28 Обращение к Европе (1391–1448)

28

Обращение к Европе (1391–1448)

Уже в первые дни после восшествия на трон Мануил II показал свой характер. Когда к нему пришло известие о смерти отца, он все еще оставался на положении заложника султана. Вскоре Мануил вернулся с ним в османскую столицу Брусу. Император хорошо осознавал, что Баязид, будучи сюзереном Византии, вполне может назначить племянника Мануила, Иоанна VII, василевсом. 7 марта 1391 г. Мануил выскользнул из лагеря и, по возможности скрываясь, добрался до Константинополя, где народ принял его с большим энтузиазмом.

Ему исполнилось сорок лет, по своему внешнему виду это был настоящий император: сам Баязид однажды заметил, что его императорскую кровь можно распознать по одной лишь манере держаться. Обладая превосходным здоровьем и безграничной энергией, Мануил казался отпрыском не столько своего отца, сколько деда, с которым он разделял любовь к литературе и традиционное византийское увлечение теологией. Однако при этом он оставался человеком-действия. Дважды, в 1371 г. и в 1390 г., Мануил приходил на выручку своему отцу, демонстрировавшему с течением времени все большую несостоятельность, — в обоих случаях действия сына увенчались полным успехом. В более счастливый исторический период он мог бы стать великим правителем.

Но реальная ситуация предоставляла Мануилу мало возможностей для демонстрации величия. Ныне он был всего лишь вассалом султана, а тот воспринял как личное оскорбление восшествие Мануила на трон без достаточных к тому оснований (по мнению Баязида). Как следствие, султан подверг нового императора еще двум унижениям. Первое унижение заключалось в том, что в Константинополе был отгорожен целый район для турецких торговцев, которые отныне не подчинялись имперским законам — все их дела передавались в ведение мусульманского кади (судьи). А в мае 1391 г., всего лишь через два месяца после восшествия Мануила на престол, он был демонстративно отозван в Анатолию, чтобы принять участие в новом походе, на этот раз направлявшемся к Черноморскому побережью.

Император вернулся в Константинополь в середине января 1392 г., а 10 февраля уже объявил своей невестой Елену, дочь сербского князя Константина Драгаша Серрского, который также являлся вассалом султана. На следующий день после бракосочетания состоялась совместная коронация. Мануил уже короновался за девятнадцать лет до этого; новая же церемония, проведенная с максимальной пышностью, должна была, по его мнению, оказать тонизирующее воздействие на упавший дух его подданных. Она должна была также напомнить им, что, какие бы унижения Мануилу ни пришлось претерпеть, он продолжал оставаться главенствующим среди правителей христианского мира, равноапостольным лицом, помазанником Божьим. Когда короны неторопливо и размеренно возлагались на головы императорской четы, едва ли имело значение то, что подлинные регалии все еще находились в закладе у венецианцев; что император, чья полубожественная сущность столь высоко превозносилась, всего лишь месяц назад вернулся из похода, осуществленного в интересах «неверного» султана; что сам этот султан стоял у стен византийской столицы.

В течение двух лет после коронации Мануила особо не трогали, но зимой 1393/94 г. Баязид созвал своих главных христианских вассалов в лагерь в городе Серры. Помимо василевса там присутствовали его брат Феодор — деспот Мореи, тесть Мануила Константин Драгаш, племянник императора Иоанн VII и серб Стефан Лазаревич. Ни один из них не имел понятия о том, что в лагерь вызваны и остальные вассалы: только собравшись вместе, они осознали, насколько крепко опутаны властью султана. Сам Мануил разделял общее мнение, что изначально была задумана резня и только в последний момент Баязид отменил свой приказ. Так или иначе, снабдив вассалов зловещими предостережениями касательно последствий неповиновения, султан позволил им разойтись. Мануил, потрясенный случившимся — до конца своей жизни он считал, что его судьба в тот раз висела на волоске, — постарался как можно быстрее вернуться в Константинополь.

Вскоре после этого Мануил получил новый приказ явиться к Баязиду. На сей раз он отказался. Полученный в Серрах опыт убедил его в том, что дни умиротворения турок ушли в прошлое: чтобы выжить — следовало сопротивляться. Мануил понимал: его открытое неповиновение будет интерпретировано как отказ от вассалитета, фактически как объявление войны. Он пошел на этот риск только потому, что верил в неприступность Константинополя. Во время Четвертого крестового похода, когда город дважды был взят вооруженными силами противника, атакам с моря подвергались весьма слабые фортификационные сооружения, которые шли вдоль побережья Золотого Рога. Подобную операцию Баязид провести не мог — у него не имелось сильного флота. Мануила также сильно ободрили действия венгерского короля Сигизмунда, который, будучи все более встревожен неуклонной турецкой экспансией, в 1395 г. выступил с предложением нового Крестового похода.

