Средневековая крепость-тюрьма

Средневековая крепость-тюрьма

Недалеко от Вайсенбурга, маленького городка в Баварии, на трехсотметровой горе стоял средневековый замок-крепость Вюльцбург, построенный в 1649 году. Крепостные стены были окружены широким рвом. Во двор крепости вели высокие арочные ворота, выложенные серым, слегка позеленевшим камнем. За высокой крепостной стеной — здания с синими стеклами в окнах и двор. Во дворе — бетонированный колодец для сбора дождевой воды, к которому подведены трубы со всех крыш.

В крепости Вюльцбург еще в первую мировую войну содержались пленные русские офицеры царской армии. В казематах можно было видеть на стенах надписи на русском языке, сохранившиеся с тех пор.

В замке находилось около двухсот советских военнопленных старшего командного состава. Все те, кто отказался работать на немцев.

Режим в крепости был тюремный. Два раза в день полагалась прогулка, поверка была ночью. На работу выгоняли всех, включая полковников. Но генералов на работы не посылали.

Начался еще один период в жизни Лукина — тюрьма. В крепости он увидел таких же людей, каких встречал во многих лагерях — кожа да кости. Генералы были в потрепанной разношерстной одежде, у большинства на ногах что-то вроде ботинок на деревянной подошве. Генералов содержали отдельно в большой комнате, спали они на двухъярусных нарах. Постельного белья никакого — матрас и подушка, набитые стружками, грубое солдатское одеяло.

Военнопленных и интернированных моряков выводили во двор на прогулку в разное время. Кроме того, моряков увозили на всю неделю на работы, а возвращались они только на субботу и воскресенье. Там, где они работали, удавалось добывать немного картошки и маргарина. Моряки, зная, что у генералов «смертельный паек», приносили им продукты, отрывали от своего скудного пайка хлеб.

Первая встреча с генералами оставила на душе у Михаила Федоровича тягостное впечатление. Некоторые совсем пали духом. Старшим среди них был генерал Музыченко. Ему и передал Лукин деньги.

Все пленные генералы были знакомы с приказом Ставки двести семьдесят, в котором бывший командующий 42-й армией генерал-лейтенант Понеделин и бывший командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов объявлялись трусами и дезертирами. Поэтому к ним было отношение особое — их презирали. Но Лукин видел, что ни Понеделин, ни Кириллов не прячут глаза и мужественно переносят открытое презрение окружающих. Он решил поговорить с ними. Вскоре разговор состоялся. И Понеделин и Кириллов тяжело переживали обвинение их в предательстве, уверяя Лукина, что они стали жертвами обстоятельств.

— Я верю вам, несмотря на приказ. Тем же приказом и генерал Качалов объявлен был трусом и дезертиром, — говорил им Лукин. — А мы с Прохоровым видели своими глазами документы Качалова, залитые кровью. Он погиб в танке при прорыве из окружения.

— Он хоть погиб, — вздохнул генерал Кириллов. — А я и погибнуть не сумел. У меня осталась горсточка людей. Вижу, что окружают. Что делать? Стреляться? Хотел. Но ни у кого ни одного патрона, все выпустили по фашистам.

— А у меня была возможность застрелиться, — неожиданно заговорил Понеделин. — Но я не посчитал нужным стреляться. Я верил и сейчас верю, что, пока жив, смогу бороться с врагом. А с мертвого какой толк? Правда?.. — Понеделин помолчал. — Теперь жалею об этом. Не рассчитал. Был готов на пытки, на издевательства фашистов. Думал, все выдержу, убегу и снова буду драться с врагом, но… Единственное, что сумел сделать, — плюнуть в морду стервецу Власову, когда он агитировал меня возглавить РОА. Думал, после этого фашисты ожесточатся, может быть, и расстреляют, но… сижу вот в одной камере с вами. А это, скажу вам, Михаил Федорович, самая страшная пытка. Не все, конечно, но многие верят тому приказу, верят, что мы с Кирилловым трусы и дезертиры. Так можно и издохнуть в этом каземате с вечным клеймом врага народа. Может ли что быть страшнее этого? Но я выдержу! — воскликнул Понеделин, и на впалых щеках его взбугрились желваки, а в глазах сверкнул лихорадочный блеск. — Я должен выжить, должен дождаться нашей победы; вернусь на Родину и докажу, что я добровольно не сдавался в плен, что было совершенно безвыходное положение. А там — что будет. Пусть судят меня партия, народ.

