О понимании

О понимании

(астрально-лингвистическая сказка)

В несуществующей точке Мирового Исторического Пространства нежданно-негаданно сошлись четверо. Люди как люди, но один притопал своими стопами из XI века, другие же были из веков помоложе. Пришел то он аж из XI века христианской эры, да в лаптях, и одет был в новгородскую домотканую рубаху. Другой быстро ли, медленно ли, но все же скорее быстро, чем медленно прибыл точно в срок из того места, где все еще помнили русский диалект всемирового языка. Не исключено, что он появился из XXXI века, но достоверных сведений на этот счет нет. Двое других вообще ниоткуда не прибыли, а жили себе в начале XXI века, но один говорил только по-русски, а другой басовито выпевал слова исключительно на японском языке.

Страшно им не было, но и веселиться причин не находилось, поскольку чувствовали они себя не столько людьми, сколько «носителями языка». Так называли их некоторые лингвисты и почти все космополиты, которые в ХХ веке оказались враз безродными, в XXI веке продолжали ими оставаться, а к XXXI веку только у них единственных и осталась Родина, так как человечество заселило весь Космос, а за его пределы пока не выходило. Так что Родина была одна и для всех везде. Весь или не весь Космос заселило человечество, но обозримые астральные пределы обжило. Для языковедов, даже самых что ни на есть патриотов, люди всегда были именно «носителями языка». Они больше обращают внимание на шумы, производимые голосовыми аппаратами, чем на то, что происходит в национально обустроенных головах и расово окрашенных телах. Но бывают исключения и в среде лингвистов.

Люди есть люди, и если нет повода для драки (а чего делить-то, раз у путников не было в наличии даже общего времени и пространства?), они попытались найти хотя бы общий язык. Перво-наперво натянуто улыбнулись (знамо дело, заулыбаешься тут!), потом подняли обе руки вверх с открытыми ладонями, мол — безоружны (новгородец подал пример, остальные даже не догадались, зачем это?), и разом заговорили. Конечно, никто никого не понял. Помолчали, в задумчивости озираясь на все четыре стороны света. Первым опомнился японец (всем известно, что японоязычные смекалисты и всегда вежливо улыбаются), подхватил валявшуюся на дороге палочку для японской еды (откуда взялась?) и на чистейшей звездной пыли нарисовал, как мог, карту Европы, поставил точку на том месте, где обычно указывается город Париж. От него провел стрелку к Москве, а внизу изобразил автомобиль. Автомобиль, конечно, был похож на все японские автомобили, лучше которых, как хорошо было известно в России XXI века, во всем мире не было. Поэтому мудрое российское правительство запретило их ввозить, — вот когда станут хуже наших, то милости просим {26}.

Русскоязычный гражданин из XXI века, то есть (современник японца) сразу все понял: мол, приехал тот на своем праворульном авто из Парижа и прямиком в Москву, и очень ему, японцу, здесь нравится. Пуще заулыбался горделивый русскоязычный, затем ткнул в то место, где была указана Москва и пальцем, запачканным тончайшей алмазной пылью (алмазы у его ног были особо ценными — чернее черного) показал на себя: а я, мол, тут, в Москве, обитаю. Так рисовали они друг перед другом разные картинки, помогали себе жестами, строили рожи, когда хотели изобразить, как им было весело или неприятно, и каждый все время что-то лопотал на своем языке. Совершенно не зная языка собеседника, они очень быстро стали понимать друг друга. Почему? — пока соображай сам.