На это обращение положительно ответили два соперничающих папы — Бонифаций IX в Риме и Бенедикт XIII в Авиньоне. В поход выступили 10 000 французских рыцарей, 6000 германских, к ним присоединились 60 000 венгерских воинов Сигизмунда и 10-тысячное войско князя Валахии. Еще 15 000 собралось из Италии, Испании, Англии, Польши и Богемии. Генуэзцы с островов Лесбос и Хиос и рыцари с Родоса взяли под контроль устье Дуная и побережье Черного моря. Даже Венеция направила флотилию для патрулирования Геллеспонта. Эти огромные силы — почти несомненно, насчитывавшие более 100 000 человек — в августе 1396 г. двинулись по долине Дуная. Но неустанные попытки Сигизмунда утвердить дисциплину и внушить войскам надлежащую предусмотрительность были напрасны — горячие молодые рыцари примеривали на себя образы героев-крестоносцев минувшего времени, которые сметали все на своем пути к Гробу Господню.

Примерно через месяц войска достигли Никополя, и как раз там султан встретил их. То, что последовало утром 25 сентября, явилось, по сути, настоящей резней. Около 10 000 человек было обезглавлено в присутствии султана, многие попали в плен. Этот Крестовый поход явился определенной вехой — стал первой пробой сил в противостоянии между Западом и османским султаном. И исход битвы при Никополе не только был трагичен сам по себе, но не предвещал ничего хорошего для христианского мира и в ближайшем будущем.

В начале 1397 г. жители Константинополя со страхом наблюдали, как на азиатском берегу Босфора росла огромная крепость, которую строил Баязид, готовясь к осаде византийской столицы (ныне она носит название Анадолу-хисары[103]). Мануил, в свою очередь, удвоил усилия, чтобы получить помощь из-за рубежа. В 1397 и 1398 гг. вновь были отряжены императорские посольства — к папе, королям Англии, Франции и Арагона, а также к великому князю Московскому; несколько позднее патриарх Антоний направил делегации к королю Польши и митрополиту Киевскому. В Риме папа Бонифаций IX издал две буллы, содержавшие призыв к народам Запада принять участие в Крестовом походе; если же по каким-то причинам это окажется для них невозможным, то им предлагалось сделать финансовые пожертвования на оборону Константинополя. Карл VI Французский направил 12 000 золотых франков[104] и военное подкрепление: это был отряд в 1200 человек, предводительствуемый самым выдающимся французским военачальником того времени Жаном ле Мэнгром, маршалом Бусико, который сражался под Никополем и теперь жаждал отмщения. Бусико прибыл в Константинополь в сентябре 1399 г. и сразу же увидел, что для организации полноценной обороны от турок требуются совсем другие масштабы. Маршал настаивал на том, чтобы император лично отправился в Париж и разъяснил ситуацию французскому королю.

Неохотно доверив империю своему племяннику Иоанну VII, Мануил оставил Константинополь и направился на Запад. В апреле 1400 г. он высадился в Венеции и далее медленно двинулся через Северную Италию — в каждом городе, через который Мануил проезжал, его бурно чествовали. Италия, наконец, ощутила нависшую над Западом опасность, и в глазах итальянцев этот высокий, величественного вида человек являлся главным защитником христианского мира, потенциальным спасителем Европы. Наконец 3 июня 1400 г., накануне своего пятидесятого дня рождения, император прибыл в Париж. Целый флигель старого здания Лувра был заново отдекорирован, для того чтобы организовать там прием для византийского императора. Но король Карл, несмотря на подчеркнуто дружескую встречу с василевсом, скептически отнесся к идее полномасштабного международного Крестового похода.

Затем Мануил направился в Лондон, где король Генрих IV выказал гостю исключительные знаки уважения и почтительности: собственное положение Генриха в королевстве все еще было неустойчивым — многие из его подданных справедливо считали его узурпатором трона и даже подозревали в расчетливом убийстве. И король надеялся, что, если народ увидит, какой радушный прием он, Генрих, оказывает императору Византии, то это в значительной степени поднимет реноме монарха. На Рождество Генрих устроил в честь именитого гостя пиршество в своем дворце в Элтеме. Однако у короля не оказалось возможности предоставить василевсу военную помощь, но он, по-видимому, проникся подлинной симпатией к «византийскому делу» и передал Мануилу 4000 фунтов стерлингов[105], собранных по всей стране в церквях, где установлены специальные ящики для пожертвований на спасение Константинополя.

Проведя около семи недель в Лондоне, Мануил вернулся в Париж в начале 1401 г. Ему предстояло пробыть там около года. Он провел переговоры с королями Арагона и Португалии, с папой, чей престол к этому времени вернулся в Рим, и с антипапой, имевшим резиденцию в Авиньоне. Однако с приближением осени воодушевление Мануила начало таять. Со всех сторон он получал только отказы и отговорки. Наибольшее разочарование принесли французы — Карл VI к этому времени был уже полностью во власти душевной болезни. Император написал в Венецию, предложив дожу Микелю Стено взять на себя командную роль, но тот тоже отказался.

