Часть 1

Часть 1

Российский предприниматель в обстоятельствах времени и места. Деловая среда и социальная действительность. Сословный антураж. Бизнес, чин, почетное звание. Численность крупной буржуазии в XX веке

Естественный интерес и приобретает современное звучание. Что же она из себя представляла и почему проиграла свою историческую партию? Понимание прошлого предпринимателей и предпринимательства в России, должно помочь осознанию возможностей сегодняшнего, но что еще важней, завтрашнего дня. Ведь главная, можно сказать, сущностная загадка торжества большевизма состояла не только и не столько в том, как группа "пламенных революционеров" захватила и удержала власть. Эта коллизия так или иначе, но поддается какому-то рациональному объяснению. Значительно сложнее уяснить другое: почему под их напором в России так сравнительно легко и бесповоротно рухнул весь мир имущих. Именно торжество люмпена, маргинала и наивного идеалиста больше всего поражает в событиях 1917 года и последующей поры. Их интересами и представлениями в значительной степени была окрашена вся событийно смысловая канва. Скажем, в лагере многочисленных и разнородных противников большевизма, ведших с ним изнурительную и беспощадную борьбу, доминировали лозунги и идеи спасения или восстановления политико-государственных элементов и структур. Никто не выдвигал в качестве первоочередной задачи возрождение института частной собственности, так как подобные призывы не могли найти широкий отклик, в особенности у населения исконных русских губерний. Размышляя о причинах триумфа большевизма, известный философ С.Л.Франк писал: "Трудно было поверить, что массовая экспроприация крупной, а отчасти даже "мелкой" буржуазии может быть осуществлена так легко, при таком слабом сопротивлении, и, вероятно, сами круги, ее производившие, этого не ожидали. Собственников и собственнических интересов было в России очень много; но они были бессильны и были с легкостью попраны, потому что не было собственнического "миросозерцания", бескорыстной и сверхличностной веры в святость принципа собственности" (1).

Важнейшее условие победы крайнего радикализма как раз и состояло в том, что пришедшие к власти в октябре 1917 г. правители очень тонко уловили и умело использовали в своих политических целях общественные настроения русского крестьянина, претворив в жизнь его давнюю идиллическую мечту: отнять землю у богатых и поровну разделить ее среди остальных. Тот же факт, что земля уже была национализирована, а земледелец становился только владельцем чужой собственности, крестьянством осознан не был. Ленинская партия виртуозно сыграла на народных представлениях о высшей справедливости.

Анализируя революционный катаклизм и постреволюционную действительность, мыслитель и провидец (он еще в 1907 г, предсказал возможность победы большевиков) Н.А.Бердяев заметил, что "самый большой парадокс в судьбе России и русской революции в том, что либеральные идеи, идеи права, как и идеи социального реформизма, оказались в России утопическими. Большевизм же оказался наименее утопическим и наиболее реалистическим, наиболее соответствующим всей ситуации, как она сложилась в России в 1917 г., и наиболее верным некоторым исконным русским традициям, и русским исканиям универсальной социальной правды, понятой максималистически, и русским методам управления и властвования насилием."(2)

По Бердяеву – истоки крушения либерализма заключались в отчуждении народного сознания от буржуазных категорий, в стойком неприятии им ценностей и символов буржуазного мира. Вывод этот представляется достаточно убедительным. Об антибуржуазности русского народа очень много говорилось и до революции, а некоторые политические деятели (например, П.А.Столыпин) считали подобное положение чрезвычайно опасным.

Действительно, богатство и зло в представлениях большинства населения всегда существовали нераздельно. Аскеты, схимники, старцы, юродивые на протяжении веков были в центре общественного интереса. "Люди идеи" всегда могли вызвать больше симпатий, чем те, кто часто тяжелым, повседневным трудом добивался материального благополучия. Россия была той удивительной страной, где испокон веков нищим было быть не зазорно, а бедность часто возводилась чуть ли не в ранг общественной добродетели. В русских народных сказках, например, невозможно найти сюжет, где бы образ богатого человека (исключение составляли лишь благородные витязи, князья, реже – цари) рисовался бы светлыми красками. Это касалось особенно купечества – традиционного сословия отечественных предпринимателей. Скажем, в отечественной литературе нет произведения, в котором торговец или промышленник, не говоря уже о банкире, однозначно выступал бы положительным действующим персонажем. Образы же ограниченных и корыстолюбивых купчиков из пьес А.Н.Островского вообще надолго стали эмблемой и родовым проклятием всего предпринимательского мира. Даже А.П.Чехов, происходивший из торгового сословия, питавший большое уважение к родителям и оставивший нам великолепную галерею типов России, не попытался развеять общественные предрассудки, окружавшие быт и нравы "лабазников и лавочников".