Мужик из XI века таращился ясными очами, притоптывал новыми лаптями, которые скрипели на сверкающей звездной пыли, как на экологически чистом крепко морозном снегу, и никак не мог решить — бежать ли ему восвояси или тут вот, на месте, опустившись на колени и помолиться? Свел ли его Всевышний с ангелами небесными или черт навел на него плешивых и косых супостатов? (Это он о гражданине из XXXI века и японце, третий-то был кучеряв и почеловечней.) В речах третьего он улавливал чем-то знакомые звуки, даже слова и междометия, но и они произносились совсем не так, как их произносили в родном Великом Новгороде или в дальнем граде Киеве (бывали и там, не смотри, что лапотник). Хотя рожи у всех были разные (косоватый больше напоминал печенега или хазарина, но хлипок), одеты двое были одинаково — в портах и тонких кафтанчиках из неведомого материала скушной расцветки, а на ногах дорогие кожаные башмаки — знать ярлы, хоть и не варяги. А вот третий уж точно получеловек, куст не куст, а поверх торчит голова человечья. Пока он так размышлял, подал голос гость из будущего. Говорить-то он говорил, его было отчетливо слышно, но губы не шевелились — чудеса…

Для японца слова пришельца зазвучали примерно так же, как песня канарейки: тон был необычен, но приятен. Кроме улыбки мимика казалась японцу временами гротескной и смешной, а его одежда напоминала волну взлетающих лепестков сакуры, несущей на себе совершенно лысую голову, расовую и половую принадлежность которой определить было затруднительно. На русскоязычного собеседника голова и одежда пришельца произвели примерно такое же впечатление, но в словах и в интонации почудилось много узнаваемого, хотя общий смысл речи русскоязычный улавливал с трудом. Невесть как у пришельца из-за спины выскочил золотистый чертенок, который сноровисто стал рисовать и чертить удивительные фигуры и знаки. Фигуры сначала были совершенно непонятны всем, но во многих знаках даже японец узнал кириллицу (и новгородец распознал, грамотный был, кусок бересты с костяным писалом всегда при нем). Японец же видел их на дорожных указателях и вывесках, проезжая Украину и Россию, а еще раньше встречался с ними, бродя по Интернет. RU. Русские буквы, которых стало меньше, чем было в веке XXI (не говоря о веке XI), были узнаваемы, хотя залихватскими завитушками чем-то стали напоминать руническую или персидскую вязь.

Из всего того лопотания пришельца и текста, что золотом чертенок выжег на обширной площади, сплошь замощенной многогранными алмазными булыжниками (пыль еще раньше сдуло солнечным ветром), русский человек из XXI века понял не так уж мало. Вот что он понял, а потом пересказал мне, а я понял его так:

«Из-за жуткой перенаселенности на Земле все исконные расы и нации перемешались и стали как во времена ветхозаветного Ноя одним народом и с одним языком. Люди были вынуждены заселить естественные и искусственные спутники Солнечной системы и близлежащие галактики. Так появились новые этносы, получившие названия по месту обитания: „земляне“, „марсиане“, „юпитерианцы“, „ураниты“, „плутониты“ и даже „таукитяне“. Появление последних прозорливо предсказал рапсод ХХ века Владимир Высоцкий. („А мы по-русски называем его бардом“, — подумал про себя русскоязычный. „Ну, извини, запамятовал“, — откликнулся, не раскрывая рта, инопланетянин.) Век за веком межпланетные и межгалактические войны идут своим чередом, несмотря на то что все люди помнят о своем общем земном происхождении и говорят пусть и на разных диалектах, но диалектах одного земного языка-предка».

Из речений и письмен понятно было также то, что пришелец человек ученый, специалист по истории землян, а еще больше увлекается историей России-СССР ХХ века. («Теперь ясно, откуда у „сакуры“ знание старорусского для него языка», — промелькнуло в голове москвича. «Помолчи, — моментально откликнулся тот. — Мы давно обходимся без языка вообще. Очищенное от всяких материальных оболочек мышление, то есть чистое сознание, не нуждается ни в каком оформлении. Если я захочу, я могу, как сейчас, мыслить прямо в твоей голове. А если я позволю, то ты можешь мыслить во мне. Знал бы ты, о чем сейчас думает новгородец! Но внемли далее».) Конечно, он мог бы не устраивать этой встречи в средостении Мирового Исторического Пространства, а сразу перенестись в ХХ век. Но (и здесь пришелец, по-куриному зябко, погрузил свою яйцевидную голову в благоуханные «лепестки сакуры») он боится, что его разоблачат как этрусского или аморейского шпиона и приговорят к высшей мере социальной защиты. Его же очень интересуют идеи и истинные знания двух всекосмически известных лингвистов: академика Н.Я. Марра и почетного академика И.В.Сталина.

