Вместо предисловия

Вместо предисловия

Рассказ о случившейся в далеком прошлом нашего Отечества Ливонской войне хочется предварить не так уж редко встречающимся в историографии обстоятельством: степень популяризации того или иного события порой неадекватна самому событию,

в том смысле, что не соответствует его значимости для хода исторического процесса, а то и просто размаху. А потому неудивительно, что в среде наших соотечественников остаются неизвестными, или в лучшем случае малоизвестными факты истории, которые вправе были бы претендовать на более достойное место в памяти потомков. Сюда, безусловно, относится и Ливонская война.

Не секрет, что разные страницы нашей отечественной военной истории выглядят для нас по-разному, а потому воспринимаются нами неодинаково. Сквозь толщу прошедших столетий память о многих вехах минувшего, доходя до потомков, оставляет в их сознании неодинаковый след. Прежде всего, это объясняется разницей масштабов самих событий. Но наряду с этим можно привести немало примеров и искусственного их деления на те, которым уделяется повышенное внимание, и на те, что не удостоились такого. Оттого и степень знакомства последующих поколений с конкретными обстоятельствами нашего прошлого зачастую объясняется уровнем популяризации последних, причем уровень этот, диктуемый, как правило, определенными политическими силами и властными структурами, порой не отвечает ни важности события, ни его масштабам.

Сейчас в нашем обществе принято проводить социологические и прочие исследования или просто всякого рода опросы людей на разные темы. Другой раз вас даже останавливают на улице некие люди с блокнотами в руках и спрашивают ваше отношение к тому или иному предмету. Автор этой книги провел нечто подобное, правда, без приставания к прохожим, а только в среде своих знакомых, коих набралось, однако, несколько сотен. Вопрос задавался один: «Какая, по-вашему мнению, самая длительная война в истории России?»

Нет надобности говорить о том, что значительно более половины опрашиваемых не решились дать какой бы то ни было ответ, сославшись на некомпетентность. Зато те, которые «блеснули эрудицией», считают самой длительной в нашей истории Северную войну, случившуюся в царствование Петра I. Первую группу людей, то есть тех, которые не претендовали на столь глубокие познания в истории, автор оставлял в покое, а «знатокам» Северной войны задавал второй вопрос: «А что вы слышали о Ливонской войне?» И здесь, согласно получаемому ответу, всех интервьюируемых также следовало разделить на две, но уже приблизительно равные по числу группы людей. Одни сказали, что слышат о такой войне впервые, ответы же иных, поскольку походили один на другой, можно было свести к одной категории, и звучали они приблизительно так: «да что-то такое, кажется, было когда-то, по-видимому, очень несущественное, а потому неважное».

Вообще-то говоря, и тех, кто ничего никогда не слышал о Ливонской войне, и тех, которым эта война представляется чем-то нестоящим внимания, не следует делить на разные группы, ибо по степени эрудиции в вопросах отечественной истории они не намного отличаются друг от друга. Казалось бы, всех их можно одинаково отнести в разряд невежд, если бы не одно обстоятельство. И те, и другие, для неспециалистов, располагают достаточными познаниями о Северной войне. Как же так? Почему так получилось? Откуда такая разница в осведомленности одних и тех же людей о похожих по целям, совпадающих по театрам боевых действий и относительно недалеко, по историческим меркам, отстоящих друг от друга войнах? Мы уже не говорим об еще одном общем показателе, роднящем эти два события: их протяженности во времени. Правда, длившаяся 21 год Северная война по этому показателю уступает Ливонской.

Но все эти вопросы отпадут, если мы только примем во внимание одно специфическое свойство нашей историографии — ее избирательность и, как следствие, необыкновенную способность зацикливать предмет на одних событиях и отказывать в этом другим. Понятно, что такой выбор происходит не случайно, он является результатом конъюнктурного подхода, а уже тот порождает концепцию, зачастую псевдоисторическую, но которая со временем становится настолько хрестоматийной, что отступления от нее воспринимаются как нечто нетрадиционное, выступающее против устоявшегося, следовательно, с точки зрения исторической правды, сомнительное.

Не будем говорить о трактовке многих событий нашей официальной историографией. Там давно царит заезженная штамповка с примесью сиюминутно господствующих взглядов, замешанных если и не на государственной идеологии, то, по крайней мере, на псевдопатриотизме. Оставив пока трактовку в стороне, уделим внимание лишь самим фактам состоявшихся событий. В этом направлении наша историография неизменно действует по давно укоренившемуся принципу: «все правда, но не вся правда».

Действительно, в любого уровня литературном издании на историческую тему, будь то научно-популярное произведение или просто учебник, о Северной войне всегда говорится так, что один раз услышав о ней, больше не забудешь. И кроме того что эта война неизменно преподносится нам как величественный подвиг России, особый акцент делается на ее длительности. При этом никогда не утверждается то, что это была самая длительная война в нашей истории, ибо это было бы неправдой, а мы уже сказали, что главный принцип историографии, если принять во внимание его первую часть, — «все правда». Но о необычайной длительности Северной войны всегда и всеми авторами неизменно упоминается и подчеркивается так, что у читателя невольно складывается мнение о ней, как о самой длительной.

