Москва, Кремль, 25 декабря 1991 года

Москва, Кремль, 25 декабря 1991 года

В этот день Горбачев приехал на работу позже обыкновенного и закрылся в своем кабинете. В приемной было необычно пусто – ни одного посетителя. Только дежурные, пришедшие на этот раз все одновременно (обычно они дежурили сутками по очереди), сортировали увозимые Горбачевым книги, избавлялись от теперь уже ненужных бумаг.

А. Грачев (воспоминания):

– Мне и Черняеву необходимо было согласовать с президентом ряд остававшихся вопросов. Черняеву – получить подписи Горбачева на прощальных письмах, которые он решил отправить своим зарубежным коллегам. Мне – уточнить детали телевизионной съемки его заявления и последующего интервью для Си-Эн-Эн.

Когда мы около 3 часов заглянули в кабинет президента, за столом его не было. Выждав некоторое время, Черняев, который торопился отправить письма адресатам, постучал в комнату отдыха, которая примыкает к кабинету. Горбачев отозвался не сразу, потом из-за двери переспросил у Черняева, в чем дело:

– Подождите, я сейчас выйду.

Через пять минут он появился, выглядел свежим, хотя с покрасневшими то ли от сна, то ли от напряжения предыдущих дней глазами. Начал подписывать письма – Бушу, Андреотти, Бейкеру, внимательно, видимо, уже в силу привычки, перечитывая каждое из них…

«ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ

ДЖОРДЖУ БУШУ, ПРЕЗИДЕНТУ

СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ,

И ГОСПОЖЕ БУШ

Дорогой Джордж!

Сегодня, когда я заканчиваю выполнение обязанностей Президента СССР, хочу поделиться некоторыми мыслями и чувствами.

Скажу откровенно: это сложные переживания. В них немало тревоги и беспокойства за судьбу страны, единство которой я стремился сохранить, а вместе с тем и будущее новых международных отношений, строительству которых мы вместе отдавали столько сил. Многое теперь будет зависеть от жизнеспособности Содружества.

Я очень хочу верить, что демократические завоевания последних лет будут спасены, что народы моей страны пойдут вместе на основе Содружества.

Мы с тобой не раз в трудных обстоятельствах действовали решительно и ответственно, чтобы удержать развитие событий в правильном русле. В будущем тоже возможны крутые повороты, и я рассчитываю, что взвешенность, разумный выбор не изменят тебе ни при каких обстоятельствах…

Уверен, что у партнерства США с Россией, с другими новыми государствами есть будущее. Мы с тобой заложили хорошие основы для развития отношений на основах доверия и солидарности, понимания высокой ответственности перед всем миром.

Наша личная дружба, сложившаяся в ходе совместной большой работы, надеюсь, сохранится.

Мы с Раисой храним самые теплые воспоминания о встречах с Барбарой, испытываем к ней чувства сердечной симпатии и уважения. Просим передать ей наши наилучшие пожелания. Были бы рады новым встречам с вами обоими.

Всего доброго. Михаил Горбачев»

А. Грачев (воспоминания):

– Я показал ему вышедший в этот день номер «Московского комсомольца» с пушкинской строкой в заголовке: «Нет, весь я не умру!» Горбачев, усмехнувшись, с чувством продолжил: «Душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит…»

Забрав подписанные письма, Черняев ушел. Мы остались вдвоем, и Горбачев, достав последний вариант заявления и вооружившись ручкой, начал читать его вслух, переспрашивая там, где сомневался.

Он сделал еще несколько исправлений, самым существенным из которых стала фраза, добавленная в параграф о демократических завоеваниях последних лет. Горбачев дописал: «От них нельзя отказываться ни при каких обстоятельствах и ни под каким предлогом».

Во время этой работы над текстом зазвонил телефон с дачи и взволнованная Раиса Максимовна сообщила, что к ней явились люди из новой охраны и велели «освободить от личных вещей представительское помещение» (так на языке спецслужб называлась государственная резиденция президента). Отложив текст, Горбачев позвонил начальнику охраны Редкобородому, отвечавшему до недавних дней за его собственную безопасность:

– Прекратите хамить, – возбужденно сказал он в трубку, – ведь это же квартира, там люди живут. Что, мне в прессу сообщить об этом?