В России исстари больше ценилась честь, доброта, знатность рода, христианское благочестие, успешная государственная карьера, чем богатство само по себе и любые формы коммерческого успеха. Как с горечью писал профессор-экономист И.Х.Озеров, "русское общество в вопросе индустриализации России стояло на очень низком уровне? Русское общество жило дворянской моралью – подальше от промышленности – это де дело нечистое и недостойное каждого интеллигента. А вот сидеть играть в карты, попивать при этом и ругать правительство, вот настоящее занятие мыслящего интеллигента(3). Здесь нет возможности подробно остановиться на причинах, сформировавших подобный нравственный климат общества, его менталитет. Они следствие специфических и глубинных черт развития государства и народа во времени и пространстве и не могут быть темой попутного разговора. Объяснение этого феномена можно найти в трудах В.С.Соловьева, Н.А.Бердяева С.Л.Франка, Г.П.Федотова и других выдающихся отечественных философов, много размышлявших над процессами формирования национальной психологии и национального характера. Однако и полностью обойти эту проблему невозможно, так как в ней сфокусировано многое из того, что в конечном итоге определило не только поражение самих предпринимателей, но и горькую судьбу России. Затронем вкратце важнейший вопрос: об органичности капитализма в России.

Государственная самодержавная власть в силу объективных потребностей империи, большое внимание уделяла развитию транспорта и промышленности, но ее аграрная политика отличалась стойким консерватизмом. Даже после отмены в 1861 году крепостного права, когда стали происходить огромные сдвиги в деле индустриальной модернизации страны (в конце ХIХ века по темпам ежегодного прироста промышленной продукции Россия занимала лидирующее положение в мире), сельскохозяйственный сектор преобразовывался очень медленно. Здесь преобладали малоэффективные формы производства, скованные рутинным общинным землеустройством. Крестьянская община, этот пережиточный продукт средневековья, базировалась на уравнительных принципах. Она определяла способ хозяйствования на общепринятом в крестьянской среде уровне достаточности, гарантируя ее членам невзыскательный прожиточный минимум. Крестьянин-общинник на протяжении столетий был лишен главного средства производства – земли, находившейся в коллективном владении. Община позволяла землепашцу выжить, но исключала возможность проявить значительную хозяйственную инициативу, деловой риск и не давала ему вырасти в крупного агрария-предпринимателя. Такое положение считалось в крестьянском миру нормой и государство поддерживало и охраняло эти традиционные представления и уклад.

Известный русский общественный деятель П.Б.Струве, переживший на своем веку множество идеологических разочарований (начинал пламенным марксистом, а умер убежденным либерал-монархистом) писал в 1918 году: "Крушение государственности и глубокое повреждение культуры, принесенные революцией, произошли не оттого, что у нас было много промышленного и вообще городского пролетариата в точном смысле, а от того, что наш крестьянин не стал собственником – буржуа; каким должен быть всякий культурный мелкий землевладелец, сидящий на своей земле и ведущий свое хозяйство. У нас боялись развести сельский пролетариат, и из-за этого страха не сумели создать сельской буржуазии"(4). Диагноз П. В. Струве был верен. При всех несомненных достижениях отечественной промышленности, крупная индустрия, а в более широком смысле и вся буржуазно-либеральная цивилизация в России, всегда оставались лишь анклавами в чуждом, враждебном и безбрежном крестьянском море.

Вопиющие несоответствия между новейшими организационно-структурными формами капитализма и отсталым сельским хозяйством осознавалось самими предпринимателями, вызывало у них беспокойство. Положение промышленника, крупного предпринимателя в крестьянской стране было очень ненадежно. Подобные настроения имели широкое распространение в деловом мире и служили темами не только частных бесед. Об этом писали газеты и журналы (правда, весьма немногие), над этим же размышляли и деловые люди на своих собраниях и съездах. Окостеневшая в агрессивной бедности деревня таила в себе огромную опасность для всего народно-хозяйственного развития.

Это понимали и в высших коридорах власти. Смелая и отчаянная попытка изменить аномальное состояние была предпринята П. А. Столыпиным при деятельной поддержке последнего царя Николая. Власть избрала путь реформ, чтобы избежать в будущем еще более страшных революционных потрясений, чем пережитые страной в 1905 г. Выдвигая программу преобразования землевладения и землепользования на принципах частной собственности, "сильный премьер" никакими оригинальными идеями не пользовался. Он лишь нашел в себе мужество, у него хватило мудрой прозорливости приступить к непопулярным мерам, имеющим целью создание на селе крепкого хозяина-владельца, не подверженного разрушительным радикальным устремлениям. В 1904 г., еще будучи саратовским губернатором, он писал: "У русского крестьянина – страсть всех уравнять, все привести к одному уровню, а так как массу нельзя поднять до уровня самого способного, самого деятельного и умного, то лучшие элементы должны быть принижены к пониманию, к устремлению худшего, инертного большинства. Это видится и в трудности привить к общинному хозяйству сельскохозяйственные улучшения и в трудности часто наладить приобретение всем обществом земли при помощи Крестьянского банка, так что часто расстраиваются выгодные для крестьян сделки"(5).

О необходимости ликвидации общины размышляли общественные и государственные деятели еще до появления П. А. Столыпина, но только в его лице Россия в 1906 г. получила инициативного, волевого администратора-преобразователя, которых стране всегда не хватало. Столыпинские реформы – последняя возможность удержать империю на эволюционном пути. Однако курс важных преобразований традиционного хозяйственного уклада был встречен нападками и улюлюканием не только в среде революционеров-нигилистов, но и теми, кто относился к состоятельным кругам общества. Еще не успела реформа развернуться, а уже отовсюду зазвучали голоса о ее провале. После убийства в 1911 г. П. А. Столыпина этот тезис довольно быстро канонизировали, а категорические выводы о "неудаче" и "крахе" до сих пор еще можно встретить на страницах различных сочинений. Однако такую упрощенную оценку нельзя принимать безусловно на веру. Программа реформ была рассчитана на длительную перспективу, но история распорядилась так, что необходимого минимума времени – двадцати лет – у России просто не было.