Перед подготовкой празднования первого тысячелетнего юбилея Всесоюзной языковедческой дискуссии 1950 года все космополиты Вселенной разделились на два лагеря — на марристов и сталинистов. Марристы утверждают, что мышление без языка возможно, а в доказательство приводят реально достигнутые успехи прямой трансляции из мозга в мозг символов и образов, то есть «очищенных от языкового материала» мыслей (так формулировал Марр). Сталинисты же утверждают, что мышление без языка есть чистейший идеализм и поповщина, «что голых мыслей не бывает» (так отчеканил сам вождь!), а марристы шельмуют истинных природных космополитов, научившись разглагольствовать с закрытым ртом, тайно используя горловые колебания и корпускулярно-волновую технику красноречивых взоров. В свою очередь марристы утверждают, что их кумир был прав, когда предсказывал появление на Земле единого языка человечества с общей культурой и единой нацией. Сталинисты же обвиняют марристов в предательстве идей космической соборности, в намерении граждан созвездий Девы и Рака во главе с венерианцами выйти в гиперпространство и установить преступное общение с антимирянами, используя тайный словарь непроизвольных жестов, аннигилирующий сокровенные и интимные мысли истинных космополитов. «Чушь, чушь и чушь!» — гудел в мозгу всех троих пришелец.

Таукитяне (самая мощная сталинистская нация, освоившая наиболее обширное и дикое созвездие) утверждают, что древнесоветский вождь, как величайший гений всех времен и народов, правильно предсказал сохранение наций и их языков вплоть до полной и окончательной победы тау-коммунизма во вселенском масштабе. Тау-коммунизм же смог пока победить только в одной отдельно взятой таукитянской державе (плутониты не в счет!). Но враг истинного космополитизма (венерианцы) будет разбит, победа будет за нами! — так заявляют навеки укорененные в родную космическую пыль таукитяне.

«Дело идет к новой череде межзвездных войн, — продолжал печально шелестеть в мозгах зачарованных слушателей незваный гость из будущего. — Всемирная академия абсолютно научных, истинно исторических и околооккультных наук, находящаяся под контролем сталинистов, направляет своего тайного эмиссара в Москву на кунцевскую дачу вождя в начальные дни мая 1950 года, чтобы задать вопросы и получить ответы от него самого в форме писаных истин».

Переждав, пока чертенок угомонится и зароется в пестрый ворох его платья, пришелец продолжил. «Я вызвал вас из небытия не только для того, чтобы попросить найти в Японии или в России кого-нибудь, кто взялся бы посидеть в архивах и библиотеках, порыскать по вашему убогому интернет-пространству и написать правдивую историю о языковедческой дискуссии, о Сталине, Марре, других ее участниках и тех проблемах мировой истории, которые, так или иначе, с нею связаны. Японца я вызвал потому, что они, японцы, единственные из ваших иностранцев до сих пор считают Марра гениальным ученым (правильно!) и учтиво отдают дань лингвистическим писаниям Сталина (а это уж слишком!). Но все же лучше, если за это дело возьмется кто-нибудь из России. Покопается в архивах, почитает подлинные рукописи академиков, их учеников и противников». Тут русскоязычный встрепенулся и мысленно спросил: «А чего сам-то не займешься? Тысячу лет человечество помнит об этих людях и их заочной всесоюзной перепалке, а что там случилось, толком не знает? Даже воевать собирается за чистоту истинно космополитических идей?» «Все архивы, имеющие к этому вопросу прямое отношение, бесследно исчезли к середине XXII века, — отвечал заказчик. — Существует обоснованное предположение, что Высшая историческая справедливость, в лице „Особого совещания для проведения суда над особо лютыми диктаторами“, медленно, но неумолимо стирает все следы правителей, изуверски искалечивших души народов. От них остается только то, что прошло многократное очищение общечеловеческой моралью многих поколений потомков. Языковедческая дискуссия 1950 года никого из объективных исследователей не интересовала, и незатребованные документы, несмотря на все старания лучших архивистов Земли, постепенно превратились в труху. Информация, которая переносилась на новейшие по тем временам носители, неведомо как размагничивалась и расфокусировывалась. Известно, что, если в мертвый материал не вдохнуть живую душу и если душа не отдаст часть своей жизненной силы истаявшим в вечности судьбам, они безнадежно затеряются в общей массе духов.