Затем, в сентябре 1402 г., сеньор Жан де Шатоморан — его Бусико оставил в Константинополе с символическим отрядом, состоявшим из 300 французских солдат, — прибыл в Париж с новостями, которые представили всю ситуацию в совершенно новом свете. Монголы под предводительством Тамерлана разбили османскую армию; сам Баязид попал в плен. Для Мануила Палеолога больше не было никаких оснований оставаться на Западе. Он начал готовиться к поездке домой.

Тамерлан родился в 1336 г. Он захватил монгольский трон в Самарканде в 1369 г., а тридцать лет спустя его владения уже простирались от Афганистана до границ Анатолии. Имя Тамерлана наводило на людей ужас на всем азиатском пространстве — о монгольской армии говорили, что она уничтожает все на своем пути, и хотя в тот момент Тамерлану было уже за шестьдесят, он совершенно не утратил ни своей энергии, ни своих амбиций. Окончательная проба сил в его противостоянии с османским султаном состоялась в пятницу, 28 июля 1402 г., к северу от Анкары. Баязид совершил кардинальную ошибку, поставив татарскую кавалерию в первые ряды: не желая сражаться с соплеменниками, татары перешли на сторону врага. Час спустя 15 000 воинов османской армии полегло на поле боя. Баязид и его сыновья сражались мужественно, пока у них хватало сил и возможности держаться. Но вдруг исчез принц Мустафа, и его сочли погибшим. Принц Муса был захвачен в плен. Османы бежали, а Баязида схватили и привели в цепях в шатер победителя.

Известно, что во время всего анатолийского похода Тамерлана перед ним несли железную клетку, в которую был заключен султан. Время от времени Тамерлан использовал своего узника как скамеечку для ног или как подставку для каких-то бытовых нужд. Вскоре Тамерлан завладел гаремом Баязида; при этом сербскую жену султана он заставлял прислуживать за столом обнаженной. Через восемь месяцев дух Баязида был окончательно сломлен. В марте 1403 г. с ним случился апоплексический удар, и через несколько дней он умер.

Обрушившись затем на Брусу, османскую столицу, монгольские орды подвергли ее тотальному сожжению и разграблению, совершив в городе массовые изнасилования. Затем монголы направились к Смирне — там рыцари св. Иоанна сражались храбро, но в декабре 1402 г. последний христианский анклав в Малой Азии стал представлять собой одни тлеющие руины. Если бы Тамерлан задержался в регионе на более продолжительный срок, то вполне мог бы нанести дому Османов фатальный удар, но в 1403 г. он покинул Малую Азию и направил свою орду назад в Самарканд. Пройдет несколько лет, прежде чем сыновья Баязида смогут восстановить свое положение во внутренних районах Анатолии.

В Европе же произошла совсем другая история. В Румелии — европейских владениях султана — османская власть осталась такой же прочной, как и в предыдущие десятилетия. Но великое сражение монголов с османами привело к тому, что Османская империя разделилась на две части: не существовало более регулярной коммуникации между ее европейскими и азиатскими провинциями. Битва при Анкаре также показала, что османский султан всего лишь человек и вовсе не является непобедимым. Его армия была разбита один раз, и она вполне могла быть разбита снова.

Мануил Палеолог особо не стремился возвращаться в Константинополь. Его путешествие домой, проходившее через Италию, предоставило ему шанс побеседовать с главами ряда итальянских государств. Разгром Баязида Мануил посчитал чрезвычайно удачным поводом для того, чтобы подвинуть европейские державы на согласованные действия против турок. Венецианцы оказали Мануилу особо теплый прием, но за всем этим радушием читалось их желание отправить его домой как можно скорее. Они снарядили три военных корабля для Мануила и его свиты и в конце концов убедили его отплыть, что и произошло 5 апреля 1403 г. 9 июня Мануил ступил на берег столицы в сопровождении Иоанна VII, который еще раньше встретил его в Галлиполи.

Мануила ждали новые хорошие известия. Принц Сулейман, старший из выживших сыновей Баязида, прибыл в Галлиполи как наследник Баязида. Толерантный и благодушный, он предпочитал стол переговоров полям сражений и жизнь в свое удовольствие разного рода тяготам и проблемам. В начале 1403 г. Сулейман подписал договор с Византией, Венецией, Генуей, рыцарями Родоса, Стефаном Лазаревичем и латинским герцогом Наксоса. Мануил заключил соглашение с Сулейманом, особо не раздумывая: условия договора, предложенные османами, были просто поразительными. Византия освобождались от вассалитета по отношению к султану и от обязанности выплачивать дань. Вместо этого Сулейман брал на себя обязательство считать византийского императора своим сюзереном. Сулейман возвращал Византии Фессалоники и ее окрестности, включая гору Афон, Черноморское побережье от входа в Босфор до Варны и ряд островов в Эгейском море. Все пленники освобождались. Турецкие суда не могли заходить ни в Геллеспонт, ни в Босфор без предварительного разрешения Константинополя. Взамен Сулейман просил только, чтобы ему было позволено управлять Фракией из своего дворца в Адрианополе.