Суть столыпинских нововведений (вопреки расхожим представлениям) не сводилась лишь к механическому разрушению общины и созданию определенного количества самостоятельных хозяйственных единиц. Задача была значительно глубже и масштабней: создать новый культурно-психологический тип крестьянина, имеющего желание, знания и способности вести собственное дело на своей земле. Но не такого, кто ковыряет дедовским инвентарем и стародавними методами бедную землю, получая скудные средства пропитания, а такого, кто способен организовать современное аграрное производство, стабильно нацеленное на рынок. Создание массы подобных отечественных фермеров (их слой начал зарождаться еще раньше) образовало бы естественную и прочную основу либерально-буржуазной трансформации России.

Собственник и хозяин – всегда сторонник законности и порядка. Он ответственен в решениях и поступках, так как в случае неудачи рискует всем своим делом, личным имуществом. Ему чуждо желание безоглядно сокрушить окружающий мир, улучшить который он стремится лишь законными средствами. История мирового сообщества свидетельствует: чем выше уровень благосостояния государства, тем оно устойчивей, тем меньше оно подвержено внутренним социальным потрясениям. Основу благосостояния везде и всегда составляет именно личная, или частная собственность (в различных формах). Столыпинская реформа опоздала и, образно говоря, Россия не успела занять свое место в экспрессе, уносившем многие другие страны и народы в будущее.

Это опоздание лишало исторической перспективы и буржуазию. В коротких заметках невозможно очертить все стороны поразительной ситуации, при которой новые хозяева стали заложниками и жертвами прошлого. Утверждение предпринимателей в различных областях хозяйственной деятельности не сделало их главной общественной силой. Российская империя и в начале ХХ века сохраняла многие черты старой дворянской вотчины, где главные рычаги управления находились в руках первого или "благородного" сословия и генетически с ним связанной бюрократии. Дворянская спесь и корпоративные предрассудки определяли отношение к деловым людям не только в народной гуще, но и в кругах т.н. "образованного общества" и приведенное выше наблюдение профессора И.Х Озерова верно по сути.

Даже тогда, когда в погоне за поддержанием высокого стандарта жизни людям с "родовитой генеалогией" приходилось идти на поклон к купцу, промышленнику или банкиру, занимать у них деньги, или сотрудничать с ними в различных коммерческих начинаниях, то и тогда им с большим трудом приходилось преодолевать устоявшиеся психологические барьеры. Вне деловой сферы, в повседневной жизни, контактов и общении между "менялами", "аршинниками", "парвеню" и "благородными господами" было очень мало. И если в провинции эта пропасть лишь ощущалась, то в крупных городах, особенно в Петербурге, подобное отчуждение являлось непреложным правилом жизни. В этом главном административном, политическом и финансовом центре империи размещались правления ведущих банков, страховых обществ, транспортных и промышленных корпораций. Ими руководили разные люди, порой очень несхожие по своему социальному, этническому происхождению и уровню культуры.

Среди крупнейших петербургских банкиров и промышленников встречались выходцы из семей старинного купечества, наряду с которыми фигурировали имена известных чиновников в отставке (совмещение должностей в госаппарате и в коммерческих структурах было запрещено законом). В респектабельных офисах фирм можно было встретить и "сиятельных особ", носителей громких дворянских фамилий, владельцев родовых титулов, занимавших директорские кресла и места членов наблюдательных советов рядом с купцами, "осколками бюрократии" и различными "биржевыми зайцами", сколотившими состояния удачными операциями с ценными бумагами. В рамках отдельных компаний они, акционеры и администраторы, были объединены общностью экономических интересов. Но как только заканчивалось заседание правления, совета или очередное собрание пайщиков – акционеров, где они занимались оперативными вопросами управления, или решали более крупные финансово-организационные задачи, то все эти маленькие сообщества распадались и вне деловой сферы контактов между ними практически не было. Жили в разных районах, посещали только свои клубы, вращались в узкой сословно-социальной среде.

Крупному финансовому дельцу, не имевшему "хорошей генеалогии", легче было заработать очередной миллион, или учредить компанию, чем получить приглашение на обед в аристократический особняк с родовым гербом на фасаде. Даже если владелец этого "палаццо", с обвалившейся штукатуркой и рассохшимися полами, никаких дарований, талантов и способностей не имел, а само это разваливающееся "родовое гнездо" давно уже было заложено и перезаложено, то и тогда продолжал считать себя выше "этих выскочек", "акул наживы" и "денежных мешков", недостойных его общества. Значительно сильней дворянская спесь проявлялась у тех, кто имел средства, часто получаемые как раз от удачного коммерческого сотрудничества именно с "безродными личностями" и во многих случаях благодаря им. До самого конца своего существования в высшем обществе России сохранялись подобные предрассудки. Скажем, женитьба обедневшего аристократа на богатой купеческой дочери сплошь и рядом в салонах расценивали как мезальянс, который можно было понять (жить-то надо!), но который не могли принять. Иногда подобные браки надолго становились темами оживленных светских пересудов, приобретая характер громкого скандала.