Современник не способен оценить истинную значимость событий, которая может стать понятной спустя десятки или даже тысячи лет. Никто не думал, что в начале четвертого тысячелетия лингвистика вновь, как во времена расцвета сталинизма в СССР, станет фактором большой, теперь уже вселенской политики.

Пока в XXI веке все еще сохраняются первоисточники, подыщи автора, и пусть он напишет исторически труд, а я прослежу за тем, чтобы этот труд не затерялся в веках. Возможно, это спасет человечество от очередного витка лингвистических войн и смысловых конфронтаций. Я утверждаю, — здесь молчаливый оратор прибавил силу звука, ударившего по незащищенным мозговым нейронам его слушателей, — издревле все войны человечество затевало по причине непонимания. Только в четвертом тысячелетии нашей эры мы, марристы, осознали, что в основе раздоров лежат проблемы лингвистики, хотя первый библейский пророк еще во втором тысячелетии до нашей эры привел в назидание притчу о горе строителях Вавилонской башни. Не имеет никакого значения, на каком языке люди говорят, главное — способны ли они понять друг друга?» Такова была суть длинной речи «сакуры».

В ответ мой приятель (а это был именно он) пообещал подыскать историка, желающего подзаработать на будущем. Тогда гость заторопился восвояси. Площадь, сиявшая неземным светом, погасла. Стремительно придвинулся первоначально невидимый горизонт, пока не накрыл всех четверых непроглядной тьмой над бездной. Но в те неуловимые мгновения, пока времена в Мировом Историческом Пространстве все еще совмещались, новгородец успел возопить: «А я-то зачем тебе был нужен, чудище бритоликое? Я ничего не понял! Бу-бу-бу, бу-бу-бу… и видения, видения: драконы, изрыгающие вонь и слякоть, и серебряные стрелы величиной с гору, и разноцветные железные жуки на колесах без спиц, наглотавшиеся людских голов, и — золотистые черти-скорописцы, и еще всего столько, на что и глядеть не выносимо… Истинный апокалипсис!» «Это был научный эксперимент, — шелестел слабеющий голос истаявшего пришельца, — я позвал всех вас, потому что вы мои прямые предки. От тебя, мой далекий новгородский пращур, мы все четверо происходим, не считая 350 миллионов близких и отдаленнейших родственников, родившихся и умерших в течение двух тысяч лет после твоей смерти. И японец твой прапраправнук. Откуда ты можешь знать, что в 1905 году один из твоих прямых потомков отправился на войну с императорской Японией, оставив в Подмосковье жену и кучу детей? Там он попал в плен и, прежде чем вернуться домой, завел себе японскую подругу и новых деток. Чтобы получить возможность перечислить тебе других твоих дальних правнуков разных земных и космических наций и рас, мне пришлось бы запастись лишним десятком лет.

Я вижу, что даже эти слова и образы не укладываются у тебя в голове. Те двое соображали получше, но не потому, что они толковее тебя. Они более или менее все хорошо понимали до тех пор, пока я им показывал события, происходившие до их смерти. Когда же я начал прямую трансляцию образов из их будущего, то, как и тебя, их стали терзать „бредовые“ видения, сквозь которые едва пробился общий и чаще неясный для них смысл. Для того чтобы действительно понять человека будущего времени (не культуры!), ты должен прожить день за днем все те две тысячи лет, которые пережило человечество (именно все человечество!) после твоей смерти. Чтобы понять своих праправнуков из XXI века, недостаточно знать русско-московский или японо-токийский языковые диалекты их времени. Нужно прожить вместе со всеми народами Земли всю ту культуру, которую они создавали на протяжении тысячелетия. Труднее всего постичь не слово и язык, а смыслы, символы и образы, наконец, идеи, которые каждое поколение людей добавляет в общечеловеческую копилку познания мира. Никто не способен постичь будущее, не пережив его, но все способны понять прошлое, пережитое предками. Обрати внимание, — когда мы неожиданно для всех сошлись, то даже этих мгновений вечности было достаточно, что бы появились проблески взаимопонимания. Конечно, меня быстрее и лучше стали понимать те, кто моложе тебя. Но если бы мы прожили с тобой сообща не мгновения, а год-другой, многое бы познал и ты».

