ШЕСТЬ ВЫСТРЕЛОВ В ВАРШАВЕ

ШЕСТЬ ВЫСТРЕЛОВ В ВАРШАВЕ

Шли годы… Трещали троны, гремели революции, менялись режимы, а профессия дипломата как была, так и осталась смертельно опасной. То, о чем я расскажу, произошло в Варшаве 7 июня 1927 года. Полпред Советского Союза в Польше Петр Лазаревич Войков поспешно собрался и отправился на Главный вокзал: ему надо было встретить поезд из Берлина, в котором возвращались на родину сотрудники советской миссии в Лондоне. Дело в том, что незадолго до этого Англия разорвала дипломатические отношения с СССР — и мир оказался на грани войны. К счастью, сотрудников посольства не арестовали, а просто выслали в Москву, разумеется, в обмен на англичан, работавших в столице СССР.

До прибытия поезда оставалось минут десять, и Петр Лазаревич решил прогуляться по перрону.

«До чего же странные фортели выкидывает судьба, — думал он, усмехаясь и разглядывая так называемую чистую публику. — Мог ли я, простой керченский парнишка, представить себе лет двадцать назад, что буду фланировать по варшавскому перрону и раскланиваться со спесивыми польскими шляхтичами? Да ни за что на свете! Моряком я себя представить мог, учителем или чиновником — тоже, но полпредом, а проще говоря, послом самой большой в мире державы… Вот что может революция!

Не будь Октября, гнил бы я в каком-нибудь провинциальном департаменте или ставил двойки переросткам-лоботрясам».

О том, как его «за увлечение политикой» вышвырнули из гимназии и выпускные экзамены пришлось сдавать экстерном, Петр Лазаревич вспоминать не любил, как не любил вспоминать сложнейшие «игры» с полицией, когда ему чудом, по чужому паспорту, удалось бежать за границу.

А вот тем, что стал профессиональным революционером, окончил университет и работал бок о бок с Плехановым, Лениным и Луначарским, Петр Лазаревич гордился. Но больше всего он гордился тем, что в одиночку покорил Монблан, и вспоминал об этом с удовольствием. Еще бы не гордиться, если в честь этого восхождения в городе Шамони был дан пушечный выстрел!

Дело прошлое, но в самых дальних тайниках души зудело воспоминание, которое Петр Лазаревич всеми силами старался изгнать. Он старался, а оно… оно не исчезало и всплывало в самое неподходящее время. Вот и сейчас ни с того ни с сего перед ним возник образ… самодержца всероссийского Николая II. Чуть позже появилась и его супруга Александра Федоровна. «Ну что я мог тогда сделать? Чем мог помочь? — горестно думал он. — Я простой солдат революции и всего лишь выполнял приказ. А к расстрелу я никакого отношения не имею, хотя и был членом Уральского совета, который принимал решение о проведении этой акции».

Да, многое тогда перепуталось и произошло не так, как было задумано. Ведь после перевода царской семьи из Тобольска в Екатеринбург предполагалось провести открытый судебный процесс, который бы решил дальнейшую судьбу гражданина Романова. И пока бывший царь и его окружение жили в доме особого назначения, заботу о них возложили на областного комиссара снабжений Петра Войкова. Время было голодное, поэтому первое, что сделал Войков, наполнил всем необходимым продовольственную кладовку. Во время ревизии этой кладовки он столкнулся нос к носу с бывшим императором. Узнать его было довольно трудно, но все же можно: от былой надменности и неброской франтоватости не осталось и следа. Вежливо поздоровавшись, Николай II обратился к Войкову с просьбой, которая его сильно удивила.

— Может ли господин представитель Уральского совета объяснить причины отказа в моей просьбе о разрешении вместе с дочерью пилить дрова во дворе? В Тобольске я пилил кругляк вместе со своей дочерью Марией. Препятствий со стороны новых властей не было. Что случилось теперь, я позволю себе спросить?

— В Екатеринбурге другие условия, — ответил Войков. — Строгий режим, установленный для заключенных, не предусматривает выполнения ими работ ради личного удовольствия.

— Позвольте, но я не вижу оснований в отказе! Опасения новых властей напрасны. Я не собираюсь бежать из-под стражи.

— Это было бы невозможно! — твердо заявил Войков. — Здесь охрана из рабочих и крестьян.

В этот миг сзади подошла Александра Федоровна, взяла своего мужа под руку и, уводя его в другую комнату, бросила по-французски:

— Уйдем, Никки! Эти варвары ничего не понимают. «Варвар» Войков прекрасно знал французский, поэтому так

же по-французски поставил бывшую царицу на место:

— Но-но, мадам! Попрошу без оскорблений.