Своеобразная общественная ущемленность предпринимателей сказывалась на их социальном мироощущении. Многие из них, утвердившись в деловом мире, принимали "правила игры" архаичной сословной системы и всеми правдами и неправдами домогались чинов, званий и дворянского статуса. Этот внутренний разлом предпринимательской среды мешал процессу "ж универсальной консолидации. К началу ХХ века уже не было редкостью, когда старинные и известнейшие семьи торговцев и промышленников покидали ряды купечества и переходили в дворянство. Но сплошь и рядом этих новых "благородных" не очень жаловали и в составе высшего сословия они в большинстве своем оставались не более чем "мещанином во дворянстве",

В силу различных причин буржуазия в России не смогла стать творцом новой социальной действительности, силой, открыто отвергающей отжившие юридические и правовые нормы, традиции и представления, мешавшие движению вперед не только экономики, но и самого общества. "Его Величество Купон" и "Господин Капитал", эти страшные жупелы дворянско-народнической литературы и публицистики, так и не приобрели в массовом сознании сколько-нибудь привлекательной окраски. Да и самих предпринимателей, особенно крупных, было в России очень мало. Внутренний социальный потенциал для капиталистической эволюции и в ХХ веке был очень ограничен. Распространенные в ту пору сетования предпринимателей "на бедность капиталов" имели под собой вполне реальную основу. В силу отсутствия широкого спроса, например, российские акционерные компании лишь в редких случаях эмитировали акции мелкого номинала, а самой распространенной отечественной ценной бумагой длительное время оставалась акция 250-рублевого достоинства.

Капитализм не стал в России демократическим. Финансовая результативность деятельности компании не затрагивала сколько-нибудь значительные слои населения. Между тем не только количество компаний, банков и бирж свидетельствует о прочности капитализма (эти структуры в конце ХIХ – начале ХХ вв. множились с невероятной быстротой), а в несравненно большей степени – широта приобщения населения к различным формам и видам предпринимательства. Без подобной сопряженности интересов "капитанов профита", простых "матросов" и "пассажиров" очень мало надежд на то, что "корабль бизнеса" уплывет далеко. Отсутствие подобной внутренней связи было важной, если не важнейшей причиной неудачи создания капитализма в России. Сейчас вряд ли уместно винить только предпринимателей, что так получилось. Они были людьми своего времени и жили по законам своей эпохи. Среди них оказалось слишком мало тех, кто словом, но особенно делом стремился изменить неблагоприятные для них антибуржуазные настроения в России.

Несправедливо все сводить к вине предпринимателей, но нельзя и не признать, что деловые люди сделали недостаточно для изменения антибуржуазных тенденций в России. Да, они строили богадельни, школы, приюты, церкви; выделяли огромные, просто невиданные по тому времени средства на университеты, музеи, библиотеки, театры, картинные галереи. Об этом в последние годы много пишут. Читая современные публикации, невольно возникает вывод в том, что деловой человек в России только и был озабочен тем, как бы побыстрей истратить свой капитал на цели благотворения Подобные сусальные портреты добреньких и бескорыстных отечественных купцов сейчас, на волне большого общественного интереса, бойкие мастера пера создают во множестве. Конечно же, примеры бескорыстных пожертвований были далеко не единичны. Но все-таки предпринимателя предпринимателем делает лишь целенаправленное и последовательное хозяйственное созидание.

Творцом в первую очередь он выступает именно в этой сфере, где и реализует свои человеческие способности, свой интеллектуальный потенциал. Здесь требовались решимость, знания рыночной конъюнктуры, трезвый расчет, умение видеть перспективу. Деловой мир – жестокая гонка и борьба, но обязательно нацеленная на успех. На авансцене этого грандиозного действия часто меняются персонажи и на смену тем, кто опоздал, замешкался или растерялся, неизбежно приходят другие, а бывшие лидеры часто становятся аутсайдерами. Но сюжет может вообще внезапно оборваться под воздействием сторонних факторов, если не будет заинтересованного зрителя, стремящегося не только увидеть чужие страсти, но имеющего желание и возможность прикоснуться к ним. Если же "зрительный зал" затаился во враждебной тишине и уже звучат злобные и негодующие крики, то очень мало шансов на то, что дело дойдет до следующего акта. Публика или покинет зал, или другим путем заставит прекратить действие.

Отечественные бизнесмены не могли решить две взаимосвязанные исторические задачи. Во-первых, переломить общественные настроения и доказать перспективность своих усилий и забот (публика часто видела лишь раздражающий блеск миллионов). Например, в России было всего лишь несколько периодических изданий (общее их количество измерялось многими сотнями), которые открыто, последовательно и заинтересованно популяризировали идеи капиталистической модернизации страны (примем, тиражи их были весьма скромными). Случаев инвестирования крупных средств в издательское дело с просветительскими целями практически не было. Во-вторых, у российских бизнесменов в массе своей не хватило здорового тщеславия утвердить себя в обществе именно в качестве представителей новой общественной силы, не придававшей самодовлеющего значения архаичным структурам и нормам; всему милому, неспешному и такому знакомому патриархальному укладу жизни. Иными словами, они не смогли стать законодателями общественной моды и общественных настроений.