Редкобородый, оправдываясь, сослался на указание сверху и на излишнюю ретивость снизу, но пообещал отозвать своих людей с дачи.

Не сразу успокоившись, Горбачев энергично выразился по поводу наглецов:

– Ты знаешь, Андрей, то, что они так по-хамски себя ведут, убеждает меня, что я прав!..

После обеда Горбачев ненадолго спустился в сад – дать интервью американской телекомпании Эй-Би-Си.

Михаил Горбачев и Тэд Коппол гуляют по Кремлю.

Тэд Коппол: – Вы долго работали над выступлением, которое сегодня Вам предстоит?

М. Горбачев: – Насколько позволяло время. Но оно будет кратким.

Тэд Коппол: – Вы проходите по Кремлю в последний день Вашей работы. Какие мысли приходят Вам в голову?

М. Горбачев: – Кремль стоял и будет стоять.

Тэд Коппол: – Вы принимали здесь президента Рейгана, президента Буша, какие наиболее яркие моменты Вы могли бы вспомнить, что приходит Вам на память сейчас?

М. Горбачев: – Я бы вспомнил те крупные договоры, которые нам удалось подписать. Встречи были и в Вашингтоне, и в Москве. Если вспоминать наши прогулки по Кремлю, по Красной площади, беседы с людьми – это были прекрасные дни, солнечные, сердечные, теплые.

Тэд Коппол: – Позвольте последний вопрос. Сегодня, когда Вы в последний день уезжали на работу, что Вы сказали своей жене?

М. Горбачев: – До свидания…

Около 16 часов по Си-Эн-Эн выступил Б. Ельцин и, стараясь перехватить инициативу у Горбачева, «смазать» эффект от его предстоящего выступления, торжественно объявил, что сегодня СССР прекращает свое существование. В 19 часов 20 минут он придет к Горбачеву за ядерной кнопкой…

В семнадцать часов Горбачеву предстоял телефонный разговор с Бушем. Бригаде Коппола и Егора Яковлева было разрешено присутствовать и снимать этот «исторический разговор».

Трудно сказать, насколько «историческим» этот разговор был для Горбачева, но для Буша он таким явно не был. Президента США нашли не сразу – на Рождество он уехал в Кемп-Дэвид. Наконец линию соединили. Горбачев пожелал Джорджу и Барбаре хорошего Рождества, сказал, что примерно через два часа сделает заявление об уходе. Затем перешел к проблемам, которые его беспокоили. Особенно настойчиво он просил Буша, наряду с признанием отдельных государств СНГ, поддержать это межгосударственное образование в целом: «Не дезинтеграцию, не разрушительные процессы надо стимулировать, а сотрудничество…». Буш обещал укреплять сотрудничество, впрочем, не беря на себя никаких конкретных обязательств.

Вторая просьба Горбачева – это поддержать Россию, на которой лежит главное бремя реформ. Буш это тоже обещал.

Предваряя вопрос Буша, Горбачев сказал, что собирается, перед тем как уйти в отставку, подписать указ о передаче права на использование ядерного оружия президенту РСФСР:

– Перерыва не будет, так что Вы можете спокойно праздновать Рождество…

Он сообщил Бушу, что, уйдя в отставку, не собирается «прятаться в тайге» и намерен активно действовать как в политической, так и в общественной жизни, помогая перестройке внутри страны и утверждению нового политического мышления в мировой политике.

Прощаясь, Горбачев сказал:

– Наши роли могут меняться, но то, что возникло между нами, останется навсегда. Гуд бай!

Буш в ответ говорил дольше, чем Горбачев. Американцы из Эй-Би-Си, окружившие стол Горбачева, пытались уловить доносившуюся из трубки английскую речь, подсовывая свои удлиненные микрофоны к самому лицу Президента СССР. Раньше Горбачев обязательно одернул бы нахалов, но в этот раз он смолчал. Он находился в смятении.

– Сделанное тобой войдет в историю, – заключил Буш свой ответный монолог. – Надеюсь, наши дороги вскоре снова сойдутся, и, когда все уляжется, мы будет рады тебя принять. Может быть, здесь, в Кэмп-Дэвиде. Я салютую тебе и благодарю за все, что ты сделал ради мира, благодарю за дружбу!