Что было дальше, хорошо известно: в ночь с 16 на 17 июля 1918 года Николай II, его семья и все приближенные были зверски убиты. Конечно же, Войков был в курсе дел, но, к счастью, к этой кровавой акции непосредственного отношения не имел: в то время он получил сверхсекретное и архиважное задание вывезти из осажденного Екатеринбурга все запасы золота, валюты и других ценностей.

Но то, что он был членом Уральского совета, принявшего решение о расстреле царской семьи, было хорошо известно, и ярлык «убийца» надолго прилип к Петру Лазаревичу Войкову. Даже когда он стал работать в Наркомате иностранных дел и его решили назначить полпредом в Польше, агреман ему выдали далеко не сразу. В Варшаве потребовали разъяснений по поводу участия или неучастия Войкова в расстреле царской семьи, и лишь получив официальные уверения наркома Чичерина в том, что Войков «как человек невоенный не имел отношения к приговору над бывшим царем», агреман новому полпреду выдали.

Петр Лазаревич, конечно же, знал, что бежавшие из Советской России монархисты поклялись перебить не только всех членов Уральского совета, но и вообще всех, кто так или иначе был связан с этой изуверской акцией. То, что он на прицеле, Войков почувствовал сразу же после того, как поезд, в котором он ехал в Варшаву, пересек границу: огромный булыжник вдребезги разбил окно и влетел в его купе. Когда он рассказал об этом в польском МИДе, его недвусмысленно предупредили, что монархистов в Варшаве много и по отношению к большевикам они настроены весьма и весьма воинственно.

А в 1926-м, когда в Польше была установлена диктатура маршала Пилсудского, эти настроения стали еще более откровенными. Войков встречался с Пилсудским, пытался склонить его к заключению взаимовыгодного договора о ненападении, но маршал элегантно отшутился: «Я с Советской Россией уже воевал, причем победно, но теперь — нет. Теперь не хочу. Пока что хватит». Но никакого договора подписывать не стал.

И вот теперь, через год после последней встречи с маршалом, полпред Войков прогуливался по перрону Главного вокзала, прекрасно понимая, что уж если Англия пошла на разрыв дипломатических отношений с СССР, то от Польши, которая всегда следовала в фарватере британской политики, ждать можно чего угодно. Но сейчас его задача более локальна: встретить высланных из Лондона соотечественников, по возможности их ободрить и проводить — до границы тут всего ничего.

Вот, наконец, показался поезд и, мягко затормозив, остановился. Из вагона вышел временный поверенный в Великобритании Розенгольц, они обнялись, расцеловались и пошли в буфет, чтобы выпить кофе по-варшавски. Болтая о том о сем, они вернулись на перрон и двинулись к вагону. И вдруг раздался выстрел! Петр Лазаревич замер… Потом покачнулся и оглянулся. В этот миг к нему почти вплотную подбежал какой-то человек и начал палить в упор! Петр Лазаревич рухнул наземь. Еще падая, он сумел выхватить из кармана револьвер, дважды выстрелил в террориста, но не попал.

До госпиталя Войкова довезли живым. Кровь из шести огнестрельных ран так и хлестала, но Петр Лазаревич дождался первого секретаря постпредства, сказал, чтобы тот забрал из окровавленного пиджака ключи и документы, и, только убедившись, что секретарь все понял, удовлетворенно кивнул и тихо прошептал:

— Хочу уснуть.

Это были его последние слова… Через четыре дня вся Москва хоронила видного советского дипломата, погибшего на своем боевом посту. Убийца, а им оказался 19-летний Борис Коверда, был схвачен прямо на перроне в тот момент, когда пытался перезарядить револьвер. Поняв, что отстреливаться бессмысленно и сбежать не удастся, он швырнул револьвер к ногам полицейских и картинно поднял руки вверх.

А буквально через неделю был суд, на котором Коверда сказал, что возненавидел большевиков еще в те годы, когда учился в Самарском реальном училище и насмотрелся на зверства распоясавшейся краснопузой толпы.

— Я даже видел, — воскликнул он, — как красногвардейцы сожгли в топке паровоза машиниста, который отказался их везти, потому что паровоз был неисправен. Когда нашей семье удалось перебраться в Вильно, я поклялся отдать свою жизнь за дело освобождения России от большевизма.

— Убивая дипломатов в Варшаве? — едко уточнил прокурор.

— Нет, я хотел уехать в Россию. Хотел добраться до их логова, до Москвы, и там приступить к терактам. Чтобы получить разрешение на въезд в Совдепию, я пришел в их представительство в Варшаве, но они мне отказали. И тогда я решил убивать их здесь!