Во многих случаях, в своих оценках, суждениях и общественных воззрениях они смыкались с теми, кто не хотел никаких перемен и кому они были не нужны. Это проявилось, в частности, в их отчуждении от столыпинских преобразований, не только не встретивших понимания в буржуазной среде, но и ставших здесь мишенью для нападок. Российским предпринимателям дорого, очень, дорого (иногда ценой собственной жизни) пришлось заплатить за неудачу исторического самоутверждения… Ничто и никогда в истории не повторяется буквально, но перекличка событий несомненно происходит. Сейчас, когда на руинах того, что когда-то называлось Российской империей, а затем СССР, многие люди мечтают создать общество здравого смысла, трагический опыт былого достоин внимательного анализа.

Категории "предприниматель", "капиталист, "буржуа" являются социальными синонимами, но в историко-онтологическом смысле подобную тождественность можно применять лишь условно. Выдающийся отечественный лексикограф В. И.Даль так определил эти понятия предприниматель – предпринявший что-либо; капиталист – богач, у кого много денег; буржуазия – среднее сословие, торговый и ремесленный люд. Указанные дефиниции отражали не только русскую лингвистическую традицию, но и общественные представления той поры. Лишь в конце ХIХ в. в публицистике и литературе начинает утверждаться универсальное определение "капиталист", для характеристики всех тех, кто являлся носителем капиталистических отношений выступал владельцем средств производства и творцом новой буржуазной реальности. Однако до самого падения России наиболее употребительным социальным титулом отечественных "капитанов бизнеса" было понятие "купец"

В социально-экономическом отношении купец и купечество исстари в России служили обозначением крупной буржуазии. Вместе с тем, купеческое звание было не только бытовым определением общественной группы, но указывало и на место в классовой структуре общества, на принадлежность к конкретному сословному разряду, в рамках существовавшей сословно-иерархической системы. Понимание взаимосвязи и различия между социально экономическим и законодательно-нормативным признаками чрезвычайно важно при рассмотрении истории российской буржуазии.

Понятие "купец" появилось в российском законодательстве в ХVIII в. и первоначально обозначало почти исключительно предпринимателя-торговца. По мере расширения масштабов, усложнения форм хозяйственной деятельности, и изменением российского законодательства, регулировавшего социальный статус купечества, эта сословная группа начала объединять представителей всех форм и видов предпринимательства. Вплоть до конца 90-х гг. ХIХ в. занятие торговлей или другим промыслом в сколько-нибудь крупном масштабе законодательно соединялось с купеческим сословным состоянием. Лишь после принятия я 1898 г. закона о Государственном промысловом налоге положение меняется

С этого времени прекращается прямая связь между приобретением промыслового свидетельства для предпринимательских занятий и получением гильдейских купеческих документов. Сам же гильдейский сбор из основного промыслового налога превратился в сбор за принадлежность к купеческому сословию(6). Приобретение гильдейских сословных свидетельств стало добровольным, а на вступление в купечество, как и раньше, не требовалось согласия купеческого общества. Как заметил один из русских купцов, законом 1898 г. "купеческое сословие было обречено на несомненное умирание"(7).

Прекращение подобной взаимосвязи сразу же привело к резкому сокращению количества купцов: в 1899 г. по сравнению с 1898 г. их число уменьшается почти наполовину. Происходят и качественные изменения: купечество покидают многие крупнейшие предприниматели. Этот процесс начался уже в первые пореформенные десятилетия и к началу ХХ в. проявился вполне отчетливо. Скажем, в 1899 г. в России было выдано 2310 патентов на промышленные предприятия первых грех разрядов и около 8 тысяч на торговые первого разряда, т.е. более 10 тыс. документов, дававших право приобретать купеческие свидетельства первой гильдии. Между тем их было выдано на 1899 г. менее 4 тысяч(8). Общее же количество купеческих сословных документов в 1899-1900 гг. составляло 4% от числа промысловых свидетельств, приобретаемых ежегодно(9), а в 1901-1902 гг. оно сокращается до 3,5%(10).

Согласно общероссийской переписи населения 1897 г. на территории империи проживало купцов (вместе с членами семей) – 281251 человек, что составляло около 0,2% населения". Основная часть купечества концентрировалась в районах, отличавшихся высоким уровнем развития торговли и промышленности. В Московской губернии проживало 23435 лиц купеческого звания (в г. Москве – 19491); в Петербургской – 19973 (в г. Петербурге – 17411); в Херсонской губернии – 12303 (в Одессе – 4965); в Киевской -11934 человек. В каждой из остальных губерний численность купеческой группы не достигала и 10 тысяч. Однако в конце

ХIХ века численность купечества уже далеко не всегда находилась в прямой взаимосвязи со степенью торгово-промышленного развития, что особенно было характерно для некоторых окраинных районов, где сословные градации исторически не имели широкого распространения. Так, в 10 губерниях Царства Польского численность купечества (9618 человек) была значительно меньшей, чем в одной лишь Херсонской губернии.