…Генерал Лукин тоже не знал, что ждет его на Родине, если он останется жив, если дождется освобождения. Кому будет дано право определить меру справедливости к нему, командарму Лукину? Кто сможет стать самым строгим судьей для него, кроме его самого? Он знал, что чист и честен перед партией и народом. Но, так или иначе, оценка его теперешнего положения неотвратима, и в положенный час она придет…

Для жены Лукина, Надежды Мефодиевны, время с начала войны стало измеряться от письма до письма с фронта. Когда во время первого окружения под Смоленском перестали приходить письма, она обратилась в Главное управление кадров. Вскоре пришел ответ: «Ваш муж находится в Действующей армии». Как радовалась вся семья: значит, жив, сражается! Писать не может — не беда, надо ждать! Но с середины октября сорок первого года письма перестали приходить совсем. Надежда Мефодиевна продолжала писать мужу. Не получая ответа, наконец вторично обратилась в ГУК. В декабре пришел оттуда ответ: «Ваш муж пропал без вести». Страшные слова… Наступило мучительное состояние, тяжкое своей неопределенностью. Ей выдали единовременное пособие, дочери установили пенсию.

Слухи о судьбе генерала Лукина ходили самые разнообразные. Говорили, что он якобы сражается в партизанском отряде, за ним послан самолет и со дня на день он должен быть в Москве. Говорили, что он тяжело ранен. А один «очевидец» сказал, что сам похоронил командарма под Медынью.

Каждое новое известие приносило то тревогу, то надежду, но тяжелее всего было, когда слухи не подтверждались. И опять наступала неизвестность, тяжелая и тревожная.

Адъютант генерала Лукина Клыков пробиться обратно в расположение 19-й армии не смог, так как к тому времени замкнулось кольцо окружения под Вязьмой. Он был направлен в 16-ю армию и стал адъютантом генерала Рокоссовского.

Прошло около года, и в один из своих приездов в Москву он посетил семью Михаила Федоровича, вернувшуюся из эвакуации.

Было утро. Клыков вместе с шофером Смурыгиным вошли в квартиру, усталые, запыленные. Всю ночь они провели в дороге. Надежда Мефодиевна встретила их сердечно. Они мылись в ванной, приводили себя в порядок. Когда дело дошло до завтрака, Надежда Мефодиевна, невероятно смутившись, предложила им небольшой кусочек хлеба и морковный чай — больше в доме уже третий день никакой еды не было.

Клыков, бормоча себе под нос какие-то проклятия, быстро собрался и, сказав, что скоро вернется, уехал вместе с шофером. Примерно через час они вернулись и привезли из комендатуры города картошку, капусту, консервы и соевое молоко. Начался «пир». Клыков все никак не мог успокоиться и долго еще сокрушался о том, что семья дорогого ему командарма голодает. Надежда Мефодиевна говорила, что сейчас всем живется трудно, не это главное, ради победы можно все пережить.

Первое известие о пленении Михаила Федоровича в семью пришло от родственницы генерала Хмельницкого, которой удалось вырваться из фашистской неволи. Она рассказала, как встретила командарма в госпитале для советских военнопленных в Смоленске. Второе известие пришло от него самого. После освобождения Харькова сестра Лукина, Александра, разыскала Надежду Мефодиевну и передала письмо, написанное им. Это известие не уменьшило, однако, тревогу жены за судьбу мужа. Да, он жив, но всем было известно о бесчеловечном отношении фашистов к советским военнопленным. Поэтому покоя в семье не стало.

В 1943 году Надежду Мефодиевну вызвали в Главное управление кадров и объявили официально, где муж и что с ним. Ей сказали, что он в плену ведет себя достойно, чести советского генерала и патриота не уронил.