Какими бы удивительными ни показались эти условия, понять позицию выдвинувшего их Сулеймана было не трудно. У турок не имелось закона о первородстве, и за корону Баязида сражалось не менее четырех его сыновей. Поэтому Сулейман нуждался в поддержке Византии — точно так же как Византия нуждалась в нем. Мануил не мог знать, как долго Сулейман продержится у власти, но василевс хорошо понимал, что в любом случае нельзя безгранично полагаться на дружбу с турками и потому не стоит ослаблять усилий по сплочению христианских народов перед лицом грозящей им опасности.

В 1407 г. после продолжительной болезни умер брат Мануила Феодор, деспот Мореи. Это был блестящий правитель, которому удавалось сохранять целостность своих владений и поддерживать имперский престиж, но он не оставил после себя законных наследников мужского пола. Летом 1408 г. император сам направился в Мистру, чтобы определить на трон своего второго сына, также по имени Феодор.

В сентябре василевс все еще находился там, когда пришло известие, что в Фессалониках скончался Иоанн VII. Это сообщение Мануил воспринял с гораздо меньшим сожалением, но Иоанн также не оставил наследников и надо было решать вопрос о престолонаследии. Император поспешил в Фессалоники, где утвердил на троне своего третьего сына, восьмилетнего Андроника.

В начале 1409 г. Мануил возвратился в Константинополь. Очевидно, император надеялся взять обе вышеназванные провинции под свой непосредственный контроль. Но, прежде чем он смог сделать какие-то дальнейшие шаги в этом направлении, произошло важное событие в османском султанате: в начале 1411 г. брат Сулеймана Муса захватил Адрианополь, Сулейман был брошен в темницу и вскоре задушен.

У императора не имелось никаких иллюзий по поводу Мусы, который унаследовал всю дикость и свирепость своего отца. И действительно, сразу после прихода к власти одним из первых деяний Мусы было аннулирование договора 1403 г. и объявление о том, что уступки, сделанные его братом, теряют законную силу. Муса направил несколько полков для осады Фессалоник, а сам повел основные свои силы прямиком на Константинополь, оставляя за собой привычный шлейф грабежей и убийств. К счастью, сухопутные стены оказались для него такими же неприступными, какими были испокон веков.

Мануил знал, что единственный шанс устранить Мусу с политической сцены — поддержать его брата Мехмеда. В начале 1412 г. василевс направил секретное посольство ко двору Мехмеда в Брусе.

Борьба за власть среди сыновей Баязида теперь поляризовалась. Мехмеду, как более уравновешенному, чем Муса, альянс с Византией представлялся не столь уж значительной ценой за неоспоримое право занимать османский трон. Он повел огромную армию против своего брата, который в итоге был разгромлен 5 июля 1413 г. при местечке Камурлу в Сербии. Муса в свою очередь также был задушен.

Мехмед отправил после этой победы послание Мануилу, в котором называл его своим отцом и обещал выполнять все его приказы. И он сразу же подтвердил законность договора 1403 г. Василевс, конечно, не имел никаких заблуждений относительно истинности намерений Мехмеда, тем не менее в данный момент сложилась самая благоприятная ситуация за все двадцатидвухлетнее правление Мануила. Казалось, у Византии появились шансы на выживание и возрождение.

Султану Мехмеду вскоре пришлось столкнуться с новым кризисом: разразилось восстание, руководимое неким претендентом на престол, утверждавшим, что он является самым старшим сыном Баязида Мустафой, который предположительно был убит в сражении при Анкаре. С самим восстанием было быстро покончено, но венецианцы организовали для претендента побег в Европу. В итоге он достиг Фессалоник, где юный Андроник предложил ему убежище. Мехмед обратился к Мануилу, и тот приговорил претендента на престол к пожизненному заключению на острове Лемнос. В отношениях между императором и султаном едва ли обозначилась какая-то рябь, но случилось так, что византийцы получили в свои руки претендента на османский трон. Был ли он подлинным представителем османского рода или нет — почти несомненно, второе, — этот деятель мог бы, в случае правильного его использования, оказаться исключительно полезным для Константинополя в будущем.

19 января 1421 г. старший сын Мануила Иоанн женился — выказывая при этом крайнюю неохоту — на Софии Монферратской. Первая жена Иоанна умерла от чумы всего лишь три года назад, в пятнадцатилетнем возрасте; вторая его попытка оказалась, пожалуй, еще более неудачной. Бедная Софья была просто поразительно некрасива: ее фигура, как кто-то недоброжелательно заметил, напоминала Великий пост спереди и Пасху сзади. Иоанн отослал ее в дальний угол дворца и не предпринимал никаких попыток вступать с ней в брачные отношения; как результат в 1426 г. Софья сбежала и вскоре ушла в женский монастырь. Зато бракосочетание явилось подходящим поводом для коронации Иоанна как соимператора. Мануил, помня о том, какие у него самого были трудности с вступлением в права наследника престола, ясно дал понять, кого он желает видеть следующим василевсом. В свое время Мануил дал сыну основательную подготовку в области искусства управления — теперь молодой человек был превосходно подготовлен к занятию императорского трона. Отныне он постепенно стал играть все более важную роль в решении государственных дел; как и многие представители молодого поколения, Иоанн считал, что необходимо проводить более агрессивную политику.