Сравнение данных переписи 1897 г. с материалами последующих городских переписей выявляют одну устойчивую тенденцию: значительное сокращение числа купцов в крупнейших городских центрах, а, следовательно и в общем составе населения страны. Так, уже в 1902 г. численность купечества в Москве сократилась почти на тысячу и составила 18510 человек(12). Перепись же Петербурга 1910 г. зарегистрировала в столице купцов, вместе с членами семей – 13580 человек, что, по сравнению с 1897 г., показывает сокращение более чем на 20% (13).

К началу ХХ века купеческая корпоративная организация объединяла узкий слой имущий, многие из которых не были связаны с предпринимательством. В этом сословии оставались или носители фамилий, традиционно, на протяжении нескольких поколений, носивших купеческое звание, или те (в первую очередь из числа лиц т.н. "низших сословий" и национальных меньшинств), кто посредством приписки к этому городскому сословному разряду получал возможность уменьшить административные притеснения. Получает распространение приобретение купеческих сословных свидетельств "для звания", что объяснялось социальной психологией имущий слоев, формировавшейся в условиях иерархического общества 14. Количество подобных "условных купцов" было довольно значительным (особенно по 2 гильдии)(15). Скажем, в 1911 г. звание московского купца 1 гильдии получило 159 лиц еврейской национальности. Из них 35 человек (более 20%) стали купцами "для звания". Для второй гильдии этот показатель был еще выше.

В купеческое сословие, разделенное с 1863 г. на две гильдии, вступали, приобретая корпоративные свидетельства, при одновременно покупке и промысловых: для первой – на торговые предприятия первого разряда или на промышленное первых трех разрядов, или на пароходное предприятие, за содержание которого уплачено свыше 500 губ. в год основного промыслового налога. Для второй же гильдии необходимо было получить патент на торговое предприятие второго разряда, или на промышленные 4-5 разрядов, или же на пароходное, за содержание которого уплачено от 50 до 500 губ. основного промыслового налога в год(16). Купечество было единственным сословием, вступление в которое зависело исключительно от ежегодной уплаты определенной денежной суммы.

Хотя стоимость самих гильдейских документов была сравнительно невысокой: 50 руб., для первой гильдии и 20 для второй (в 1906 г. цена была повышена соответственно до 75 и 30 руб.), однако вместе с платежами за промысловые свидетельства и различными сопутствующими сборами, эта сумма достигала весьма внушительных размеров и была доступна только состоятельным лицам. Так, в предвоенный период, чтобы пользоваться правами петербургского 1 гильдии купца, надо было заплатить около 1 тыс. руб. в год(17). Значительной была стоимость купеческих званий и в других крупных торгово-промышленных центрах: в Москве – 800 руб., а в Одессе даже несколько больше.

На вступавших в купечество распространялась сословные права и льготы. К концу ХIХ в., после введения всеобщей воинской повинности и отмены подушной подати, корпоративные "сословные преимущества" носили главным образом декоративный характер. Среди них: право визита ко двору, право ношения шпаги и губернского мундира, награждения орденами и медалями и т.д. Данные сословные привилегии распространялись почти исключительно на лиц первогильдейского купечества, которое, согласно закону, составляло "особый класс почетных людей в государстве". Носившие эти звания не менее двенадцати лет, могли получать "по уважению особенных заслуг в распространении торговли", звания коммерции-советников, а за "отличия по мануфактурной промышленности" – мануфактур-советников Носители этих почетных званий, как и купцы, награжденные одним из орденов, или находившиеся в первой гильдии не менее двадцати лет, имели право на высшее городское сословное звание – потомственного почетного гражданина(18).

Единственным реальным преимуществом, распространявшимся в конце ХIХ – нач. ХХ вв. на все купечество, была т.н. паспортная льгота, избавлявшая от необходимости приписки, обязательной для лиц крестьянского и мещанского сословий. По признанию Министерства финансов, это был "самый главный стимул для выборки сословных свидетельств для лиц так называемых податных сословий, так как освобождает от необходимости получения увольнительных от своего общества свидетельств, что было связано с известной волокитой"(19). Лицам же еврейской национальности получение купеческих свидетельств давало право на жительство вне черты оседлости. Кроме того, некоторые виды профессиональной деятельности законодательно были соединены с определенным сословным состоянием. Так, должности биржевых маклеров могли занимать исключительно лица купеческого и мещанского сословий(20).

Купеческое сословие имело свою корпоративную организацию на местах в лице собраний выборных и сословных старшин, а три крупнейших купеческих общества – Петербурга, Москвы, Одессы – находились в ведении купеческих управ. Права и обязанности этих сословных организаций законодательно были детально очерчены и их деятельность протекала под неусыпным надзором государственной власти. До конца 1905 г. они подчинялись Министерству внутренних дел, а затем – Министерству торговли и промышленности. В круг их обязанностей входило: введение гильдейского семейного учета, предоставление государственным учреждениям различного рода сведений о лицах купеческого звания и т.д. Однако основная функция состояла в сборе различных взносов с сословных и промысловых свидетельств.