— Вы Войкова знали? — спросил судья. — Где-нибудь с ним встречались?

— Нет, Войкова я не знал и никогда с ним не встречался. Но его лицо мне было знакомо: его портреты довольно часто печатали в газетах.

— А как вы узнали, что он будет на вокзале?

— Опять же из газет. Там писали, что через Варшаву пройдет поезд с советскими дипломатами, высланными из Лондона. Ну а то, что их придет встречать Войков, догадаться было нетрудно.

— Но почему в качестве жертвы вы выбрали Войкова? Чем он вам насолил? Не тем же, что не дал разрешение на въезд в Россию?

— Думаю, что о моей просьбе он даже не знал. И убил я его не как посланника, а как члена международной банды большевиков — именно так я называю их Коминтерн.

— Значит, лично против него вы ничего не имели?

— Нет, не имел… Я признаю, что убил Войкова, но виновным себя не признаю. Я убил Войкова за все то, что большевики совершили в России.

Приговор суда был краток и суров: «Жителя города Вильно Бориса Коверду приговорить к бессрочным каторжным работам и возмещению судебных издержек».

А Петр Лазаревич Войков и после своей трагической гибели продолжал работать на дело мира. Как ни старались англичане разжечь польско-советский конфликт, ничего у них не вышло: многочисленные демонстрации протеста — как в Лондоне, так и в Варшаве, — осуждающие злодейское убийство советского дипломата, надолго отвратили взоры распоясавшихся вояк от границ молодой республики Советов.

Похоронили Войкова у Кремлевской стены радом с его старым другом, наставником и учителем, первым советским послом Вацлавом Воровским. И вот ведь судьба! Шесть выстрелов в Варшаве — и нет Войкова, а за четыре года до этого шесть выстрелов в Лозанне — и не стало Воровского. Послом Вацлав Боровский стал в декабре 1917-го, а до этого учился на физмате Московского университета, потом перешел в МВТУ, откуда его вышибли «за увлечение политикой» и тут же отправили в ссылку.

Тюрем и ссылок в жизни будущего посла было много, но в конце концов он бежал за границу и учебу закончил в Мюнхене. Потом — дружба с Лениным и Плехановым, знакомство с Гапоном, работа в «Искре» и даже в «Одесском обозрении», где его знали как Фавна, а потом и Кентавра. Революция застала Воровского в Стокгольме. Он рвался в Петроград, а ему велели оставаться в Швеции и даже прислали нечто вроде верительной грамоты, которая по-новомодному называлась «полномочие».

Этот документ настолько любопытен, что стоит привести его хотя бы частично.

«Именем Российской Республики.

Гражданин Вячеслав Вячеславович (одному богу ведомо, почему новоиспеченные вожди исказили и имя, и отчество Воровского) Боровский назначается Полномочным дипломатическим агентом Народного Комиссариата по иностранным делам… Всякое уклонение от требований В.В. Воровского будет приравнено к тяжкому государственному преступлению, за которое виновный понесет кару как лично, так и путем конфискации его имущества, находящегося в России».

Так Боровский стал представлять интересы Советской России в Швеции, Дании и Норвегии. Будучи первым советским послом, он заключил первое же торговое соглашение: Петроград поставил в Стокгольм тысячу тонн льна и тысячу тонн пеньки в обмен на пилы, косы, плуги и зубья для борон. Он же предъявил и первую ноту протеста: когда шведы задержали в порту нашего дипкурьера и потребовали вскрыть пакеты с диппочтой, Боровский накатал такую ноту, что курьера тут же освободили и почту оставили в покое.

А потом ему пришлось иметь дело с так называемой «Лигой убийц», которую возглавлял бывший царский полковник Хаджи-Лаше. Члены этой лиги кричали на всех углах, что Боровский хранит в здании постпредства огромное количество золота, драгоценных камней, корону царя, скипетр и даже его горностаевую мантию. Для монархистов все это является святыней, поэтому они были намерены организовать налет на постпредство, захватить эти святыни силой, а всех красных дипломатов перебить, благо смертные приговоры им уже вынесены. Боровский кинулся в полицию, в МИД, но там заявили, что ни о какой «Лиге убийц» знать ничего не знают. И лишь после того, как трое сотрудников постпредства все же были убиты, полиция произвела аресты среди членов «Лиги убийц».

Боровский тогда уцелел, но своей активностью и нестандартностью поведения он так достал шведов, что те прицепились к какому-то пустяку и выслали его из страны. Без дела он не находился ни минуты. Побыв некоторое время директором Госиздата, Боровский получает новую дипломатическую должность: его назначают главой Экономической делегации в Италии. Тогда-то с ним и приключился довольно забавный казус, который вошел в историю дипломатии. Дело в том, что по протоколу глава Экономической делегации должен был являться на заседания и к руководителю государства во фраке. Ни одного фрака в Москве не нашлось! Не нашлось и ни одного портного, который бы мог сшить фрак! И тогда Боровский сел в поезд и отправился в Петроград — там нашли старичка, который умел шить фраки.

