты мне напиши, могу я играть или нет. Как ты скажешь, так и будет… У меня маленькая просьба, чтобы ты прислал немного персиков».

Отец в тот раз и персиков прислал, и в футбол играть разрешил, но так было не всегда – за плохую учебу и шалости, не раз бывало оставлял и без подарков.

Потому что охранники, зная характер Сталина, сообщать неправду не рисковали, докладывали всё, как есть: «Светлана учится хорошо. Вася занимается плохо – ленится, три раза Каролине Васильевне звонила заведующая школой, говорила, что Вася один день не стал в классе заниматься по химии, через несколько дней отказался по географии, мотивируя отказ, что не подготовился. В тетрадях по письму пишет разными чернилами, то черными, то синими, то красными, что в школе не разрешается. Бывают случаи – в школу забывает взять то тетрадь, то вечную ручку, а другой ручкой он писать не может и отказывается.

7. IX в школу не пошел совсем, говоря, что у него болит горло, но показать горло врачу отказался, температура у него была нормальная, а перед выходным днем и в выходной день он уроков не делал и, по-моему, в школу не пошел не потому, что у него болело горло, а потому, что не сделал уроков, и болезнь горла придумал, чтобы не идти в школу.

Вася имеет большое пристрастие к игре в футбол, так что через день после уроков в школе идет сыграть в футбол и домой приходит вместо 3 часов в 6–7 часов вечере, конечно, усталый, и учить уроки ему трудновато, тем более что учителя у него нет. Я его отпустил по распоряжению «тов. С.» (По распоряжению тов. Сталина, конечно, и как видно, зря, – прим. авт.), а с учительницей Вася занимается только по немецкому языку, а по остальным предметам он за помощью к ней не идет, говоря, что справляется сам.

19. IX. по двум предметам в школе получил отметку «плохо», так что у него есть уже 5–6 отметок на «плохо».

Несколько дней тому назад у Васи в кармане Каролина Васильевна обнаружила 10 рублей, на вопрос, откуда у него деньги, он вперед ей ответил, что не твое дело, а потом сказал, что он продал альбом с почтовыми марками, альбом этот ему был кем-то подарен.

19. IX. он на листе бумаги писал все свое имя и фамилию, а в конце написал Вася Ст… (написано полностью) родился 1921 года марта месяца, умер в 1935 году 20.IX. мне об этом сказала Каролина Васильевна. Записки я сам не видел, так как она ее уничтожила, эта надпись производит нехорошее впечатление. Уж не задумал ли он что?

Отношения с ним бывают хорошие, а бывают и такие, когда он капризничает.

В Кремле с ним вместе живет Том, с которым он и проводит время. Каждый выходной день дети проводят в Зубалове.

Вообще Вася чувствует себя взрослым и настойчиво требует исполнения его желаний, иногда глупых. Почему у нас и происходят с ним разногласия, которые почти сейчас же аннулируются благодаря моим доводам и уговорам».

Это письмо написал Власику снова тот же Ефимов, комендант зубаловской дачи – с тем, чтобы тот доложил о поведении и жизни сына Сталину.

Самому Сталину Ефимов, непосредственно общающийся с Василием, по законам субординации докладывать, видимо, был не должен. Какое уж тут могло получаться воспитание, с такой-то многоступенчатой системой подчинения и общения! И, главное, все эти люди, возможно, неплохие и по-доброму относящиеся к детям, не были воспитателями. Они пытались влиять на подростка Васю в силу своих понятий о плохом и хорошем, в силу своего авторитета, который, скорее всего, не мог быть слишком высоким, потому что это были люди подчиненные, стоящие ниже сына вождя на ступенях социальной лестницы. Во всяком случае, родителей заменить они никак не могли. А поскольку письмо Ефимова датировано сентябрем 1935 года, то получается, что Васе было в это время 14 лет – самый сложный, переломный подростковый возраст. И никого близкого рядом, кроме Артема. Однако Артем, пусть более спокойный и уравновешенный, но все-таки такой же подросток, вряд ли мог направить Васю на путь истинный. Да вряд ли и помышлял об этом. Потому ничего особо хорошего от такого воспитания ожидать вроде бы не приходилось. Однако становление личности – сложный процесс, на который оказывает влияние множество факторов. И что скажется сильнее: отсутствие профессиональных воспитателей и практическое отсутствие родителей или вот такие мимолетные, но яркие и сильные впечатления, которые оставляли в памяти Артема и, надо думать, Василия слова и поступки их отца, непререкаемого авторитета не только для них – для всего народа и всей страны – это еще большой вопрос.