При жизни Мануила и Мехмеда статус-кво между Византией и султанатом соблюдался, но 21 мая 1421 г. умер Мехмед и на смену ему пришел его старший сын Мурад II. Фракция войны в Константинополе, в которую входил Иоанн, потребовала отказать Мураду в признании и натравить на него Мустафу, все еще находившегося в заключении на острове Лемнос. Мануил пришел в ужас от такого предложения, но этот уже старый и усталый человек вскоре сдался. Слишком быстро выяснилось, что василевс изначально прав. Мустафу освободили, и с византийской помощью он утвердился в роли правителя Румелии, но в январе претендент предпринял попытку вторгнуться в Анатолию, потерпел поражение и был вынужден бежать назад в Европу.

Разъяренный султан начал против Византии военные действия. Направив часть войск на блокаду Фессалоник, он повел основные силы своей армии на Константинополь. По прибытии Мурад выстроил огромные земляные валы параллельно сухопутным стенам на всем протяжении от Мраморного моря до Золотого Рога. Это позволило установленным на них катапультам с легкостью метать снаряды поверх византийских крепостных валов. Однако защитники города проявили отвагу и решимость; верховное командование осуществлял сам Иоанн, работавший не покладая рук.

К счастью для византийцев, султан был суеверен. Один святой человек предсказал ему, что Константинополь падет 24 августа, и в этот день Мурад провел массированную атаку на город, но оборонительные сооружения выстояли. Обескураженный и разочарованный, султан распорядился снять осаду. Однако имелась и еще одна причина для такого его решения. В обоих лагерях очень немногие знали о том, что старый Мануил втайне попытался утвердить младшего сына покойного султана, тринадцатилетнего Мустафу, на османском троне во время отсутствия его брата, а Мурад, узнав об этом, оказался вынужден вернуться домой и принять соответствующие меры. В начале 1423 г. юный Мустафа в свою очередь был задушен тетивой.

Фессалоники, однако, все еще находились на осадном положении. К весне возникла серьезная угроза голода. На сына Мануила, Андроника, в двадцатитрехлетнем возрасте навалился тяжелый недуг — слоновая болезнь, и он явно был неспособен с ней справиться. Ввиду всех этих напастей, Андроник предпринял исключительный шаг: с согласия отца и брата он предложил город Венеции. Андроник пояснил венецианцам, что империя ныне не в состоянии обеспечить защиту Фессалоник, а сам он слишком болен, чтобы брать на себя всю полноту ответственности за город. Если республика возьмет Фессалоники под свою юрисдикцию, то Андроник просит лишь о том, чтобы были сохранены политические и религиозные институции города. После некоторого колебания венецианцы согласились. Два представителя дожа отплыли в Фессалоники в сопровождении 6 транспортных судов, груженных провизией, и 14 сентября 1423 г. знамя св. Марка гордо взвилось над крепостным валом города.

Когда год уже заканчивался, Иоанн Палеолог решил еще раз обратиться к Западу. Он полагал, что к этому времени вся Европа осознала размеры надвигающийся угрозы; если бы Константинополь пал — что воспрепятствовало бы султану продолжить продвижение на Запад? Иоанн отплыл из Константинополя 15 сентября и возвратился год спустя. За это время он посетил Венецию, Милан, Мантую и Венгрию, однако реальных результатов не добился. Вернувшись в столицу, он обнаружил, что ситуация слегка разрядилась. Наконец удалось заключить мир с султаном: вновь народ Константинополя мог спать спокойно.

Старый Мануил, два года назад перенесший серьезный апоплексический удар, был теперь постоянно прикован к постели, но его сознание оставалось ясным. Однажды он сказал своему старому другу, историку Георгию Сфрандзи: «В другие периоды нашей истории мой сын мог бы стать великим василевсом, но сейчас нашей империи нужен не великий василевс, а хороший управляющий. И я опасаюсь, что его грандиозные планы и устремления могут привести к краху нашу обитель».

Вскоре после этого старый император дал монашеский обет и надел монашеское одеяние, взяв имя Матфей. В этом облачении он отпраздновал семьдесят пятый день рождения 27 июня 1425 г. Всего лишь через двадцать пять дней василевс умер. Сфрандзи говорит, что страна погрузилась в такой глубокий траур, каким до сих пор не была отмечена кончина ни одного из предшественников Мануила. В сущности, он это заслужил.