Как бы то ни было, до Рима Боровский добрался и развил такую бурную деятельность, что его стал приглашать к себе Муссолини, который на одной из встреч сказал буквально следующее: «Я искренне заявляю вам, что Италия готова идти на сближение с Россией». Он даже извинился за «необдуманные действия несознательных фашистов», которые устроили налет на постпредство и переломали там всю мебель.

Потом была хорошо известная Генуэзская конференция, которая проходила весной 1922 года. Так как в ней принимали участие главы двадцати восьми государств Европы и пяти британских доминионов, советскую делегацию должен был возглавлять Ленин, но после долгих тайных совещаний большевистские бонзы решили, что Лениным рисковать нельзя (мало ли что взбредет в голову империалистам или правоверным монархистам) и вынесли постановление: за границу его не выпускать.

В то же время формально главой, или, как тогда говорили, председателем, делегации оставался Ленин. А чтобы у всяких там президентов и премьер-министров не было вопросов, сочинили довольно любопытную бумаженцию, в которой говорилось, что «из-за перегруженности государственными делами и неудовлетворительного состояния здоровья все права передаются заместителю председателя делегации Г.В. Чичерину». Воровского включили в состав делегации.

Дебют советских дипломатов был более чем успешным! Они не только отвергли домогательства Запада по поводу всякого рода компенсаций, но и выдвинули контрпретензии о возмещении убытков, причиненных Советской России интервенцией и блокадой. А вот самой большой победой было то, что им удалось прорвать единый фронт недругов республики Советов и заключить Раппальский договор с Германией.

Не успела закончиться Генуэзская конференция, как началась новая: на этот раз обсуждался вопрос о черноморских проливах. В те дни Воровский был ближе всех к Лозанне, и ему послали телеграмму немедленно отправиться в Швейцарию, чтобы принять участие в начавшейся там конференции. Воровский подъезжал к Лозанне с юга, а с севера в этот город рвался бывший врангелевский офицер Морис Конради. Он снял номер в престижной гостинице «Европа» и, спустившись в бар, как бы между прочим поинтересовался, в котором часу здесь ужинает русская делегация.

— Господин ошибся, — принимая щедрые чаевые, ответил бармен. — Русские живут не у нас. Они остановились в «Сесили».

— Жаль. Очень жаль, — вздохнул Конради. — А я-то рассчитывал повидать старых знакомых.

Поднявшись в номер, Конради переоделся, зарядил браунинг нарезными пулями и отправился в «Сесиль». Свободных столиков в ресторане не было, но Конради подошел к метрдотелю и, представившись майором французской армии, потребовал, чтобы столик для него нашли. Заказав коньяк, он уселся неподалеку от эстрады и начал вести наблюдение… Через несколько минут в зал вошел Боровский в сопровождении своих сотрудников Аренса и Дивильковского. Как только они заказали ужин, Конради встал, выхватил браунинг, подскочил к Воровскому и выстрелил ему в голову. При этом он еще успел крикнуть: «Вот вам, коммунисты!»

Боровский рухнул на пол. Но Конради продолжал палить. Три пули достались Аренсу, две — Дивильковскому. Конради хотел было перезарядить револьвер, но, увидев, что дело сделано, швырнул его к ногам метрдотеля и потребовал, чтобы оркестр играл траурный марш по русским большевикам.

— Я новый Вильгельм Телль, призванный спасти человечество! — пьяно кричал он на весь зал.

Убийство произошло 10 мая 1923 года, а 5 ноября состоялся суд над Конради и его подельником Полуниным, который был вдохновителем и организатором теракта. В зале казино была разыграна самая настоящая комедия! Прокурор не обвинял убийц, а защищал. Адвокаты пошли еще дальше, заявив, что их подзащитные совершили справедливый акт возмездия. В итоге присяжные заседатели вынесли оправдательный вердикт — и террористы оказались на свободе.

Возмущению честных граждан не было предела! Демонстрации протеста прокатились по многим столицам Европы. Соболезнование выразил даже Ватикан. Советский Союз прервал со Швейцарией какие бы то ни было взаимоотношения и возобновил их лишь в 1946 году. А Максим Горький, который хорошо знал Воровского, в те дни написал в одной из газет: «Конради убил человека огромной культуры и высокого ума, человека исключительной честности». 

Данный текст является ознакомительным фрагментом.