Совершенно по-другому освещается Ливонская война. При подходе к ней в силу больше вступает вторая часть того же принципа — «не вся правда».

Тут надо заметить, что о Ливонской войне написано очень мало, а с учетом масштаба этой войны не будет большим грехом сказать, что о ней не написано почти ничего. Ведь до сих пор не было создано ни одного труда, полностью посвященного этому событию нашего прошлого. Сведения о ней можно черпать лишь из источников, отражающих общую историю, или, в лучшем случае, из трудов, относящихся к эпохе Ивана Грозного, где эта война преподносится нам в контексте общей хроники того времени, а потому как-то вскользь. Упоминания о ее ходе чередуются с упоминаниями о других событиях эпохи, отчего цельного представления о войне у читателя не остается. И, конечно же, ни один из авторов не заостряет внимания на ее длительности. Мы ни в одном литературном произведении не найдем рядом стоящих двух дат — начала и конца той войны. Даты же ее отдельных эпизодов, безусловно, приводятся, но поскольку сами такие эпизоды распылены по тексту, и рассказ о них, как правило, ведется вперемешку с рассказами о других фактах, то у не слишком пытливого читателя, а таких большинство, не может сложиться представления о протяженности войны во времени.

Впечатление создается такое, что наши деятели от исторической науки не хотят, чтобы их соотечественник знал правду о Ливонской войне, а потому все делают для того, чтобы она оставалась для него малоизвестной. Совсем о ней не упоминать в силу эпохальности ее масштабов нельзя, обойти ее стороной, не задев при рассмотрении той эпохи, для которой та война стала основной вехой, невозможно. А потому при повествовании о второй половине XVI века нет-нет да приходится ее затрагивать, но делается это так, что у большинства людей, услышавших о таком событии, складывается, как мы уже отметили, о нем понятие, как о чем-то мимолетном и не претендующем на заметную роль в истории.

Настоящая работа претендует на то, чтобы стать первой, полностью посвященной Ливонской войне, но ее автор будет искренне благодарен и глубоко признателен тем, кто укажет ему на ошибочность его претензий насчет первенства. Но как бы там ни было, непреложным остается факт, что Ливонская война была самой продолжительной войной в истории нашего Отечества. Она длилась 25 с половиной лет, начавшись в январе 1558 года и закончившись в августе 1583-го. И уже только один этот факт способен приковать к ней пристальное внимание как специалиста-исследователя, так и простого любителя истории и побудить обоих к ее более тщательному изучению.

Говоря о Ливонской войне, надо отметить то обстоятельство, что все 25 лет она практически не прерывалась, что, вообще говоря, несвойственно такого рода событиям не только той, но и значительно более поздних эпох. Непрерывность военных действий была свойственна только скоротечным войнам, но никак не тем, что носили затяжной характер. Действительно, мировая история знает войны и более продолжительные, чем Ливонская. Достаточно вспомнить Тридцатилетнюю, а тем более, Столетнюю войну и др. Но по ходу всех таких войн случались столь длительные перерывы, что иной раз на обеих воюющих сторонах рождались, вырастали и вымирали поколения, так и не заставшие войну при своей жизни. А потому, давая такой войне наименование, производное от числа лет ее протяженности, историки имеют в виду лишь то обстоятельство, что между воюющими долго не заключалось мира, и стороны продолжали оставаться в состоянии войны, но военных действий, как таковых, при этом могло не вестись годами и десятками лет. Тут, кстати, будет уместным снова вспомнить Северную войну России со Швецией. Она продолжалась, как уже было отмечено, 21 год и стала второй по длительности войной в нашей истории, но вряд ли мы насчитаем в ней и десяток лет, когда бы действительно велись непосредственные боевые действия. Все остальное время отмечено как затишье на русско-шведском фронте, когда Россия могла сосредоточить свои усилия на иных предметах, в том числе и на войне с совершенно иным противником, проходившей на совсем другом театре, весьма далеком от шведского.

Ливонская же война, за исключением двух-трех перерывов, каждый из которых не превышал нескольких месяцев, не знала приостановок. По ее ходу Россия, имевшая против себя коалицию врагов, заключала временные перемирия с одними из противников, но при этом сосредоточивала больше усилий против других. Но в основном бороться приходилось со всеми одновременно, так что к событиям на Ливонском фронте на протяжении всех двадцати пяти лет было приковано самое пристальное внимание государства, которое не могло себе позволить отвлечься на что-то иное и вынуждено было подчинить войне все свои заботы.

Теперь, указав на недостаточность освещения Ливонской войны со стороны официальной историографии, на не только скупость сведений о ней, но и на отсутствие последовательности, цельности и единства изложения, следует указать и на причины, вызвавшие такое отношение к этому предмету со стороны исследователей. Вернее, может быть, не столько исследователей, сколько историографов, ибо далеко не все, становящееся достоянием науки, становится достоянием широкой аудитории. Так и в нашем случае, о Ливонской войне, надо думать, давно известно намного больше, чем о ней трактуют всех уровней учебные и популярные литературные труды исторического жанра. И не надо далеко искать причин такого подхода к освещению этого, равно как и любого другого исторического события. Надо лишь еще раз вспомнить упомянутый выше принцип, вернее вторую его часть, благодаря которой степень освещения всех вех нашего прошлого со стороны официоза всегда определялась двумя показателями: популярностью в среде своих современников и итоговой успешностью их исхода. Именно эти два показателя, будучи применимы к военным событиям, способны наделить их эпитетами «славных», «героических» и отнести к категории, украшающей нашу историю. Но не один из подобных эпитетов не подходит к самой длительной войне нашего прошлого, ибо по обоим этим показателям Ливонская война проигрывает в глазах как своих современников, так и их потомков. А потому и написатели истории, чаще всего выполняющие социальный заказ, следуют заложенной в его основе установке. А она требует избегать широкого, а главное, объективного освещения событий, не прославляющего наше прошлое, и наносящего, как считают идеологи, ущерб национально-патриотическим чувствам своих соотечественников.