Последним до ухода Горбачева в отставку к нему дозвонился министр иностранных дел Германии Ганс-Дитрих Геншер, и Горбачев был явно рад тому, что их товарищеский разговор устранил тот ледок натянутости, который, явно вопреки желаниям того и другого, начал образовываться в последнее время.

Никаких процедур проводов президента СССР, как это принято в цивилизованных государствах, не было. Ни один из президентов «суверенных государств» – бывших республик СССР, хотя с большинством из них Горбачева связывали многолетние близкие, товарищеские отношения, – не счел возможным не только приехать в Москву в эти дни, но даже позвонить ему: Горбачеву ничем уже не поможешь, а новый хозяин Кремля вряд ли одобрит подобный жест…

Но и Горбачев – и это тоже бросается в глаза – не счел необходимым позвонить в этот день кому-либо из них…

А. Грачев (воспоминания):

– Закончив разговор с Геншером, Горбачев выпроводил из кабинета телевизионную бригаду и, оставив нас с Егором Яковлевым, предложил выпить кофе. В этот последний час до отставки ему явно не хотелось оставаться наедине со своим многократно перечитанным заявлением, с чертовой «кнопкой», с неизвестным будущим, с самим собой. Нам тоже не хотелось оставлять его одного. Мы пересели за овальный стол, за которым Горбачев обычно принимал гостей, и начался разговор о разном. Один из естественных вопросов – не опасается ли он, что ему начнут мстить, попробуют покопаться в его ставропольском прошлом?

Горбачев: – В этом вопросе я спокоен. Да и подумайте сами, какие могли быть в Ставрополье особые привилегии? Отоваривались в обкомовской столовой. До недавнего времени Раиса Максимовна хранила оплаченные счета за заказы.

Я подал голос:

– А Краснодар? Ведь это ваши соседи, а там такое творилось у Медунова…

Горбачев оживился:

– Вот Медунов – это да. Мы ведь еще с Андроповым пробовали за него взяться. Юрий Владимирович мне говорил: «Надо им заняться, идут нехорошие сигналы. Вымогательства, взятки…» А как гулял на казенных дачах – ничего не боялся, а уж меня-то и подавно. Еще бы – ведь у него был прямой выход к Брежневу…

За разговорами час прошел незаметно. Без десяти семь Горбачев спохватился:

– А где будет телесъемка? Почему не в моем кабинете?

Он, видимо, почувствовал неуместность того, что его заключительное заявление прозвучит не на его рабочем месте, а в искусственной декорации кремлевской телестудии. Однако менять что-либо было уже поздно. Через десять минут его ждал прямой эфир его страны и всего мира.

– Си-Эн-Эн будет показывать на 153 страны – сказал Яковлев.

– Да плюс одиннадцать стран СНГ – добавил не утративший даже в эти драматические минуты хорошую реакцию Горбачев. – Ладно, давайте не будем рисковать с переносом камер, – решил он и вышел из кабинета. Президентом он больше в него не возвращался…

В студии, которую на внутреннем кремлевском языке называли «четвертой комнатой», буйствовала толпа осветителей, фотографов и операторов по меньшей мере трех телекомпаний. Горбачев вошел в комнату за пять минут до семи часов и не без труда, здороваясь по пути со знакомыми ему комментаторами, прошел к ярко освещенному столу с микрофоном. В руке у него была папка с текстом его речи и указ о сложении с себя полномочий Верховного Главнокомандующего.

Президент положил текст указа перед собой и, обратившись к нам с Яковлевым, игравшим роли дирижеров среди окружавшего его хаоса, неожиданно спросил:

– А когда мне его подписывать, до или после заявления?

Наши мнения разошлись – у каждого были свои аргументы. Пока мы спорили, Горбачев попросил у меня ручку и попробовал ее на чистом листе бумаги.

– Лучше бы помягче – сказал он.

Из-за моего плеча протянул свою ручку президент Си-Эн-Эн, присутствовавший на телесъемке. Его ручка удовлетворила президента, и он, не вслушиваясь больше в наши аргументы, положил перед собой текст указа, размашисто подписал его и отложил в сторону. Так, незаметно для посторонних глаз, состоялось его ядерное отречение.

Из Указа Президента СССР № УП-3162 от 25 декабря 1991 года «О сложении Президентом СССР полномочий Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР и упразднении Совета обороны при Президенте СССР»:

«В связи с уходом в отставку с поста Президента СССР слагаю с себя полномочия Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР.