Империя, которая с 21 июля 1425 г. осталась под властью лишь одного василевса, тридцатидвухлетнего Иоанна VIII Палеолога, оказалась ограничена только стенами Константинополя; и к тому времени город представлял собой весьма мрачное зрелище. В первой четверти XV в., после трех выдержанных осад и нескольких эпидемий чумы, население столицы резко уменьшилось. К 1425 г. в городе едва ли насчитывалось более 50 000 жителей, возможно, даже меньше.

В отчаянном положении находилась экономика империи. Будучи некогда самым богатым коммерческим центром всего мира, Константинополь фактически уступил контроль над торговым оборотом венецианцам и генуэзцам, колонии которых, впрочем, теперь несли финансовые потери из-за общей нестабильности в империи, и мизерные таможенные пошлины, оставшиеся единственным источником византийской казны, не могли покрывать даже самые насущные государственные расходы. Имперские денежные единицы неоднократно подвергались девальвации; система распределения продовольствия зачастую вообще оказывалась заблокирована. Люди хронически недоедали, и низкая сопротивляемость их организмов приводила к тому, что в городе совершенно беспрепятственно свирепствовали эпидемии.

Отсутствие в городе как финансов, так и живой силы было видно невооруженным глазом. Многие церкви едва ли представляли собой нечто большее, нежели пустые остовы. Великий ипподром, построенный Константином, использовался как площадка для игры в поло; даже императорский дворец во Влахернах постепенно разрушался.

Безопасность империи продолжала находиться под большим вопросом. Стены Константинополя, по общему мнению, оставались неприступными, но с каждым днем уменьшалось число физически крепких мужчин и женщин, способных защитить их. Совсем немного было в городе мыслящих людей, которые продолжали питать надежду на спасение Византии. На Западную Европу уже не было никакой надежды. Турки, после временных неудач, теперь, под водительством Мурада II, набрали былую силу, какую демонстрировали на протяжении многих веков. Все выглядело так, что султан в ближайшее время предпримет атаку на город, а у его жителей просто не хватит духу сопротивляться.

Иоанн, вероятно, с завистью думал о своих младших братьях. Четверо сыновей Мануила находились в Морее, которая могла успешно защищаться от турецкого нападения. Вообще-то она была опустошена совсем недавно, в 1423 г., когда турецкая армия пронеслась через Фессалию, проигнорировав хваленый Мануилов Гексамилион — стену, которую василевс за несколько лет до этого нашествия выстроил поперек Коринфского перешейка. Но турки не остались там надолго; с того времени стена была укреплена, и Венеция пообещала морейцам прийти на помощь, если подобный случай повторится. Венецианские корабли уже патрулировали прибрежные воды, и были намного сильнее турецкого флота, все еще пребывавшего в рудиментарном состоянии. К тому же условия жизни в Морее, в сравнении со столичными, были весьма удовлетворительными; и если бы в 1425 г. византийцам предложили приобрести дома либо в Константинополе, либо в Мистре, не многие колебались бы в выборе.

Город Мистра, лежащий на склонах горной цепи Тайгет в южной части Пелопоннеса, был основан в 1249 г. Вильгельмом Виллардуэном, который двенадцать лет спустя, после отвоевания греками Константинополя, оказался вынужден уступить его Византии. К описываемому периоду латиняне уже покинули город. Мистра все это время неуклонно росла в размерах и приобретала все большее значение; в 1349 г., ровно через сто лет после основания города, Иоанн VI Кантакузин послал сюда своего сына Мануила, ставшего первым деспотом Морей. К 1400 г. Мистра развилась уже в нечто значительно большее, чем обычная провинциальная столица. Это был интеллектуальный, художественный и религиозный центр, сравнимый с тем, что представлял собой Константинополь сто лет назад. В Мистру съезжались самые выдающиеся личности со всего византийского мира. Иоанн Кантакузин, регулярно посещавший этот город, тут и умер в 1383 г. Среди других известных имен, связанных с Мистрой, следует назвать знаменитого митрополита Никейского Виссариона и будущего митрополита всея Руси Исидора — оба они в дальнейшем станут кардиналами Римской церкви; философа и богослова Георгия Схолария, который под именем Геннадия II станет первым патриархом Константинопольским после падения города, и самого оригинального из всех византийских мыслителей Гемиста Георгия Плифона.

В первые пять лет правления Иоанна VIII в Византии дела в Морее шли вполне благополучно. Однако, в противовес успехам на юге, разразилась катастрофа на севере: в 1430 г. Фессалоники вновь оказались в руках султана. До сего времени турки продолжали блокаду города, и вскоре венецианцы — которым отнюдь не удалось превратить его во вторую Венецию, как они обещали, — начали сильно жалеть о том, что вообще приняли Фессалоники в дар. 26 марта к стенам города прибыл сам Мурад и взял его. Все церкви были разграблены, многие из них — уничтожены, дворцы знати обысканы и преданы огню. Затем, после традиционных трех дней бесчинств, Мурад повелел остановиться. Фессалоники являлись вторым по значению городом империи, и он не имел желания превращать их в руины. Была объявлена всеобщая амнистия, жителям предлагали возвратиться домой — с гарантией, что они не будут более подвергаться дурному обращению. Венецианским властям города каким-то образом удалось добраться до гавани и сесть на корабль, который довез их до ближайшей венецианской территории — острова Эвбея.