Именно таким событием и явилась Ливонская война. Она не была сколько-нибудь популярна в массах, а своим плачевным исходом, мягко говоря, не преумножила славы Отечества.

Ливонская война не стала популярной, как не может быть популярной любая несправедливая, захватническая война. Все без исключения отечественные авторы, хоть сколько-нибудь затрагивающие в своих трудах это событие, избегают в отношении его таких эпитетов, как завоевание, военная интервенция, захват, но от смысла не уйти. Агрессивную позицию Московского государства наши деятели исторической науки пытаются объяснить жизненной необходимостью выхода к морю для овладения удобными путями сообщения с Европой, ни мало не смущаясь тем, что необходимость, пусть даже самая острая, самая насущная, не может служить оправданием зла и насилия, а потому мы не можем принять оправдание вооруженной агрессии одного государства с целью аннексии другого и захвата его территории какой бы то ни было необходимостью в чем бы то ни было. Мало ли в чем тот либо иной народ, или государство, в силу географических условий, ниспосланных природой, может испытывать необходимость. Так можно оправдать любого агрессора, вплоть до претендента на мировое господство. И представьте себе, оправдывают. Для многих наших научных и общественных деятелей факта необходимости овладения морскими путями оказывается достаточно для того, чтобы агрессии против Ливонского Ордена в середине XVI столетия дать положительную оценку. Так, например, современный военный историк H.A. Шефов пишет:

«После ликвидации угрозы с востока важнейшей целью российской внешней политики становится выход к морям. Великие географические открытия, рост морской торговли и технические изобретения дали мощный импульс развитию Европы. Эти перемены происходили в стороне от России, лежащей на обочине основных путей сообщения. Самым близким и удобным для прямых связей с центрами европейской цивилизации было Балтийское побережье. Но доступ к нему преграждали владения Ливонского ордена, который, не желая усиления России, препятствовал ее внешним контактам…

Наличие такого враждебного барьера не устраивало Москву, стремящуюся вырваться из континентальной изоляции. Впрочем, России принадлежал небольшой отрезок балтийского побережья, от бассейна Невы до Ивангорода. Но он был стратегически уязвим, и там не имелось ни портов, ни развитой инфраструктуры. Так что Иван Грозный надеялся воспользоваться транспортной системой Ливонии. Он считал ее древнерусской вотчиной, незаконно захваченной крестоносцами».

В приведенном высказывании трудно уловить позицию самого автора. Казалось бы, он сохраняет нейтралитет и отношение к проблеме ограничивает позицией русского царя, но, судя по тону повествования, похоже, что историк ее разделяет. А вот в ней сквозит вся сущность профессионального агрессора.

У России есть морское побережье, которое уязвимо не более, чем любое другое. Например, немецкий порт Нарва отделен от русского Ивангорода рекой в сотню-полторы метров шириной. О какой тогда разнице в степени уязвимости между этими двумя городами можно говорить? Что касается отсутствия на принадлежавшем России побережье портов и развитой инфраструктуры, то это правда. Но историк верно подмечает, что вместо того, чтобы заняться строительством портов и налаживанием соответствующей инфраструктуры, Иван Грозный с нескрываемым цинизмом надеется «воспользоваться транспортной системой Ливонии». И это понятно: агрессор никогда не создает своего, агрессор захватывает чужое, сделанное кем-то. Ну, а о том, насколько обоснованы претензии царя на Ливонию, как на свою вотчину, нам придется достаточно говорить ниже.

Необоснованности требований чужих земель одной только необходимостью выхода на морские просторы не могут не понимать наши историки. А потому они, а еще больше политические заказчики их продукции, оправдывая стремление русского государства пробиться к морю, войнам, имеющим целью завоевание чужого морского берега, пытаются придать справедливое начало. Так, в отечественной исторической науке в свое время появилась на свет и по сегодняшний день продолжает господствовать концепция, согласно которой Россия якобы когда-то владела морским побережьем, затем потеряла его, а потом решила вновь вернуть утраченное. Так, например, известный советский военный историк Е.А. Разин в своей знаменитой многотомной «Истории военного искусства» Ливонскую войну внес под рубрику «Войны XVI в. за воссоединение русских земель». Впрочем, не только Ливонскую войну. Под той же рубрикой у него видим и Казанскую эпопею, Астраханский поход и пр. Оказывается, все это войны «за воссоединение русских земель». Относительно всех их историк вещает:

«Результатом казанского и астраханского походов русского войска явилась безопасность волжского пути, имевшего большое значение для развития экономических, торговых и культурных связей с Востоком Русского государства и обеспечение его восточной границы. Предстояло устранить и второе внешнеполитическое последствие татарского ига на Руси: воссоединить территории Русского государства, захваченные западными соседями, и устранить препятствия, мешавшие регулярным экономическим, политическим и культурным связям со странами Западной Европы…

Балтийское море было для Руси кратчайшим и удобным путем в Западную Европу, но Прибалтика находилась в руках Ливонского ордена. К середине XVI в. Ливонский орден был ослаблен как внутренней борьбой закрепощенных масс коренного населения, так и внешними поражениями. Войны XV в. подтвердили слабость ливонцев, раздела территории которых с нетерпением ожидали феодалы Польши, Швеции, Германии и Дании…

Таким образом, политика правительства Русского государства во второй половине XVI в. была направлена на то, чтобы, во-первых, прорвать блокаду и восстановить непосредственную связь Руси с Западной Европой и, во-вторых, воссоединить русские земли, захваченные соседями в период татарского ига на Руси. Это была прогрессивная политика. Продолжением этой политики явилась Ливонская война (1558–1583 гг.), объективно имевшая прогрессивный характер».

Итак, Ливонская война — это, по мнению известного ученого, война за воссоединение русских земель. Таким образом, земли эстов, чуди, ливов и других неславянских народов, с которыми издревле враждовали русские люди, населявшие соседние с Прибалтикой новгородскую и псковскую области, профессор Разин называет русскими. Но что особенно интересно, факт завоевания этих земель крестоносцами тот же ученый выставляет как следствие татаро-монгольского ига на Руси.

Все эти объяснения далеки от исторической объективности и имеют единственную цель ввести в заблуждение неискушенного обывателя и отвлечь его сознание от непреложного факта вооруженной агрессии России в середине XVI века против Ливонии. Ну, действительно, давайте зададимся вопросом: как татарское иго, установленное на Руси почти через 50 лет после захвата немецкими рыцарями прибалтийских земель, могло стать причиной этого самого захвата, и, следовательно, отторжения этих земель от Руси?

Не будем даже напоминать о том, что Русь никогда не владела этими землями, на которых к моменту прихода западных завоевателей самобытно проживали народы, находившиеся в стадии раннефеодального периода становления своей государственности. Заметим только, что ордынское иго установилось на Руси с начала 40-х годов XIII столетия. А немецкая государственность в Ливонии была официально провозглашена еще в 1202 году, когда был учрежден Ливонский Орден.

И вот Разин уверяет нас в том, что захват Ливонии стал следствием ордынского ига над Русью. Больше того, вооруженной агрессии России против Ордена времен царствования Грозного он пытается приписать прогрессивный характер.

В чем еще не прав маститый ученый, так это в том, что он излишне много значения придает факту слабости Ордена как вооруженного противника. Отсюда, наряду с традиционными ссылками на необходимость выхода к морю, он называет беззащитность Ливонии как еще одну причину того, почему бы ее не захватить. Ну, как тут не поддаться такому искушению? Так же посчитал и Иван Грозный, но Ливония оказалась не по зубам Москве. И если для русского царя это стало в свое время откровенной неожиданностью, то творившему через 400 лет Разину было уже об этом известно.

Вообще позиция советского историка восхищает своим поклонением перед открытой агрессией и непритязательностью в выборе средств для ее оправдания. По его мнению, нужно устранить препятствия, мешавшие экономическим и культурным связям с Западной Европой, и все тут. Причем устранить их можно любыми путями. И совершенно не важно, что эти препятствия созданы ходом исторического процесса. Балтийское море — кратчайший для Руси путь в Европу, и это верно подмечено историком, но на этом самом пути лежит преграда. «Прибалтика находилась в руках Ливонского ордена», — повествует он нам. И далее об этой преграде говорится как о какой-то аномалии и совершенно не принимается во внимание тот факт, что Ливонский орден — это самостоятельное и суверенное государственное образование. Да, оно создано путем покорения прибалтийских народов, ну а чем теперь возвышеннее претензии нового завоевателя? Только тем, что ему нужно море, которого он лишен самой природой?

И не случайно из всех сведений о Ливонской войне, которым, как мы сказали, свойственна крайняя скупость, наибольшей подробностью отличается изложение причин войны, когда авторы изощряются в попытках оправдания московской военной авантюры. Чего только стоит упоминание о стремлении к налаживанию, наряду с экономическими и политическими, и культурных связей с Европой. Оказывается, война с европейским народом нужна для установления культурных связей с европейскими же народами.

Излишне говорить о том, что любая оправдательная трактовка причин Ливонской войны отдает неприкрытым цинизмом. Вот еще одна выдержка из изданий недавних лет. В монографии «Русская история» ее авторы И.А. Заичкин и И.Н. Почкаев пишут:

«Некоторые историки считали Ливонскую войну политической ошибкой Ивана IV. Н.И. Костомаров, например, усматривал в ней излишнее стремление Ивана Грозного к завоеваниям. Между тем для России она была поставлена в повестку дня самой историей — выхода к Балтийскому морю требовали ее экономические и военные интересы, а также необходимость культурного обмена (курсив мой — А. Ш.) с более развитыми странами Запада…

Прибрежная полоса Балтийского моря некогда принадлежала Новгороду и Пскову. Потом эти прибалтийские земли захватили рыцари Ливонского ордена и Швеция».