И будем справедливы – при всей его бесшабашности, вспыльчивости, неусидчивости и неприлежании к учебе, у Васи было множество хороших черт. Например, друзей у него было огромное количество, в отличие от Светланы. Причем, как вспоминает тот же его друг и брат Артем Сергеев, «Он мог все отдать, что у него было, даже если за это ему могло попасть. Всегда старался товарищам что-то подарить, если даже ему и самому эта вещь была нужна. «За други своя» он готов был «живот положить». Василий, будучи школьником, много дрался, но никогда не дрался с теми, кто был слабее его или меньше. Дрался со старшими после какого-нибудь спора или обиды, нанесенной слабому. Он был «слабозащитником». Ему часто доставалось, его колотили крепко. Он никогда не жаловался и, уверен, считал позором пожаловаться, что ему крепко досталось. Он был добрым мальчиком, в отношении товарищей у него была ласковость, с возрастом она прошла…

Был он очень хорошим рукоделом, у него в этом был удивительный пример и учитель – его дед Сергей Яковлевич Алилуев – удивительный мастер во всём, за что брался! По дому он, как впоследствии и Василий, многое делал сам. Умер он в 1945 году. Василий очень любил работать, в семье вообще приветствовался труд, особенно физический. Василий и дома, и на даче много работал: сгрести мусор, с крыши сбросить снег, грядки вскопать, починить что-то – он первый, и работал буквально до упаду. Работоспособность у Василия была весьма высокой всегда. Он любил физический труд, работу руками и хорошую работу, выходящую из-под его рук. У меня до сих пор сохранились его рисунки на плоских морских камешках, сделанный в переплете блокнот. Изготовлен этот блокнот мастерски: и с рисунками, и с портретиком вставленным, а ведь Василию тогда было всего 10 лет.

Он был талантлив во многом. Был хорошим спортсменом, хотя физически казался не крепким, даже на вид хиленьким. Например, играли старшие в футбол, его брали в команду: не за фамилию, а за ноги. Прекрасно играл в бильярд ещё мальчишкой. Мы с ним в свое время занимались в кавалерийской школе. Нам было по 13–14 лет. Нашими тренерами были мастера. Мы все прыгали конкур пионер-класса. А Василий, только начав заниматься, прыгал с мастерами, чемпионами, с такими, как капитан Эйдинов, Александра Левина, чемпионка СССР, Валентин Мишин. Как известно, лошадь в фамилиях не разбирается, ею управлять нужно. Мастера сами удивлялись. Конь у него был Борт. И, как говорится, мастер на мастере сидел. Они были привязаны друг к другу. Василий заходит в конюшню, Борт его ещё не видит, у себя в деннике стоит, но уже копытами перебирает, ржет – чувствует Василия, волнуется и радуется. Ну и Василий подойдет, сразу трепать его, гладить, в морду целовать, кусочек сахара даёт. Я удивлялся, что его так животные любят. А потом понял – они чувствовали, что он их очень любил, и отвечали ему тем же. Это была часть его жизни, а я тогда этого не понимал. Василий с детства и до конца очень любил животных. Лошадь раненую из Германии привез и выходил, она жила у него. Собак даже приблудных держал. Хомяк был у него, кролик. Он заботился, чтобы собака кролика не съела. Собака у него одна была, как он говорил, с высшим образованием – знанием двух языков. Это была немецкая овчарка трофейная, так сказать: он привез её тоже из Германии, но выучил понимать по-русски. Разговаривал с животными, целовал их. Как-то я к нему пришёл на дачу, он сидит, рядом пёс – очень грозный пёс. А Василий его гладит, целует в носик, из своей тарелки даёт ему есть. Заметил мой недоуменный взгляд: как это? Ответил на моё немое недоумение: «Не обманет, не изменит». Сам он того и другого пережил много».

Что касается учебы и плохих оценок, то, по словам А. Ф. Сергеева, они случались не часто:

– Во-первых, дети Сталина, в том числе и я, почти всегда учились хорошо. А во-вторых, он нас никогда не наказывал. А дневничок-то иногда просил посмотреть. Причем он просил показать сей документ совершенно неожиданно. Как-то у Василия был период, когда в дневнике у него засверкали двойки. Так он попросил меня: “Спрячь мой дневник, только не потеряй”. Понимаете, Василий знал, что отец в любой момент может потребовать дневник, и на всякий случай он должен был быть».

Ну, тут Артем Федорович, похоже, просто прикрывает «друга незабвенного» от журналистских, писательских и прочих нападок. На самом деле, конечно, учеба не входила в список Васиных приоритетов, чему есть многочисленные свидетельства. Так, М. А. Сванидзе однажды записала в дневнике, что Сталин в гневе на Васину учебу даже пообещал выгнать его из дома, а на его место взять на воспитание троих способных парней. Речь о Васиных «успехах» на школьном поприще шла за семейным ужином. Отец дал своему Ваське Красному на исправление два месяца, сердобольные родственники, по словам М. А. Сванидзе, даже заплакали от ужаса перед грозившей двоечнику горькой судьбой. Но тогда как-то все обошлось, на троих сирот Сталин все-таки сына не обменял.

Из более позднего времени до нас дошло знаменитое письмо Сталина Васиному преподавателю Мартышину, из которого можно понять, что на Васю в очередной раз поступила жалоба, на сей раз из школы.

«Преподавателю т. Мартышину.

Ваше письмо о художествах Василия Сталина получил. Спасибо за письмо.

Отвечаю с большим опозданием ввиду перегруженности работой. Прошу извинения.

Василий – избалованный юноша средних способностей, дикаренок (типа скифа!), не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких "руководителей", нередко нахал, со слабой или – вернее – неорганизованной волей.