Новости о падении Фессалоник достигли Константинополя примерно в то же время, когда пришло сообщение о том, что папа Мартин V созвал церковный собор, который должен был состояться в Базеле в 1431 г. Иоанн Палеолог увидел в этом луч надежды. На собор съедутся представители всех христианских народов Запада, и очень возможно, что обращение к ним Византии с просьбой о помощи будет воспринято должным образом. По ряду причин собор был отложен на семь лет, а местом его проведения теперь стала Феррара, но решимость императора посетить высокое собрание осталась твердой. Иоанн вновь оставил брата Константина в столице в качестве регента и в ноябре 1437 г. отправился в свою историческую поездку, взяв с собой около 700 наиболее влиятельных деятелей Византии, в том числе самую представительную делегацию восточных клириков, когда-либо посещавшую Запад. Среди членов делегации были патриарх Иосиф II и еще 18 церковных иерархов — в том числе блистательный Виссарион Никейский и Исидор, митрополит всея Руси. Из светских деятелей надо упомянуть Георгия Схолария, чье знание латинской теологии, как ожидалось, поразит ученых Запада, и самого почитаемого из всех византийских мыслителей — Гемиста Георгия Плифона из Мистры. Все они в большей или меньшей степени были настроены прозападно. Самым видным представителем ультраправославного лагеря являлся Марк Евгеник, митрополит Эфесский. Император также взял с собой брата Димитрия, которого считал интриганом и потому предпочитал держать при себе, чтобы была возможность присматривать за ним.

Начало работы собора гладким не оказалось. Было много неприятных проблем протокольного характера, а также вопросов, связанных с очередностью выступлений. И василевс, и папа ревниво относились к воздаянию почестей. К примеру, взаимное расположение двух тронов в помещении для собраний породило такие затруднения, которые в какой-то момент стали казаться непреодолимыми. Апломб Иоанна понять можно: чтобы его миссия удалась, важно было, чтобы его рассматривали не как просителя, но как монарха великой христианской империи.

Однако на кого он собирался произвести впечатление? Иоанн приехал на собор, чтобы обратиться за помощью к европейским правителям, и не спешил до их прибытия что-либо предпринимать, но важные государственные деятели все никак не появлялись. Латиняне теряли терпение, поскольку дискуссии на соборе не двигались с мертвой точки; папа, ответственный за размещение всей греческой делегации и обеспечение ее питанием, был озабочен еще больше, поскольку его финансовые запасы неуклонно таяли. С началом августа пришла чума. Греки оказались невосприимчивы к этой болезни, но среди латинских делегатов была высокая летальность. Они чувствовали все большее раздражение к своим гостям, но и византийцы выражали недовольство: после годичного пребывания вдали от дома они до сих пор ничего не достигли. И уже стало ясно, что ни один европейский правитель не имел никаких намерений посещать собор. Настоящие дискуссии начались 8 октября и продолжались до 13 декабря, а до заключения соглашения было так же далеко, как и в самом начале сессии.

И тогда папа стал убеждать делегатов переехать во Флоренцию. Он руководствовался финансовыми мотивами — надеясь, что правившее во Флоренции семейство Медичи поможет в сложившихся затруднительных обстоятельствах. Но переезд оказался полезным и в иных отношениях. К концу февраля 1439 г. греки — усталые, голодные, охваченные беспокойством и тоскующие по дому — оказались более готовыми к компромиссу. К концу марта они согласились с тем, что латинская формулировка, в соответствии с которой Святой Дух исходит от Отца и от Сына, означала то же самое, что и недавно принятая греческая формулировка, постулировавшая, что Дух исходит от Отца через Сына.

Когда вопрос о filioque был, наконец, закрыт, все остальные проблемы делегаты решили в самый короткий срок. 5 июля официальный текст унии, едва ли представлявший собой нечто большее, чем изложение латинской позиции, был подписан всеми православными клириками за исключением митрополита Эфесского, который остался непреклонен, — правда, император запретил ему налагать на этот документ вето. Затем латиняне добавили свои подписи. На следующий день текст соглашения был публично зачитан на латинском и греческом языках во флорентийском кафедральном соборе. Его латинская версия начинается словами «Laetentur Coeli (Да возрадуются Небеса)». Но вскоре стало ясно, что у Неба совсем мало для этого оснований.