Здесь все то же самое, на что мы указывали выше, разбирая подобные утверждения других творцов от истории. Тут и война, необходимая для налаживания культурного обмена, и прибрежная полоса Балтийского моря, якобы когда-то принадлежавшая Новгородской Руси, но отнятая у нее Ливонским орденом, хотя известно, что Ливонский орден образовался уже после того, как рыцари завладели Прибалтикой, равно как и то, что за всю историю Новгородской Руси рыцарство не отняло у нее ни одной пяди земли и т. п. Правда, нет ссылки на татарское иго как на причину отторжения Ливонии от Руси. Здесь авторы последней цитаты не стали копировать Разина. Видимо, явная несуразица в датах, когда Прибалтика оказалась в основном завоеванной в конце XII и окончательно в первые годы XIII века, а иго на Руси установилось только через 40 лет после этого, остановило историков от следования их ученому предтече. Но во всем остальном аналогия полная, и наши отечественные умы не смущаются повторять, что выхода к Балтике требовали «экономические и военные интересы» России. Не лишена в данной цитате интереса и ссылка на Костомарова, выдающегося историка XIX века. Она звучит как укор ученому за его обвинения Грозного в излишнем увлечении к завоеваниям. Хочется спросить авторов цитаты: а что, разве такие обвинения не обоснованы, и Грозный царь не страдал такими увлечениями?

Но все же основной акцент в объяснениях справедливого начала Ливонской войны лежит, похоже, в оглашенном Разиным и подхваченном его последователями стремлении к воссоединению. Такая трактовка истории, отвечай она в действительности всем реалиям, была бы способна перевести Ливонскую войну со стороны России в разряд справедливых. Но отвечает ли такая концепция исторической истине?

Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно будет бросить хотя бы беглый взгляд в прошлое, и тогда увидим, что Россия исторически не была морской державой.

Это уже спустя много времени после того, как русское государство сумело «ногою твердой стать при море», наши историки предприняли немало жалких попыток обосновать справедливый характер войн России за выход к морям ее стремлением возвратить некогда утерянные земли Балтийского и Черноморского побережий. И надо сказать, что такие попытки возымели успех, и у многих наших соотечественников сложилось впечатление, что когда-то Россия владела морскими берегами, но лишилась их в результате агрессивной политики соседей.

Такая концепция с исторической точки зрения далека от корректной.

Ни этническое расселение восточнославянских племен, ни государственные границы древнерусских княжеств никогда и нигде не доходили до морских побережий. Другое дело, что они были отделены от них слабыми в государственном отношении племенами — чудью и емью (финнами) на севере, в Прибалтике, и кочевыми тюрко-язычными народами (печенегами, а позже половцами) на юге, в Причерноморье, что позволяло древнерусскому человеку довольно легко прорываться по рекам в Балтийское и Черное моря. К Балтике водный путь пролегал по Волхову, а далее по Ладоге и Неве или по Западной Двине, а в Черное море по Днепру, Южному Бугу или Днестру. Такое сообщение обеспечивало Руси какой ни есть контакт с Западом, но до поры до времени его было достаточно. Но при этом Русь никогда ни на каком из морей не имела своих гаваней, ибо не владела ни одним клочком своей земли ни на одном из побережий. А потому любое мореплавание для нее начиналось по рекам из континентальных глубин, и только слабость соседей, отделявших ее от моря, давала возможность ей водным путем сноситься с внешним миром.

Но вот слабые северные соседи — чудь и емь подверглись экспансии ливонских рыцарей и шведов, а на юге степное пространство, отделяющее русские земли от Черного и Азовского морей, попало под юрисдикцию Турции и вассально от нее зависящего Крымского ханства. Водное сношение России с заграницей стало затруднительным, а во многих случаях невозможным. Но надо помнить, что под юрисдикцию сильных соседей, закрывших Руси водный путь на запад, попали не русские земли, как это часто трактуется с целью объяснения отрезанности Руси от моря и оправдания ее попыток отнять эти земли. Это были действительно завоеванные оружием земли, но не Руси, а ее соседей, с которыми ранее, до их завоевания, русским людям удавалось ладить и, хоть порой и не без вспышек враждебности, в целом жить относительно мирно.

Завоеванные шведами и немцами земли в Прибалтике никогда русским не принадлежали, и, утверждая обратное, наши историки приводят в свою пользу только один аргумент. Они упоминают город Дерпт, бывший русский город Юрьев, основанный Ярославом Мудрым и позже занятый крестоносцами во время очередной волны западной экспансии.

Но, во-первых, те же историки всегда подчеркивают, что Ярослав Мудрый основал Юрьев в земле племени Чуди после ее завоевания в результате очередного похода. Выходит, законных прав у Руси на Дерпт было не больше, чем у захвативших его несколько позже немцев. А что касается самого князя Ярослава, то он после этого выглядит ничем не лучше любого другого завоевателя. Во-вторых, Дерпт — сугубо континентальный город, стоящий вдали от моря и в стороне от путей, ведущих к нему. Так что говорить о его возвращении с целью пробиться к морю, по меньшей мере, нелогично.