Право на применение ядерного оружия передается Президенту Российской Федерации…»

Подарив оставшиеся три минуты фотографам, ровно в семь Горбачев придвинул к себе текст заявления и начал:

– Дорогие соотечественники! Сограждане!

В силу сложившейся ситуации с образованием Содружества Независимых Государств я прекращаю свою деятельность на посту Президента СССР. Принимаю это решение по принципиальным соображениям. Я твердо выступал за самостоятельность, независимость народов, за суверенитет республик. Но одновременно и за сохранение союзного государства, целостности страны. События пошли по другому пути. Возобладала линия на расчленение страны и разъединение государства, с чем я не могу согласиться. И после Алмаатинской встречи и принятых там решений моя позиция на этот счет не изменилась. Кроме того, убежден, что решения подобного масштаба должны были бы приниматься на основе народного волеизъявления. Тем не менее я буду делать все, что в моих возможностях, чтобы соглашения, которые там подписаны, привели к реальному согласию в обществе, облегчили бы выход из кризиса и процесс реформ…

Его голос поначалу звучал глухо и неестественно. Было ощущение, что он вот-вот может дрогнуть, как и его подбородок. Но по мере чтения было видно, что явно взволнованный Горбачев успокаивается, берет себя в руки. Начав с выражения поддержки «реформам» и стремления к поиску согласия, Горбачев перешел затем к оценке пройденного пути, что позволяло косвенно, не называя имен, ответить его гонителям и критикам:

– Выступая перед вами последний раз в качестве Президента СССР, считаю нужным высказать свою оценку пройденного с 1985 года пути. Тем более что на этот счет немало противоречивых, поверхностных и необъективных суждений. Судьба так распорядилась, что, когда я оказался во главе государства, уже было ясно, что со страной неладно. Всего много: земли, нефти и газа, других природных богатств, да и умом и талантами Бог не обидел, а живем куда хуже, чем в развитых странах, все больше отстаем от них. Причина была уже видна – общество задыхалось в тисках командно-бюрократической системы. Обреченное обслуживать идеологию и нести страшное бремя гонки вооружений, оно – на пределе возможного.

Все попытки частичных реформ – а их было немало – терпели неудачу одна за другой. Страна теряла перспективу. Так дальше жить было нельзя. Надо было кардинально все менять. Вот почему я ни разу не пожалел, что не воспользовался должностью генерального секретаря только для того, чтобы «поцарствовать» несколько лет. Считал бы это безответственным и аморальным. Я понимал, что начинать реформы такого масштаба и в таком обществе, как наше, – труднейшее и даже рискованное дело. Но и сегодня я убежден в исторической правоте демократических реформ, которые начаты весной 1985 года…

Однако Горбачев не хотел, чтобы его последнее выступление запомнилось только сожалениями и оправданиями. Он посчитал необходимым и важным перечислить «завоевания перестройки», не выпячивая, но и не скрывая при этом своей роли:

– То, что сделано, должно быть оценено по достоинству. Общество получило свободу, раскрепостилось политически и духовно. И это – самое главное завоевание, которое мы до конца еще не осознали, и потому что еще не научились пользоваться свободой.

Проделана работа исторической значимости:

– Ликвидирована тоталитарная система, лишившая страну возможности давно стать благополучной и процветающей.

– Совершен прорыв на пути демократических преобразований. Реальными стали свободные выборы, свобода печати, религиозные свободы, представительные органы власти, многопартийность.

– Началось движение к многоукладной экономике, утверждается равноправие всех форм собственности. В рамках земельной реформы стало возрождаться крестьянство, появилось фермерство, миллионы гектаров земли отдаются сельским жителям, горожанам. Узаконена экономическая свобода производителя, и начали набирать силу предпринимательство, акционирование, приватизация.