Надежда Мефодиевна работала экономистом в квартирно-эксплуатационном управлении Наркомата обороны. Правда, приняли ее не сразу, долго проверяли.

В свободное от работы время Надежда Мефодиевна часто бывала в госпитале, читала раненым газеты, помогала им писать письма. Во время воздушных тревог она дежурила у входа в бомбоубежище. Она была истинно русской женщиной, которая в годы тяжелых испытаний, выпавших на долю народа и на ее долю, терпеливо и упорно ждала своего попавшего в такую страшную беду мужа.

А генерал Власов, предатель, метался как загнанный зверь. В августе сорок четвертого года он был принят рейхсфюрером СС Гиммлером, который заявил, что отдел пропаганды германских вооруженных сил не смог организовать русских военнопленных для борьбы против большевиков и теперь руководство этим отделом он берет на себя.

Власов и Гиммлер договорились об объединении всех существующих в Германии и на оккупированной ею территории Европы белогвардейских, националистических и других антисоветских организаций и создании единого политического центра для руководства всеми этими организациями. Гиммлер одобрил предложение Власова о создании в качестве политического центра «Комитета освобождения народов России» (КОНР) и дал указание разработать «манифест» этого «комитета». Списки членов КОНР, подготовленные заранее, были просмотрены и откорректированы в русском отделе гестапо.

14 ноября 1944 года в Праге состоялось организационное собрание КОНР, на котором председателем был избран Власов, заместителем — Малышкин. В составе комитета были созданы управления: военное — руководитель Трухин, пропаганды — руководитель Жиленков, гражданское — руководитель Закутный и др. В январе 1945 года было заключено соглашение между КОНР и правительством Германии о получении кредита для содержания комитета и РОА. Вскоре после создания КОНР последовал приказ Гитлера о назначении Власова командующим войсками РОА. Власов выступил по радио и зачитал «манифест» КОНР.

Власовцам нужны были опытные командиры. В декабре 1944 года Власов дал задание заместителю начальника управления пропаганды КОНР Меандрову выехать в крепость Вюльцбург и выяснить, нельзя ли кого-либо из генералов или старших офицеров привлечь к работе в комитете.

На беседу с Меандровым генералов стали вызывать по одному.

— Снегов!

— Отказываюсь разговаривать с предателем!

— Потапов!

— С изменниками Родины не имею дела!

— Понеделин!

— Пошел он к…

— Лукин!

Лукин тяжело поднялся и, опираясь на палку, направился к двери.

— Михаил Федорович, вы что? — воскликнул Прохоров.

— А чего вы боитесь? Я желаю поговорить с господином Меандровым.

— Вы серьезно?

— Как вас понимать?

— Вы решили разговаривать с изменником? — раздавались удивленные и возмущенные голоса.

— А чего мне бояться? Любопытно послушать этого типа, на что они еще надеются?

Меандров обрадовался приходу Лукина. Услужливо придвинул табурет, угостил сигаретой. Лукин закурил и внимательно посмотрел на «полковника» Меандрова.

— Вы слушали выступление господина Власова? — начал Меандров.

— Слушали. Неужели вы сами верите в свою затею?

— Оставим вопросы, господин генерал. Давайте говорить о деле.

— Грязное у вас дело. Цели ваши предательские и изменческие! Кто пойдет с вами? Вы надеетесь привлечь людей замученных, дошедших до крайней степени истощения. Это подло! Прекратите вербовку! Вы, Меандров, лучше расскажите о судьбе генерала Ершакова.

— А что? — насторожился Меандров.

— Ведь вы находились с ним в одном лагере в Хаммельсбурге. До нас дошли слухи, что он умер.

— Да, к сожалению, слухи не лишены основания, — деланно вздохнул Меандров.

— Так уж и к вашему «сожалению»?

— Да вот, полюбуйтесь.

Меандров достал из портфеля журнал эмигрантов, полистал, нашел страницу и показал Лукину. На цветной фотографии Лукин увидел гроб, обитый красной материей. Над гробом склоненные знамена власовской «освободительной» армии рядом с фашистскими флагами. У гроба в почетном карауле власовцы вперемежку с фашистскими офицерами. Под снимком надпись: «Так немецкое командование хоронит генерала, который отказался от Советской власти».