Вообще говоря, у Руси на севере в древние времена был непосредственный выход к морю, правда, в очень неширокой полосе, зато несопряженный с переходом через чужие земли. Новгородские и псковские владения простирались до южного (левого) берега Невы во всем ее течении. А от устья Невы эти владения тянулись на запад по южному берегу Финского залива, достигая Копорья. Правда, невозможно сказать твердо, когда эти земли стали называться русскими. История колонизации их новгородцами покрыта плотной пеленой тумана, и остается вопросом, насколько обоснованно и исторически корректно применять к этим русским землям приставку «исконно». Но уже в обозримые времена этими землями владели русские люди, и путь здесь к морю, хоть и не пересекал чужих земель, но проходил в непосредственной близости от них, по границе. Ведь Нева была пограничной рекой, ее правый берег принадлежал финнам. Может быть, отчасти именно поэтому Русь не спешила налаживать тут мореплавание, строить гавани и пр. Последней пристанью на пути из глубин новгородских владений к морю был городок Ладога, что в низовьях Волхова. Но, наверное, главной причиной того, почему единственный выход Руси к морю так долго оставался не обихоженным, была континентальная сущность русского человека. Да и до поры до времени русский человек не осознавал особых выгод, которые могло бы дать ему море.

Задолго до Ливонской войны Русь расширила свои прибрежные владения на Балтике, отодвинув границу на севере от Невы до реки Сестры, а на западе сначала до реки Луги, а затем и до Наровы. Но в деле развития мореплавания Россия при этом не продвинулась ни на йоту. В таком состоянии она и развязала против соседней Лйвонии самую длительную в своей истории войну, поставив будущим поколениям историков задачу оправдания агрессии необходимостью иметь выход к морю, который на самом деле у нее был, и мифическим правом на возвращение своих бывших земель.

Историкам, объясняющим такие же устремления Петра I, было легче. Ибо Петром действительно руководило сознание необходимости моря, потому как в момент, когда он начинал Северную войну, у России не было ни пяди Балтийского побережья. И к шведской стороне русский царь предъявлял только одно требование — вернуть захваченное ею у России в Ливонской войне, то есть земли, простиравшиеся от устья Сестры до устья Наровы. Так что, кроме всего прочего, Северную войну, судя по изначальным требованиям русской стороны, можно считать войной справедливой. Это уже в ходе самой войны сложилась ситуация, когда России предоставилась возможность отхватить больше, отчего и характер войны потерял справедливое начало. И недаром во всех скудных ссылках на Ливонскую войну авторы стараются привести как можно больше аналогий во внешней политике Петра I и Ивана Грозного: Иван-то, дескать, оказывается, предвосхитил петровские замыслы. Всеми силами наши деятели исторической науки пытаются уравнять их не только в устремлениях (устремления действительно были одинаковы), но и в Причинах, побудивших обоих к таким устремлениям, потому как таким Уравниванием легче завуалировать агрессивный, захватнический, несправедливый характер Ливонской войны. В этом смысле Северная война служит своего рода моральным и нравственным прикрытием случившейся за полтораста лет до нее войне Ливонской.

В среде наших соотечественников война Петра I против Швеции не вызывает сомнений в своем справедливом характере, ибо обыватель строит свое отношение к ней по исходным замашкам русского царя. А потому эта война всегда была популярна у всех поколений россиян, начиная с ее современников. А отечественная историография до наших дней продолжает не скупиться на ее популяризацию и прославление. Ну а поскольку может показаться, что Ливонская война имела те же цели, во многом тот же театр действий, а одним из противников России была Швеция, то и саму войну, особенно если не вдаваться в подробности, легко представить как полную предтечу войне Северной. Мы здесь не зря оговорились, что аналогия между обеими войнами может только показаться, и показаться она может лишь при поверхностном рассмотрении. Но именно таким, обывательским подходом и отличается большинство, и не только наших соотечественников. И именно на это обстоятельство делают ставку те, кто отдает очередной социальный заказ к исполнению. И только поэтому Ливонская война не получает широкого освещения, ибо в противном случае ее характер, ее истинное лицо, даже при помощи Северной войны, завуалировать будет сложнее. Ведь чем больше приводить подробностей о Ливонской войне, тем больше непохожа она будет становиться на Северную. И при глубоком изучении войны времен Ивана Грозного искусственно и неуклюже слепленный из нее прототип войны петровского царствования развалится на глазах.

Ну и, конечно, самым большим отличием одного события от другого стали их итоговые результаты. Северная война отвечает обоим условиям быть со славой записанной на скрижалях отечественной истории: она была справедливой войной и завершилась полной и убедительной победой русского оружия. Ливонская же война являет собой полную противоположность: не имея в своей основе справедливого начала, до конца оставаясь захватнической, она закончилась для государства-инициатора агрессии тяжелым поражением.