Его избаловали всякие "кумы" и "кумушки", то и дело подчеркивающие, что он "сын Сталина".

Я рад, что в Вашем лице нашелся хоть один уважающий себя преподаватель, который поступает с Василием, как со всеми, и требует от этого нахала подчинения общему режиму в школе. Василия портят директора, вроде упомянутого Вами, люди-тряпки, которым не место в школе, и если наглец-Василий не успел еще погубить себя, то это потому, что существуют в нашей стране кое-какие преподаватели, которые не дают спуску капризному барчуку.

Мой совет: требовать построже от Василия и не бояться фальшивых шантажистских угроз капризника насчет "самоубийства". Будете иметь в этом мою поддержку.

К сожалению, сам я не имею возможности возиться с Василием. Но обещаю время от времени брать его за шиворот.

Привет!

И. Сталин. 8.VI.38 г.»

Как видим, отец оценивал сына сурово и нелицеприятно, может, даже чересчур строго, вот только «брать его за шиворот» было ему в это предвоенное время совершенно недосуг. Хотя у Василия, по словам его сестры, «…дела с учебой пошли все хуже и хуже. Учителя из школы и директор её одолевали отца письмами о дурном поведении и плохой успеваемости сына. Отец разъярялся, шумел, давал Василию нагоняй, ругал при этом всех – Власика, теток, весь дом, – но дело от этого не улучшалось…»

На самом деле, вовсе не от испорченности Васька Красный плохо учился, шалил и совершал другие проступки и шалости. Все родители, имеющие счастье (или несчастье, кто как на это смотрит) растить мальчишку с таким характером и типом нервной системы, знают, что хорошие стабильные оценки и примерная дисциплина в подобном случае – недостижимая мечта. Ну, не в силах такие мальчишки быть «хорошими» в том смысле, какой в это слово вкладывают взрослые – то есть послушными и дисциплинированными. Что же касается человеческих качеств, то Васька Красный, как уже говорилось, по свидетельству не только Артема, но и множества других людей, был и добрым, и отзывчивым, и щедрым, и бескорыстным. Вот, например, как характеризует сталинских детей в своих воспоминаниях многолетний глава охраны вождя Николай Власик:

«Дочь, любимица отца, хорошо училась и была скромной и дисциплинированной. Сын, по натуре одаренный, занимался в школе неохотно. Слишком он был нервным, порывистым, не мог долго усидчиво заниматься, часто в ущерб занятиям и не без успеха увлекаясь чем-то посторонним, вроде верховой езды. О его поведении, скрепя сердце, приходилось докладывать отцу и расстраивать его. Детей он любил, особенно дочь, которую в шутку называл «хозяйкой», чем она очень гордилась. К сыну относился строго, наказывая за шалости и проступки. Девочка, внешне похожая на бабушку, мать т. Сталина, характером была несколько замкнутой, молчаливой. Мальчик, наоборот, живой и темпераментный, был очень душевный и отзывчивый…»

И, добавим, очень любящий отца, очень переживающий оттого, что не соответствует тому идеалу, какой бы желал видеть отец. Об этом и написал Сталину умный преподаватель Мартышин в ответ на приведенное выше письмо:

«Прошу извинить за навязчивость, но я не могу скрыть от Вас одного наблюдения, а именно: Василий болезненно переживает ту неприятность, которую он Вам причинил, Вам, которого он искренне любит и к которому его влечет.

Однажды в разговоре со мной о его самочувствии Василий заявил мне, что готов сделать все, чтобы восстановить Ваше доверие, чтобы быть ближе к Вам…»

Вот такого бы умного, справедливого и требовательного педагога привлечь к Васиному воспитанию, глядишь, толку было бы намного больше. Но Мартышина в списке преподавателей школы № 2 на следующий 1938–39 год не оказалось, о чем он написал Сталину, правда, не объясняя причин. То ли сам ушел почему-либо, то ли дирекции показался слишком инициативным, а с такими людьми, которые чуть что вождю готовы письма писать, хлопот не оберешься.

Но Вася, к счастью, вскоре сам нашел путь своего исправления, причем наиболее для него подходящий – он, человек, страстно любящий не только животных, но и технику, риск и скорость, решил поступить в Качинскую авиашколу, в которой сумели все же привить ему необходимые правила дисциплины и самоограничения и сделать из него первоклассного летчика и красного командира. Это и сам Василий признавал, сказав однажды другу: «Отец на меня жалуется, говорит, что я горяч, не выдержан, веду себя не как положено. А кто в этом виноват? От кого я мог быть хорошо воспитан? Сам он не занимался нашим воспитанием – у него работа. После смерти матери отдал нас на воспитание во второй интернациональный дом вместе с испанскими детьми. Затем нас воспитывали беззубая немка и рязанский милиционер, который научил меня пить водку и шляться по бабам. Вот и все мое воспитание. Хорошо хоть немного подправила пробелы в этом Качинская школа, где мне не давали поблажек…»

Вообще-то воспитанием Василия занимались, как мы видим, постоянно. Другое дело, что воспитателей было слишком много, а вот система отсутствовала.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.