— И все-то вы врете, господа предатели, — проговорил Лукин. — Видели мы уже эту фальшивку. Инсценировка. С Ершаковым я вместе воевал, вместе дрались в окружении. Он командовал соседней со мной армией. Это был храбрый и до мозга костей советский генерал. Никогда он не отказывался от Советской власти.

— Не верите глазам своим?

— Не верю. Вы покажите этот журнал генералу Соловьеву, его недавно перевели к нам в Вюльцбург. Он сидел с Ершаковым и рассказал об этой истории. Ершаков с презрением отвергал попытки фашистов и ваши уговоры склонить его к измене. С ним жестоко обращались, и его сердце не выдержало. Он умер от разрыва сердца. Военнопленные из неструганых досок сколотили гроб и вынесли к лагерным воротам. Но за колючую проволоку их не пустили. Немцы приняли гроб и куда-то унесли, а потом появилась эта фотография. Вы, иуды, даже мертвых используете для своей пропаганды. Живые-то вас подальше посылают…

— Напрасно бранитесь. Вот я вам еще новость скажу. Вы помните генерала Городнянского?

Лукин насторожился. Неужели и бывший командир героической 129-й стрелковой дивизии, который так помог Лукину в обороне Смоленска, тоже попал в плен и тоже стал жертвой какой-нибудь грязной игры фашистов?

— Конечно, помню. Он погиб.

— Да. Под Харьковом его корпус попал в окружение. Городнянский дрался до последнего, но в рукопашной схватке был заколот штыком немецким солдатом.

— О его героической гибели я знаю.

— Но вы знаете не все. Немецкое командование устроило похороны генералу Городнянскому с воинскими почестями, показав тем самым своим солдатам пример уважения к герою.

— Лучше бы немцы брали пример с вас и Власова, — с усмешкой ответил Лукин. — Мы бы скорее их победили. Да не помогут им никакие ухищрения. И ваша карта, Меандров, бита. По сути, я разговариваю с трупом. Все, разговор окончен. Больше вы среди нас собеседников не найдете. Убирайтесь вон!

Этот разговор слышал из соседней комнаты один из интернированных моряков, ремонтировавший печку. Он прибежал сияющий к своим: «Генерал Лукин разделал этого власовца под орех!» И пошли к Михаилу Федоровичу записки от моряков: «Спасибо, товарищ генерал, за то, что поддержали честь нашего государства, нашей армии…»

Кроме Соловьева из лагеря Хаммельсбург в крепость Вюльцбург перевели еще несколько генералов. Они рассказали, что немцы предложили некоторым генералам и полковникам написать историю Красной Армии. За этот труд им обещали улучшить пайки, выдавать сигареты, пользоваться некоторыми другими льготами. Кое-кто пошел на эту приманку, посчитал, что ничего предосудительного в том не будет. Но вскоре многие спохватились, поняли, какую «историю» ждут от них гитлеровцы, и отказались. За этот отказ и перевели их в крепость-тюрьму. Но в Вюльцбурге к «историкам» относились с недоверием.

От них Лукин узнал о судьбе старшего лейтенанта Якова Джугашвили, старшего сына Сталина. Он вспомнил, как в июле сорок первого года, находясь в полуокруженном Смоленске, получил задание генерала Жукова установить местонахождение Якова Джугашвили. Тогда Лукин не мог ответить Жукову. Лишь узнал от Конева, что Яков попал в плен. А теперь перед Лукиным открылась полная трагизма история…

Яков содержался в лагере Заксенхаузен в специальном бараке на территории особого лагерного блока «А», полностью изолированного от остальной части лагеря. Блок был оцеплен колючей проволокой под электрическим током напряжением 550 вольт. При очередной попытке коменданта лагеря «поговорить по душам» с непокорным узником Яков заявил: «Скоро германские захватчики будут переодеты в наши лохмотья, и каждый из них, способный работать, поедет в Россию восстанавливать камень за камнем все то, что они разрушили».