Особенность настоящей книги в том, что, будучи посвященной войне, она меньше всего повествует о непосредственных военных действиях, рассказ о которых на ее страницах строится довольно скупо, отчего может показаться, что картина самой войны теряется на фоне общеполитической истории России второй половины XVI века. Читатель почти не найдет здесь характерных для военной истории ярких батальных сцен и описаний военных операций, способных дать представление об уровне владения военным искусством каждым из участников описываемых событий. Причина тому та, что такими данными просто не располагает наша историография. Имеющиеся в распоряжении исследователя источники с их скудными сведениями о Ливонской войне, на которые можно сослаться, свои упоминания о непосредственных боевых действиях ограничивают датами, в которые эти действия состоялись, и конечными их результатами. Совсем редко можно встретить данные о численности войск, участвовавших в той или иной операции, впрочем, почти всегда с оговорками о их сомнительности. В самого разного уровня литературно-исторических произведениях, затрагивающих Ливонскую войну, мы не найдем свойственных такому жанру карт и схем кампаний той войны и ее отдельных баталий.

Как известно, боевые действия в Ливонской войне в основном сводились к осадам и штурмам крепостей и редко выливались в открытые полевые сражения. Но за исключением осады Пскова, случившейся уже практически под занавес войны, мы также не имеем представления о характере осадных баталий и не располагаем ни словесными описаниями осажденных крепостей, ни схемными изображениями их защитных сооружений, ни данными о их вооружении.

Но насколько скудна имеющаяся в распоряжении исследователя информация о военных действиях, настолько противоположная картина ждет того же исследователя при знакомстве его с дипломатической составляющей той же войны. Та эпоха оставила нам массу материала по внешнеполитической борьбе противников вне полей сражений. Надо сказать, что накал политических страстей на воюющих сторонах все 25 лет боевых действий не уступал накалу военному, а соперничество внешнеполитических ведомств в разгар войны достигло своего пика, став украшением истории дипломатии своей эпохи.

Характерной особенностью той войны стало то, что на всем ее протяжении Россия параллельно военным действиям практически беспрерывно вела переговоры с главным своим противником — Литвой, а позже, после объединения последней с Польшей, с объединенным государством — Речью Посполитой. Это уникальное явление в истории, и его уникальность в равной степени относится как к истории войн, так и к истории дипломатии. Обычно военные действия прерывают всякие переговоры и рвут дипломатические отношения, возобновление которых в будущем становится, как правило, серьезной проблемой. В Ливонской же войне главные враждующие стороны под грохот битв обменивались посольствами, предъявляли друг другу требования, выясняли отношения, не унимая при этом своих воевод. Чуть ли не постоянно, на протяжении всей войны, в Москве находились полномочные представители государства-соперника, равно как в Вильно или в Кракове вершили дипломатическую миссию люди Москвы. А если и не было в какой-то момент при дворе одного из противников посольства другого, то переписка между главами правительств воюющих держав не прерывалась никогда, отличаясь завидной регулярностью. Гонцы с посланиями из Москвы в Вильно или в Краков и обратно из Вильно или из Кракова в Москву освоили дорогу настолько, что знали на ней каждый камень.

Вершиной обоюдной дипломатической активности стало то, что в разгар войны представитель царственного дома одного воюющего государства даже баллотировался на трон другого, то есть, государства-соперника. И мог бы даже быть и избран, будь немного погибче и политически более проницателен.

Характер дипломатических отношений России с Речью Посполитой времен Ливонской войны представляет большой интерес. Он менялся в зависимости от успехов или, напротив, неуспехов на полях сражений, став воплощением всех пороков аппарата политического руководства Московским государством. Но мы не станем упреждать событий и познакомим читателя с историей этих отношений по ходу нашего повествования.

Скудость сведений о тактической составляющей той войны не позволяет отнести настоящую книгу к разряду книг о собственно военной истории, а тем более к истории военного искусства. Она по своему содержанию ближе к общеполитической истории эпохи. И как один из символов эпохи в ней нашел место ее главный герой — русский царь Иван IV.

В целом эта книга не носит в себе портретного начала и автору по ходу ее написания меньше всего хотелось бы превращать свое творение в еще одну трактовку изъезженного образа Ивана Грозного. Тем более, что в своей предыдущей работе «Парадоксы российской истории», в ее разделе «А тут рабское терпение…» автор дал свое видение личности этого русского самодержца, и любое новое написание его привело бы только к повторению. Но совсем оградиться от такой задачи при трактовке главного события второй половины XVI столетия, каким стала Ливонская война, видимо, нельзя, и главный герой эпохи невольно становится главным героем и этой книги. А потому прежде чем перейти к нашему повествованию, не лишним будет дать несколько штрихов к пониманию личности первого русского царя.

Специфичность ситуации в том, что в разные периоды нашей истории образ Ивана Грозного претерпевал существенные изменения, отчего восприятие его нашими соотечественниками неоднозначно. Наиболее крупные деятели нашей исторической науки досоветского периода, то есть деятели, не зараженные вирусом марксистской концепции понимания исторического процесса, дают Ивану Грозному строго определенную, сугубо негативную оценку. Наряду с ними в ту же эпоху можно было встретить другую точку зрения, сторонники которой пытались скрасить доминировавшее и безраздельно господствовавшее в научной и просто общественной среде представление об этом русском самодержце. Но именно только скрасить, а никак не изменить его. В целом, образ царя Ивана считался, и не без основания, настолько устоявшимся, что не подлежал существенному пересмотру, но при этом мог вызвать со стороны некоторых историков стремление найти в нем положительные стороны, что, в общем-то, также не лишено некоторых оснований.