– Поворачивая экономику к рынку, важно помнить – делается это ради человека. В это трудное время все должно быть сделано для его социальной защиты, особенно это касается стариков и детей…

В эти самые минуты, когда Горбачев произносил свою речь, огромное красное полотнище над куполом Кремлевского дворца, дрогнуло и поползло вниз. Заранее приглашенные телеоператоры и фотокорреспонденты прильнули к окулярам, стараясь не пропустить исторический момент. Довольный, улыбающийся Геннадий Бурбулис, организатор этого спектакля, подошел и несколько раз сильно дернул за трос, чтобы запечатлеть себя на фоне этого исторического события…

Флаг спустили. Рабочий в телогрейке потоптался и, не решаясь бросить его к ногам, начал неловко запихивать под телогрейку… Через несколько минут на флагштоке Кремля уже полоскался на ветру бело-сине-красный российский флаг…

Не зная и даже не догадываясь о том, что происходит в эти минуты в нескольких метрах над его головой, Горбачев продолжал:

– Мы живем в новом мире. Покончено с «холодной войной», остановлена гонка вооружений и безумная милитаризация страны, изуродовавшая нашу экономику, общественное сознание и мораль. Снята угроза мировой войны. Еще раз хочу подчеркнуть, что в переходный период с моей стороны было сделано все для сохранения надежного контроля над ядерным оружием.

– Мы открылись миру, отказались от вмешательства в чужие дела, от использования войск за пределами страны. И нам ответили доверием, солидарностью и уважением.

– Мы стали одним из главных оплотов по переустройству современной цивилизации на мирных, демократических началах.

– Народы, нации получили реальную свободу выбора пути своего самоопределения. Поиски демократического реформирования многонационального государства вывели нас к порогу заключения нового Союзного договора…

Далее он вновь вернулся к теме «трудностей реформаторства», что позволяло хоть в такой «смазанной» форме оправдаться за свои неудачи и поражения, за тот ужасающий кризис, к которому он в конце концов подвел страну:

– Все эти изменения потребовали огромного напряжения, проходили в острой борьбе, при нарастающем сопротивлении сил старого, отжившего, реакционного – и прежних партийно-государственных структур, и хозяйственного аппарата, да и наших привычек, идеологических предрассудков, уравнительной и иждивенческой психологии. Они наталкивались на нашу нетерпимость, низкий уровень политической культуры, боязнь перемен. Вот почему мы потеряли много времени. Старая система рухнула до того, как успела заработать новая. И кризис общества еще больше обострился.

Я знаю о недовольстве нынешней тяжелой ситуацией, об острой критике властей на всех уровнях и лично моей деятельности. Но еще раз хотел бы подчеркнуть: кардинальные перемены в такой огромной стране, да еще с таким наследием, не могут пройти безболезненно, без трудностей и потрясений…

Не желая, да, наверное, и не имея возможности прямо критиковать в своем последнем выступлении «беловежских подписантов» и «алмаатинских поддержантов», Горбачев не мог удержаться от того, чтобы еще раз, вперемешку с оценкой «августовского путча», бросить камешек и в их «огород»:

– Августовский путч довел общий кризис до предельной черты. Самое губительное в этом кризисе – распад государственности. И сегодня меня тревожит потеря нашими людьми гражданства великой страны – последствия могут оказаться очень тяжелыми для всех. Жизненно важно мне представляется сохранить демократические завоевания последних лет. Они выстраданы всей нашей историей, нашим трагическим опытом. От них нельзя отказываться ни при каких обстоятельствах и ни под каким предлогом. В противном случае все надежды на лучшее будут похоронены. Обо всем этом я говорю честно и прямо. Это мой моральный долг…

Я покидаю свой пост с тревогой. Но и с надеждой, с верой в вас, в вашу мудрость и силу духа. Мы – наследники великой цивилизации, и сейчас от всех и каждого зависит, чтобы она возродилась к новой современной и достойной жизни…

Не дождавшись слов благодарности от оставляемой им страны, но как бы подразумевая молчаливый ответ с ее стороны, Горбачев закончил речь пространными «изъявлениями признательности»:

– Сегодня хочу выразить признательность всем гражданам, которые поддержали политику обновления, включились в осуществление демократических реформ. Я благодарен государственным, политическим и общественным деятелям, миллионам людей за рубежом – тем, кто понял наши замыслы, поддержал их, пошел нам навстречу, на искреннее сотрудничество с нами. Хочу от всей души поблагодарить тех, кто в эти годы вместе со мной стоял за правое и доброе дело. Наверняка каких-то ошибок можно было бы избежать, многое сделать лучше. Но я уверен, что раньше или позже наши общие усилия дадут плоды, наши народы будут жить в процветающем и демократическом обществе. Желаю всем вам всего самого доброго!..