Здесь неожиданно защебетал японоязычный потомок, который все лучше и лучше улавливал смысл далекой общечеловеческой символической речи. Известно, что русские потомки японцев всегда плодотворно учились у продвинутых иностранцев. (См. комментарий известного специалиста по этому вопросу писателя Валентина Пикуля, развернутый им в полновесный роман).

«Кузен, — вежливо обратился он и произнес японское слово „Вы“ с большой буквы. — Вы бесконечно правы: между Колумбом и аборигенами Нового Света лежали несколько тысяч лет цивилизации, хотя они и сошлись в едином для них времени. Васка да Гамма обнаружил в Индии цивилизацию, отставшую от европейской лет на триста. Голландцам, первыми из европейцев прибывшим на парусных кораблях в нашу страну, мы сразу дали понять, что если мы и отстали, то не настолько, чтобы пойти в услужение „длинноносым дьяволам“. Результат — индейцы Америки были обращены в рабство и частью уничтожены, индийцы на столетия попали в колониальную зависимость, а мы, японцы, не только сохранили себя, но, подучившись, превзошли и европейцев, и американцев. А все потому, что американские индейцы не поняли, да и не могли понять, с чем они столкнулись в лице европейцев, хотя испанский язык и языки индейцев и те и другие освоили очень быстро. То же самое можно сказать и о коренных племенах черной Африки. Мышление, культура и язык не так уж и связаны между собой».

«Вы бесконечно правы, мой японский собрат, — еще разок успел шелеснуть пришелец. — Как историк с большим марристким стажем (не путать с историком лингвистики!), я решаю одну и ту же противоречивую задачу: стремлюсь понять тех, кого давным-давно нет на Земле, и понять часто вопреки тем словам и письменам, которые они оставили, и понять больше того, что они о себе понимали».

«А я ничего не понимаю! — опять возопил новгородец. — Изыди, сатана!»

«Господи, зачем я его вызвал с такого дальнего того света? — трусливо запричитал пришелец и окончательно отключил прямую трансляцию мыслей. — Он теперь отправится в отдаленный карельский скит на вечное покаяние и, значит, никаких потомков после себя не оставит. Не будет ни меня, ни 350 миллионов его близких и дальних пра-правнуков».

Так размышлял изнеженный интеллигент-маррист, окончательно и бесповоротно отрывая мышление от языка. Но, прибыв в целости и сохранности на свое место обитания, он сообразил, что новгородец был не дурак (дураков в нашем роду отродясь не было!) и остался в миру, приписав свои видения и голоса лишнему глотку самоедской сомы {27}, выпитой накануне.

* * *

Мой приятель сделал мне заказ на эту научную книгу по той простой причине, что других знакомых историков, да еще работающих в Академии Исторических Наук, у него не нашлось. Тогда же он заявил мне: «Напишите, посмотрим. Если подойдет, напечатаем». Только работая над книгой, я узнал, что он повторил слова товарища Сталина, сказанные им маститому грузинскому лингвисту Арн. Чикобаве. Именно с этих слов вождя началась описанная здесь языковедческая дискуссия 1950 года в центральной советской газете «Правда». Кто же он, мой заказчик, повторивший слова вождя, произнесенные им в узком кругу более полувека назад? Если мне дозволят опубликовать эту книгу еще при жизни, значит, «там» решили, что она получилась.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.