И надо же так было случиться, что только к середине XX столетия, то есть даже далеко не с самого начала советской эпохи и, что самое интересное, без сколько-нибудь серьезного содействия со стороны ученой среды, личность Ивана Грозного вдруг претерпевает кардинальное изменение. Мы напрасно сейчас стали бы искать какое-то научное обоснование перелицовки давно устоявшегося к тому времени образа Ивана IV. Понятно, что жалкий лепет школьных учебников по истории не может считаться обоснованием какой бы то ни было научной концепции. А кроме этого лепета, перекройку и перелицовку образа Грозного можно было наблюдать только в художественном жанре. Но именно этот жанр оказался самым действенным, результативным и эффективным. Такие антиисторические художественные произведения, как роман В.И. Костылева, фильм

С.М. Эйзенштейна, пьеса В.А. Соловьева, перевернули в сознании массы наших соотечественников представление об одном из самых жалких и ничтожных правителей русского государства, преподали его с точностью до наоборот. Нет нужды напоминать читателю о том, что создание нового образа царя Ивана явилось выполнением политического и социального заказа со стороны власти, нуждавшейся в подобном историческом прототипе. Достаточно сказать, что все вышеназванные художественные произведения сыскали своим авторам лауреатство Сталинских премий.

И вот царь, доведший страну до страшной разрухи, а народ — до полного разорения и обнищания, и не только до скитания и бродяжничества, но и до массовой миграции за рубеж, царь, потерпевший тяжелое поражение в войне, в результате чего потерял море, возвращение которого станет большой и насущной проблемой для нескольких будущих поколений россиян, царь, поставивший страну на край катастрофы и вплотную подведший ее к такому страшному явлению нашей истории, как Смута, вдруг четыре столетия спустя предстает перед потомками в совсем ином облике, чем заслуживал и оставался все эти предыдущие столетия. И насколько же живучим оказался этот новый облик!

Неудивительно, что внедрение нового образа Грозного в умы наших соотечественников стало делом нетрудным. И это несмотря на то, что личность первого русского царя, как и вся его деятельность, оставляют мало места для полемики. Но это, конечно, только в том случае, если подходить к изучению этого предмета серьезно. Вот на это последнее обстоятельство и делали ставку заказчики. Они-то знали, что серьезно этим предметом уже давно никто не занимается, а если кто и поймет всю чудовищную нелепость нового представления хорошо известного персонажа русской истории, то голоса все равно не подаст. К тому времени оппонентам государственной идеологии уже давно было отказано в праве на существование. И уж совсем сможет показаться удивительным то, что этот, вновь созданный в угоду определенным политическим силам образ Грозного, оказался настолько живучим, настолько отвечающим воображению нашего соотечественника, что сам соотечественник не может с ним расстаться до сих пор. А главное, не хочет. И это несмотря на то, что прошло уже почти полвека, как официальная историография если и не вернула все на свои места, то, во всяком случае, сделала к тому немало шагов.

Почему же так держится этого образа наш соотечественник несмотря на массу открывшихся ему источников, несущих совсем иную информацию об этом предмете?

Тут надо сказать, что вернуться к истинному образу царя Ивана нашему соотечественнику мешает до сих пор если и не господствующая, то, во всяком случае, достаточно доминирующая концепция и стоящий у нее на службе популярный официоз, которые полностью так и не могут отрешиться от полученного в наследство от предыдущего поколения заезженного штампа. А потому начавшийся с последней трети XX столетия процесс развенчания Грозного не был доведен до конца, остановился на полпути. Приведем только одно, но типичное для последних трех-четырех десятилетий ученое мнение о личности Ивана Грозного. Это мнение принадлежит профессору МГУ им. М.В. Ломоносова А.М. Сахарову и взято из его работы, опубликованной в 1975 году:

«Личность и деятельность Ивана Грозного были очень противоречивы. Это отмечалось уже современниками. В народном эпосе Иван IV предстает и как покоритель Казани, и как жестокий «царь-собака». Дела Грозного были так же противоречивы, как была полна противоречий вся эпоха становления и укрепления Российского государства. Умный и подозрительный, жестокий и дальновидный, образованный и суеверный, упрямый и непоследовательный, энергичный и знавший полосы депрессий — Иван IV был, по всей видимости, душевно неуравновешенным человеком. Но было бы принципиально неверно оценивать весь ход исторического развития России середины и второй половины XVI в., связав и обусловив его только личностью Ивана IV, даже такой властной и сильной. Историческая наука давным-давно отказалась от мысли, что ход истории определяется волей царей, королей, полководцев и прочих властителей. Отнюдь не сбрасывая со счета то большое влияние, какое оказала та или иная личность на ход событий в государстве, марксистская историография не считает это влияние определяющим фактором исторического процесса. Иван IV действовал в тех исторических условиях и в той обстановке, которое имели объективное происхождение.

Иван Грозный внес в этот исторический процесс развития средневекового Российского государства не только энергично осуществленные важные внутренние преобразования и успешно решенную задачу ликвидации опасных очагов агрессии против России на востоке, не только целеустремленное движение к Балтийскому побережью, но и садизм, жестокость в борьбе с действительными и мнимыми противниками его политики. Жестокость вообще была свойственна средневековым правителям, и не только потому, что она вытекала из средневековой феодальной морали и нравственности.