По ясности мысли и отсутствию утомительного пустословия это было, пожалуй, одно из лучших выступлений Горбачева, прозвучавших – увы! – впустую, когда все, что только можно было проиграть, было уже проиграно. Но вызвавшее своими оценками и даже самой своей интонацией жгучую ненависть «той стороны» – лагеря российского президента.

После пятиминутной паузы перед Горбачевым заняли места корреспонденты Си-Эн-Эн, и на весь мир, кроме бывшего Советского Союза, были переданы ответы Горбачева о причинах его отставки, о реакции его самого и его семьи на происшедшие перемены, о взаимоотношениях с Ельциным. Интервью Си-Эн-Эн было передано по Центральному телевидению в записи и в укороченном виде двумя часами позже.

В ходе этого интервью Горбачев показал телезрителям подписанный им указ о передаче права на применение ядерного оружия Ельцину. Теперь ему оставалось самому выполнить последний указ президента СССР.

Пожав на прощание руки десятку журналистов, Горбачев вышел из «четвертой комнаты» и направился к себе в кабинет, где его уже ждал маршал Шапошников и куда должен был, как обещал, прибыть за ядерными шифрами президент России. Однако здесь Горбачева ждала неожиданная новость. Как оказалось, недовольный содержанием речи Ельцин посчитал ее политической атакой на российское руководство и заявил, что отказывается прибыть в кабинет к теперь уже бывшему союзному президенту. Его требование: встретиться на «нейтральной территории» – в Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца.

Скорее всего, эта идея была подсказана Ельцину кем-то из его близкого окружения в момент произнесения Горбачевым его прощального обращения, когда стало ясно, что Горбачев уходит со своего поста с достоинством, не как проигравший политик, а как человек, вынужденный уступить силе, которой он не может противостоять.

На этот раз, вопреки обыкновению, Горбачев отреагировал резко: он отказывается от предложения Ельцина и заявляет, что предаст ему все необходимое через Шапошникова…

В приемной Горбачева уже сидят два неприметных человека в черной флотской форме с аппаратом, похожим на переносной телефон космической связи. Эти два человека, постоянно сопровождающие президента во всех его передвижениях, и их аппарат – и есть «кнопка», а точнее сказать – один из ее сложных и страхующих друг друга элементов. Вместе с Шапошниковым они скрываются за дверью президентского кабинета. В ответ на многочисленные возбужденные и даже панические вопросы журналистов пресс-служба вынуждена отвечать, что происходит «техническая операция по передаче ядерных кодов от бывшего президента СССР президенту Российской Федерации».

А. Грачев (воспоминания):

– Когда через полчаса после произнесения Горбачевым своего заявления об отставке я вышел из Спасских ворот, чтобы ехать в московскую студию «Антенн-2», над куполом Кремля вместо красного флага уже развевалось трехцветное полотнище. Опоздавшие зафиксировать исторический момент спуска советского флага зарубежные журналисты вынуждены были обращаться к предприимчивым московским кооператорам, снявшим эту сцену на видео…

В машине раздался телефонный звонок – мне передали, что президент – теперь уже не СССР – хочет меня видеть. Я вернулся в Кремль. В Ореховой гостиной по обе стороны от Горбачева за накрытым столом сидели Александр и Егор Яковлевы и Анатолий Черняев…

Наверное, Горбачеву хотелось, чтобы в этот исторический вечер прощальный ужин в Кремле выглядел по-другому, не принял форму неофициальной встречи в пустом и неосвещенном кремлевском дворце с оставшимися верными ему товарищами. Но если за этим столом кого-то могло и не хватать, то по крайней мере не было никого лишнего.

Мы знали, что этой встречей теперь уже бывший президент СССР ставит точку в истории нашего общего государства и, быть может, в собственной политической биографии, и потому не торопились расходиться. И старались, как могли, смягчить и разделить одиночество человека, вынужденного отдать главное дело своей жизни в чужие руки…

Разъехались около 11 часов вечера. Егор Яковлев отправился на телевидение монтировать последние кадры последнего советско-американского фильма об «уходе» президента СССР – на следующий день его показали по телевидению.

Мы с Горбачевым условились о встрече на завтра: он обещал дать интервью итальянским журналистам из «Реппублики» и «Стампы» – первое интервью бывшего президента СССР.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.