В феврале 1440 г. Иоанн Палеолог вернулся в Константинополь. Здесь его не ожидало ничего хорошего. Третья жена Иоанна Мария Трапезундская, которую он сильно любил, умерла за несколько месяцев до его прибытия. Флорентийский собор почти повсеместно осуждался византийцами. Подписавшие унию были заклеймены как отбросы общества и предатели веры, а в ряде случаев даже подверглись физическому нападению. Патриархи Иерусалима, Александрии и Антиохии не признали полномочий представителей, подписавших документ от имени этих иерархов. Митрополита Эфесского чествовали как героя.

Такая реакция византийского общества на решения собора ослабила позиции императора. Летом 1442 г. его крайне амбициозный брат Димитрий попытался захватить трон во имя православия. Пусть он и потерпел неудачу, но организованная им попытка переворота являлась симптомом все более растущего недовольства народа.

Папа Евгений IV предпочел не обращать внимания на такое развитие событий. Поскольку теоретически церковь оказалась воссоединенной, он должен был теперь начать обещанный им Крестовый поход против врагов Византии. Тем более что насущность этого шага с каждым днем становилась все более очевидной. Мощная дунайская крепость Смедерево, стоявшая примерно в двадцати пяти милях к юго-востоку от Белграда, сдалась туркам в 1439 г. после трехмесячной осады; в 1441 г. армия султана двинулась в Трансильванию; не могло быть никаких сомнений в том, что следующей жертвой будет Венгрия. Именно венгры и составили основную боевую силу папского Крестового похода. Венгерского короля Владислава понтифик назначил предводителем похода, а на блестящего венгерского военачальника Яноша Хуньяди возложили верховное командование войсками. Флот должны были предоставить венецианцы, герцог Бургундский и сам папа. Флотилия, по плану, шла через Босфор в Черное море, а далее следовала вверх по Дунаю, чтобы встретиться с армией, которая в это время двигалась с северо-запада.

Крестовый поход начался летом 1443 г. Не встречая поначалу сопротивления, войско направилось в Болгарию, и София сдалась крестоносцам перед самым Рождеством. В январе 1444 г. они одержали еще одну крупную победу, и к концу весны султан уже серьезно встревожился. В июне он предложил кое-какие уступки и добился от Владислава десятилетнего перемирия.

Однако когда известие об этом достигло Рима, папа Евгений пришел в ужас. Получалось, что обещанная им помощь Византии так и не оказана. Папа немедленно освободил короля Владислава от данной им султану клятвы и приказал продолжать Крестовый поход. Владиславу следовало бы отказаться — личный состав его армии к этому времени сократился до критического уровня, — но он сделал так, как распорядился папа, и в сентябре возобновил Крестовый поход. Крестоносная армия прошла через Болгарию к Черному морю и расположилась в окрестностях Варны, где Владислава должна была ожидать союзная флотилия.

Однако она в это время сражалась в другом месте: Мурад решил в спешном порядке передислоцировать свою армию из Анатолии, и союзная эскадра пыталась помешать ему пересечь Босфор. Ей это не удалось. Переправившись через пролив, 10 ноября 1444 г. войско султана напало на крестоносцев. У христиан, значительно уступавших туркам в численности, не было шансов. Владислав пал на поле боя; его армия была уничтожена; из военачальников только Яношу Хуньяди удалось спастись вместе с горсткой воинов. Последний Крестовый поход (и единственный — организованный против турок в Европе) закончился катастрофой.

Для Иоанна Палеолога это означало крах всей его дипломатии, конец всех его надежд. Василевс только теперь осознал, что он, совершенно ничего не добившись, предал свою церковь и навлек на себя ненависть и презрение подавляющего большинства византийцев. Но это было еще не все — окончательное унижение он испытал несколько позже. Когда султан вернулся из похода, то именно Иоанну, его верному вассалу, пришлось поздравлять Мурада с победой.

Одиннадцать дней спустя, 31 октября 1448 г., Иоанн умер в Константинополе. Хотя ему было только пятьдесят шесть лет, разочарования последнего времени превратили его в унылого, потерявшего всякий интерес к жизни человека. Уже не могло идти и речи о новых Крестовых походах; теперь никто не верил в то, что империю можно спасти. И было достаточно много таких, кто считал, что ее и спасать не стоит.

Из числа всех византийских императоров внешность Иоанна наиболее известна — благодаря ее изображению на знаменитой фреске Беноццо Гоццоли[106] «Шествие волхвов» в капелле дворца Медичи-Риккарди во Флоренции. Можно усомниться в том, что он по праву заслужил свою посмертную известность. Мануил II как-то заметил, что империи нужен не великий василевс, а хороший управляющий; Иоанн не являлся ни тем ни другим. Впрочем, ситуация давно уже стала для Византии безнадежной, и, возможно, именно поэтому, что бы Иоанн ни пытался сделать, все было обречено на провал. Византия, раздираемая внутренними противоречиями, испытывавшая постоянную внешнюю угрозу, превратившаяся в почти неразличимое пятнышко на карте Европы, теперь ждала завершающего удара. И судьба с ним не задержалась.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.