После этого заявления главари СС, видимо, решили разделаться с Яковом. 14 апреля 1943 года пленные узнали о гибели старшего лейтенанта Якова Джугашвили. Яков будто бы взбунтовался, отказался вечером зайти в барак, двинулся прямо через «полосу смерти» перед проволочным заграждением, а на окрик охранника ответил: «Стреляйте!». Затем он вроде бы сам бросился на проволоку с электрическим током, после чего охранник эсэсовец Конрад Харриш в присутствии начальника караула эсэсовца Карла Юнглинга застрелил Якова Джугашвили.

Было ли это убийством «при попытке к бегству» или пленника хладнокровно расстреляли, а затем, бросив его тело на проволоку, инсценировали мнимое бегство — об этом никто не знает. Лукин постарался, чтобы о мужественном поведении сына Сталина узнали все узники Вюльцбурга.

Суров и монотонен тюремный режим. Подъем. Поверка. Резкие голоса команд; стук деревянных башмаков о каменный пол, стук оловянных ложек, выскабливающих миски. Негромкий разговор. Вновь перед глазами серые мундиры, команда — выходить строем на прогулку. Цепочка изможденных людей вытягивается в длину вдоль крепостной стены и уныло передвигается по замкнутому кругу.

Во время прогулки генерал Лукин сидит на скамейке, положив рядом палку. Его не заставляют ходить по кругу. Он смотрит на товарищей. Лица замкнуты и внешне спокойны, как будто отрешены от всего. Но большинство из тех, кто заключен в крепости, решил выжить и бороться.

А вскоре в Вюльцбурге произошло из ряда вон выходящее событие — в крепость привезли пленного летчика. Прошел по казематам слух, что летчик в форме, в погонах полковника и при орденах. Генерал Лукин, да и почти все пленные еще никогда не видели советские погоны, ведь их ввели в армии в начале 1943 года.

В окно камеры выглядывать было запрещено, охранники стреляли без предупреждения. Лукин и несколько генералов все же подошли к окну, встали чуть в сторонке. Вскоре конвоиры повели через плац высокого, стройного офицера. Действительно, на плечах — погоны, на груди — два ордена Ленина, Красного Знамени и… Звезда Героя Советского Союза.

В тюрьме — с орденами и в форме! Невиданно! Гитлеровцы всегда срывали с военнопленных все награды и знаки различия. Что это за спектакль? Уж не задумали ли гитлеровцы очередную провокацию? Но вскоре по подпольной «почте» моряки сообщили, что летчик Николай Иванович Власов был командиром эскадрильи, воевал в полку, которым командовал младший сын Сталина — Василий. К тому времени подполковник Власов совершил более двухсот боевых вылетов, сбил десять немецких самолетов.

Попав в плен, Власов на вопросы гитлеровцев отвечать отказался, их предложения «перейти на сторону фюрера» с презрением отверг. Его допрашивали днем и ночью, пытали, избивали, но он молчал. Его бросали из одного лагеря в другой, подсылали к нему провокаторов, обещавших свободу и знакомство с «веселыми женщинами», но он клеймил предателей, гнал прочь от себя. Фашисты пытались снять с него погоны и ордена. Но Власов заявил, что награды Родины они снимут с него только с мертвого.

Наконец враги поняли, что им не удастся поставить Власова на колени, и вынуждены были смириться с его требованиями.

— Вы доблестный офицер, и в знак уважения к вашим заслугам мы оставляем при вас награды. Мы возвращаем вам также часы, подаренные вам сыном Сталина, — сказал Власову на одном из допросов гитлеровский полковник. — Но все же, почему вы не хотите выбрать правильный путь?

— Я давно выбрал его, — ответил Николай, — и дальнейшие разговоры бесцельны.