Купеческие общества в крупнейших торгово-промышленных центрах имели значительную недвижимость и капиталы, доходы от которых широко использовались для "целей благотворения".

* * *

В ХХ веке купечество объединяло довольно разнородные социальные элементы. Причем, действительно крупномасштабных предпринимателей в его составе оставалось довольно мало и большинство дельцов никаких отношений с купеческой корпорацией не имели. Многие из них принадлежали к высшему городскому сословию – почетных граждан (личных и потомственных), учрежденному в 1832 году. Наиболее престижным считалось звание потомственного почетного гражданина, которое вместе с получателем распространялось и на членов его семьи. Первоначально это сословное состояние служило отличием главным образом для купечества. Его могли получать купцы первой гильдии после 10 лет "состояния в гильдиях" и купцы второй гильдии после 20 лет. С 1865 года это поощрение стало распространяться исключительно на первостатейных купцов, имевших "гильдейский стаж" не менее 20 лет.

Семьи известных предпринимателей перешли в разряд потомственных почетных граждан задолго до ХХ века и соответственно получили право на общий гражданский титул "ваше благородие". Прохоровы были причислены в конце 30-х годов, Гучковы – в 1835 г., Морозовы – в начале 40-х гг., Крестовниковы – в 1833 г., Четвериковы – в 1840 г., Солодовниковы – в 1855 г., Варгунины – в 1862 г., Вишняковы – в 1870 г., Найденовы – в 1872 г., Рябушинские – в 1879 г. и т.д.(21). При этом лишь небольшая часть сохраняла связи с купеческим сословием. В начале ХХ века из всех семей потомственных почетных граждан, проживавших в Москве, лишь 10% имели гильдейские свидетельства(22).

Со временем возможность получать эти звания была предоставлена законодательно и другим категориям населения. Как констатировало в начале 90-х годов собрание выборных московского купечества, почетное гражданство перестало быть преимуществом для купцов вследствие того, "что по позднейшим законоположениям, оно приняло характер награды для лиц, принадлежащих и к сословиям низшим"(23). Потомственное почетное гражданство приобреталось или по праву рождения (дети личных дворян, обер-офицеров, кавалеров орденов Анны и Станислава, православных священников и т.д.), или пожалованием. С конца ХIХ века кроме купцов оно присваивалось: артистам императорских театров, боцманам и кондукторам флота по выслуге лет, выпускникам ряда учебных заведений и некоторым другим лицам.

Какое же место занимали носители высшего городского сословного звания в системе общественных производственных отношений; можно ли, применительно к ХХ веку, отождествлять их с понятием капиталиста и каков был удельный вес собственно предпринимателей в данном сословном разряде? Эти вопросы имеют тем большее значение, что практически вся дореволюционная статистика при регистрации социального статуса фиксировала в первую очередь и главным образом сословный признак. Автором были изучены в Департаменте герольдии Сената списки лиц, получивших данное звание с 1898 г. по 1914 гг.(24). Анализ этих материалов показал, что за эти годы было причислено к потомственному почетному гражданству (без членов семей) более четырех тысяч человек (4144). Из них только 1271 лицо (примерно 30%) ходатайствовали и получили права высшего городского сословия как купцы. В отдельные годы этот показатель колебался в пределах от 25 до 35%. Конечно, какая-то часть некупеческих элементов могла заниматься (и действительно занималась) предпринимательской деятельностью. Однако безоговорочно включать в ХХ веке всю группу потомственных почетных граждан в состав буржуазии уже нельзя. По приблизительным подсчетам (точные данные привести невозможно) их число вряд ли превышало 50-60% контингента потомственного гражданства.

Лишь незначительная часть лиц, выбывавших из купечества, получала высший городской статус. Например, за десять лет, с 1899 г. по 1908 г., количество купцов в России уменьшилось более чем на 11 тыс. человек, а к разряду потомственных почетных граждан было причислено менее одной тысячи. Можно уверенно констатировать, что, во-первых, сокращение купечества происходило не за счет перехода его представителей в высшее городское сословие, а, во-вторых, то, что пополнение потомственного почетного гражданства происходило главным образом за счет некупцов.

Одним из характерных атрибутов общественной жизни в России была чиновная система, в основных своих чертах сформировавшаяся в ХVIII – начале ХIХ вв. Петровская "Табель о рангах", первоначально устанавливавшая определенные разряды званий и регулировавшая лишь служебно-иерархические отношения среди лиц, находившихся на государственной службе, по мере общественного развития непосредственно распространилась и на мир капитала. В деловом мире со второй половины ХIХ века имелось значительное число лиц – носителей различных гражданских, военных и придворных званий. Это особенно было характерно для крупнейших предпринимателей, собственников и распорядителей акционерно-паевых ассоциаций, среди которых было множество фигур, имевших классные звания, в первую очередь гражданские. Так как сама профессиональная деятельность капиталиста к системе чинопроизводства прямого отношения не имела, а успехи в предпринимательской сфере не были связаны с положениями Сводов законов о службе гражданской, то возникают вопросы о том, каким образом классные звания, в том числе и высшие "проникали" в среду предпринимателей; кто, за какие заслуги и каким образом, путем получал их?