Для узников крепости и для интернированных моряков поведение Власова стало образцом, достойным подражания. С появлением летчика подпольная связь оживилась. «Пункт связи» помещался в уборной, которая находилась в дальнем углу двора. В своих записках Николай Иванович призывал моряков всеми мерами помогать наступающей Красной Армии. «Устраивайте саботаж и диверсии, — писал он, — особенно когда вас посылают на оборонные работы. Помните: вы — советские люди, и ваш долг — бороться за свободу Родины». Потом моряки получили от летчика записку, в которой сообщалось, что Власов намерен бежать и просит их помочь ему.

Побег готовился около двух месяцев. План побега совместно с Власовым разрабатывали бывший штурман теплохода «Хасан» Шулепников и электромеханик Маракасов. Им помогали матросы Леонов, Бегетов и Свирин.

Об этом генерал Лукин узнал от самого Власова, когда к побегу было ужо все готово.

Обычно Лукин, как и все в крепости, выходил на прогулку. Он садился на скамейку и никогда не отдавал чести коменданту крепости. Он долго усаживался, возился с костылями, стараясь глядеть мимо коменданта. Однажды гестаповец не выдержал и сказал через переводчика:

— Передайте Лукину, что он не в Азии, а в Европе и должен мне, начальнику, отдавать честь.

— Передайте капитану, — сказал Лукин, — что в любой армии, будь то в Азии или в Европе, генерал никогда не приветствует капитана первым. С меня генеральского звания никто не снимал.

Во время одной из прогулок к Лукину подошел Власов:

— Товарищ генерал, я хочу поговорить с вами наедине.

— Почему со мной? У нас есть старший — генерал Музыченко.

— Моряки посоветовали обратиться именно к вам.

— А в чем дело?

— Я связан с моряками, — начал Власов, — и решил с их помощью организовать побег.

— Это возможно?

— А вы послушайте…

План был таков. В ночь побега летчик должен был сказаться больным и непременно попасть в лазарет, где постоянно дежурил врач Дубровский. За стеной лазарета — одна из пустых камер. Дверь в нее из лазарета заложена кирпичом. Эта камера находилась уже в зоне моряков.

В течение месяца моряки Маракасов, Шулепников, Свирин и Бегетов выскребали известку, бесшумно вынимали кирпичи из этой стены, пользуясь тем, что здесь проходила деревянная панель, которую нужно было снимать во время работы, а затем снова ставить на место. Мусор прятали в разрушенную печку. Когда лазарет оказался отделенным от камеры лишь тонким слоем штукатурки, кирпичи уложили на место. Теперь достаточно было сильно ударить ногой в стену, и человек из лазарета мог беспрепятственно проникнуть в пустовавшую камеру на стороне моряков. От моряков можно выйти в уборную. Решетки в ее окнах уже подпилены. Стоит только отогнуть — и, когда часовой зайдет за угол, можно опуститься в ров. С другой стороны рва находится лесопилка. Там работает моряк Сысоев, который часто остается там на ночь дежурить. Сысоев спустит в ров веревочную лестницу, по ней шесть беглецов должны подняться и уходить дальше.

— План подходящий, — одобрил Лукин. — Но как вы уйдете в форме советского офицера?

— Моряки мне приготовили цивильный костюм.

— А кто такой этот врач Дубровский? Он проверен?

— Нет, мы его, к сожалению, мало знаем. Потому-то и решили, что я всыплю ему в чай большую дозу снотворного.

— Где вы его возьмете?

— Моряки обещали раздобыть.

Побег назначили на 26 августа 1944 года.

Накануне вечером Николай Власов «внезапно» почувствовал себя плохо, и его положили в лазарет. Моряки передали Власову две порции снотворного, и ему удалось всыпать его в стакан врача. Николай, притворившись спящим, видел, как Дубровский боролся со сном. Клюет носом, глаза слипаются. Наконец сон одолел его.

Все рассчитано до минуты. Сразу же после смены караула Маракасов, Шулепников и Бегетов встают и тихонько крадутся по коридору в пустую камеру, где подготовлена встреча с Власовым. Уже на месте и Сысоев с веревкой, которая припрятана у него на груди под рубахой.

Час ночи. Власов встает с койки. Моряки сняли фанеру и, затаив дыхание, ждут. Летчик выдавливает ногой штукатурку и кирпичи.

Вот показалась его голова… Власов натягивает серый костюм. И вдруг раздается истошный, пронзительный крик:

— Человек убежал!

Это поднял тревогу проснувшийся врач Дубровский.

— Все равно бежим, — шепнул Власов своим друзьям, и они устремились вниз.

Раздались пронзительные звонки, вспыхнули прожекторы, выскочила охрана с овчарками. Провал! Власов забежал в уборную. Там его схватили гитлеровцы. Схватили и двух моряков — Маракасова и Леонова. Остальные успели скрыться в своей камере. Николая посадили в карцер. Всех узников тут же подняли, пересчитали. Поставили дополнительную охрану.

На следующий день началось расследование, приехали офицеры из гестапо и объявили, что если к двенадцати часам организаторы побега не сознаются, то каждый пятый моряк будет расстрелян. Организацию побега взяли на себя двое отважных моряков — Маракасов и Леонов, этим они спасли лагерь от массовых репрессий. Их отправили в Нюрнберг и передали гестапо.

Власова сильно избили. Утром его вывели на прогулку без орденов и Звезды Героя. Генерал Лукин смотрел на него из окна. Лицо в кровоподтеках, но голову держит высоко, гордо, всем своим видом говорит: «Ничего. Мы еще поборемся!» Вот он то и дело поглядывает на окно камеры, где сидит Лукин. Генерал помахал платком, дав знать, что видит. Власов едва заметным движением ноги подал знак: «Здесь, под камнем, смотрите».

Генералу Лукину всегда было трудно выходить на прогулку. Но на этот раз он ждал ее с особым нетерпением… Под камнем он обнаружил записку и Золотую Звезду Героя. Вернувшись в камеру, Лукин прочел записку: «Товарищ генерал, у меня к вам просьба: если что со мной случится, а вы останетесь живы, сохраните эту Звезду, отвезите ее в Москву, покажите моим родителям и сдайте куда следует. Не хочу, чтобы она досталась фашистам. Я бодр. Все равно, пока жив, еще раз попытаюсь бежать».

Генерал Лукин зашил Звезду в гашник. После войны он выполнил просьбу отважного летчика. Вернувшись после освобождения из плена в Москву, он передал Золотую Звезду Героя за номером 756 в Управление кадров Наркомата обороны СССР. Теперь она хранится в Центральном музее Вооруженных Сил СССР.

Власова, избитого до полусмерти, отвезли в ту же тюрьму в Нюрнберге, где уже сидели Маракасов и Леонов. Хотя они сидели по разным камерам, но Маракасову все же удалось связаться с Власовым и наладить с ним переписку. Они условились, что убегут из тюрьмы при первой же бомбежке Нюрнберга.

В начале октября 1944 года был массированный налет на город. Воспользовавшись этим, Маракасов и Леонов вышибли дверь своей камеры и открыли двери других камер. Маракасов побежал к Николаю, нашел его, и они бросились из тюрьмы. Но охрана уже успела прийти в себя. Беглецы нарвались на автоматы, направленные на них в упор. Их загнали в подвал.

Через несколько дней Маракасова и Леонова заковали в кандалы и отправили в концлагерь Дахау. Их должны были расстрелять. Но эти патриоты чудом остались живы. 29 апреля 1945 года узников Дахау освободили союзники.

Николай Власов из Нюрнбергской тюрьмы был переведен в концлагерь Маутхаузен и посажен в блок смерти № 20. Там Власов был одним из организаторов массового восстания военнопленных. 27 января 1945 года эсэсовцы увели Власова на расстрел. Прощаясь с товарищами, Власов громко воскликнул: «Прощай, моя дорогая мама! Прощай, любимая Родина! Прощайте, товарищи!»

…Н-ский гвардейский истребительный авиационный Оршанский Краснознаменный полк. В казарме третьей эскадрильи на вечерней поверке старшина перед строем произносит:

— Подполковник Власов!

И с правого фланга раздается:

— Герой Советского Союза подполковник Николай Иванович Власов пал смертью храбрых в бою за свободу и независимость нашей Родины!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.