Конечно, далеко не каждый из владельцев высших званий принадлежал к чиновничеству как таковому, т.е. занимал определенную должность в системе государственного управления по назначению и получал содержание от казны. Среди них имелось две основные группы. В первую входили те, кто на протяжении определенного времени, иногда в течение нескольких десятилетий, действительно состоял на "коронной службе" и часто занимал крупные посты в государственном управлении. После выхода в отставку, или уйдя с классной должности, но формально оставаясь на службе в качестве "причисленных" к различным ведомствам, т.е. превратившись в чиновников "сверх штата", они занимали высокооплачиваемые посты в сфере частного предпринимательства. Иногда в расписание штатов отдельных министерств входили и должности в правлениях определенных компаний? Скажем, управляющие частными железнодорожными обществами числились по штатам Министерства путей сообщения(25).

Вторая группа представлена традиционными предпринимателями, которые, участвуя в деятельности различных сословно-представительных, государственных и благотворительных организаций (в их числе: купеческие общества, комитеты торговли и мануфактур, биржевые комитеты, учетно-ссудные комитеты Государственного банка, различные попечительские советы и комитеты и т.д.) или иным путем получали чины, но не имели, или не пользовались казенным жалованием.

Как вспоминал П.А.Бурышкин, предпринимателям "Табель о рангах" открывала "широкие возможности для государственной службы. Много было почетных мировых судей – это была служба по Министерству юстиции. "Попечители" и устроители училищ "служили" либо по Министерству Народного просвещения, либо по Министерству торговли и промышленности. Городским деятелям открывалась дорога по Министерству внутренних дел…"(26). Вся эта деятельность регулярно поощрялась чинами, и подобное производство было одним из важнейших путей перехода крупных капиталистов в состав дворянского сословия (конечно, лишь в том случае, если у них имелись побудительные мотивы для этого).

Интерес чиновничества к предпринимательской деятельности стал проявляться с самого начала акционерного учредительства, но особенно усилился после вступления России на путь капиталистического развития. В первые пореформенные десятилетия наблюдался своеобразный "взрыв" участия крупнейших представителей государственного аппарата в учреждении и деятельности капиталистических компаний, особенно железнодорожных, что неизбежно приводило к использованию чиновниками своего служебного положения в неслужебных целях(27). Управляющий делами Комитета министров статс-секретарь А.Н.Куломзин констатировал в этот период, что использование ведущими чиновниками Министерства финансов своего положения, для оказания содействия различным группам капиталистов, получило широкое распространение(28).

Период 60-70-х гг, был временем зарождения "единения" экономических интересов между дворянско-бюрократической средой и купеческо-предпринимательскими кругами. Такой проницательный наблюдатель как Ф.М.Достоевский, писал в 1876 г. о том, что "прежние рамки прежнего купца вдруг страшно раздвигаются в наше время. С ним вдруг роднится европейский спекулянт, на Руси еще прежде неведомый, и биржевой игрок. Современному купцу уже не надо заполучать к себе на обед "особу" и давать ей балы; он уже роднится и братается с особой на бирже, в акционерном собрании, в устроенном вместе с особой банке; он уже теперь сам лицо, сам особа"(29). Ценные бумаги крупных компаний в значительных количествах концентрируются в руках правящей бюрократии. Например, акции Курско-Киевской железной дороги, по словам С.Ю.Витте, называли акциями "Государственного Совета и Сената"(30). У многих видных сановников доходы от ценных бумаг составляли существеннейшую часть их бюджета. Как признал Комитет министров в 1880 г., участие высших должностных лиц в делах акционерных предприятий стало "вполне обычным явлением"(31). В конце концов, осознав ненормальность подобного положения, правительство приняло в 1884 г, т.н. "Правила о порядке совмещения государственной службы с участием в торговых и промышленных товариществах и компаниях, а равно и общественных и частных кредитных установлениях", которыми вводились законодательные ограничения на право участия определенных групп высших государственных служащих в учреждении акционерных обществ и в делах управления ими.

Закон очерчивал круг классных должностей и классных званий, для которых вводились подобные запрещения. Речь шла прежде всего о тех, кто состоял "в высших должностях и званиях государственной службы, в должностях первых трех классов и в соответствующих придворных чинах", в разряд которых входили члены советов министров, директора и вице-директора департаментов и канцелярий министерств, иных центральных учреждений, их помощники и некоторые другие(32). Нахождение на этих постах стало считаться несовместимым с учреждением и занятием должностей в железнодорожных, пароходных, страховых, торговых и прочих "товариществах по участкам" и "компаниях на акциях". Исключение делалось лишь для чиновников-землевладельцев, которым не запрещалось создавать компании и товарищества "по обработке на месте сельскохозяйственных произведений и эксплуатации минеральных богатств в их имениях". Вместе с тем, чиновники имели право участвовать "в общих собраниях товариществ, компаний и кредитных обществ"(33).

Казалось бы, что теперь стихнут оживленные дискуссии, проходившие на протяжении нескольких десятилетий в сановно-бюрократических кругах, между сторонниками и противниками совмещения государственной службы и частных коммерческих интересов. Однако глубоких и принципиальных изменений в сложившуюся практику отмеченная законодательная акция не внесла.