Русские масоны. Еще одно семя, занесенное с Запада

Русские масоны. Еще одно семя, занесенное с Запада

Только после распада СССР стали появляться серьезные исторические труды, рассказывающие о деятельности русских масонов.

При этом, как обычно случается, не отредактированная цензором история поставила многих в неловкое положение. Политики, сделавшие из патриотизма своего рода профессию и объяснявшие все российские проблемы неким перманентным «масонским заговором», с лупой искавшие страшные масонские знаки в газетах времен горбачевской перестройки, вдруг обнаружили, что ходят по улицам, построенным по проекту масона Баженова, учат детей по книгам масона Грибоедова, восхищаются победами масона Кутузова, и так далее. Даже сам символ русского патриотизма – памятник Минину и Пожарскому на Красной площади – и тот оказался работой вольного каменщика Мартоса. Получилось, что под микроскопом искали то, на что нужно смотреть задрав голову.

Определенное неудобство испытали также многие российские историки и искусствоведы. Не по своей вине, а в силу известных обстоятельств они многие годы тщательно вымарывали из своих трудов любые масонские мотивы. Теперь в этих работах обнаружились очевидные и серьезные пробелы.

Запрет на правду о масонах был в России традиционным и возник отнюдь не в советские времена, как часто полагают, а гораздо раньше – во времена Екатерины II. Один из основоположников славянофильства философ Иван Киреевский в статье 1829 года сетовал, говоря об одном из крупнейших русских масонов Николае Ивановиче Новикове, что многие из читателей, наверное, ничего и не слышали о нем, хотя тот по своим масштабам сопоставим с американским масоном Франклином. Киреевский пишет:

…Он действовал таким же образом на противоположном конце земного шара; но последствия их деятельности были столь же различны, сколько Россия отличается от Соединенных Штатов.

Позже справедливость частично восторжествовала, о Новикове и его типографии в Московском университете заговорили. Писали, однако, обо всем, кроме того, что для самого Николая Новикова являлось смыслом жизни – о его масонстве. Между тем рассказывать о России XVIII века и не говорить о русском масонстве это все равно что преподавать астрономию, вычеркнув из нее космологию Коперника или концепцию о бесконечности Вселенной Джордано Бруно.

Великий русский философ Николай Бердяев утверждал:

Масонство было у нас в XVIII веке единственным духовно-общественным движением, значение его было огромно… Лучшие русские люди были масонами… Масонство было первой свободной самоорганизацией общества в России, только оно и не было навязано сверху властью.

Получается, что не говорить о масонах означает на самом деле не говорить «о лучших русских людях» эпохи Екатерины.

Русские вольные каменщики ведут свою родословную от Петра Великого, которого, согласно преданию, ввел в масонство Кристофер Рен, магистр Великой английской ложи. Случилось это якобы во время знаменитого Великого посольства царя в Европу.

Ни подтвердить, ни опровергнуть все эти легенды нельзя, однако хорошо известно и документально подтверждено, что реформатор пользовался у русских вольных каменщиков огромным уважением и ему посвящено немало масонских гимнов. Таким образом, идеологическая и духовная связь русских масонов с Петровскими реформами очевидна.

Знаменательно, что свою родословную русские масоны предпочли вести от Петра Великого, а не от кого-либо другого.

Между тем выбор был. Мировая масонская мифология богата экзотикой (там есть даже храм царя Соломона), так что при желании русские масоны так же, как и их заграничные братья, могли бы удлинить свою родословную и вести ее хоть от Вещего Олега. Русские масоны, однако, предпочли царя-мастерового, что вполне отвечало их идеологии. Видимо, недаром вольные каменщики в России так любили цитировать изречение Сенеки: «Уставленные древними портретами передние комнаты не делают никого благородным».

Корни русского масонства следует искать, естественно, в Европе. Если масонство не было привезено самим Петром, следовательно, оно проникло в страну с иностранными специалистами. Или, что также вероятно, масонство было завезено на родину русскими, обучавшимися по повелению царя за границей. Так или иначе все крутится вокруг Петровских реформ и связей с Западом. С помощью или без помощи Петра, но масоны влезли в то самое окно, что прорубил в Европу реформатор.

С самого начала в составе лож мелькают имена виднейших русских вельмож, представителей старых дворянских и даже княжеских родов. В 1747 году на допросе граф Головин на вопрос о своих связях с масонами чистосердечно заявил: «…Я, признаюсь, жил в этом ордене и знаю, что графы Захар да Иван Чернышевы в оном же ордене находятся…»

Следователей эта информация, думается, не очень удивила. К этому моменту масонство широко распространилось как за рубежом, так и в самой России. Многие из уже упомянутых в книге исторических персонажей были масонами: прусский король Фридрих Великий, Петр III – муж Екатерины, Григорий Орлов – ее фаворит.

В 1787 году немецкая пресса насчитывала в России 145 масонских лож. Учитывая тесную связь русских масонов с заграничными братьями, этой информации можно верить. Российские ученые документально могут подтвердить существование в этот период чуть более 30 лож, однако следует учесть, что масоны себя не афишировали и документы об их существовании не раз и не два в связи с гонениями уничтожались. Главными центрами масонства являлись, естественно, Москва и Петербург, но в Екатерининское время ложи встречались и во многих провинциальных городах, в армии и на флоте.

Георгий Вернадский, один из наиболее серьезных дореволюционных исследователей истории русского масонства, приводит интересные статистические данные о числе масонов в государственном аппарате. В 1777 году из 11 членов Императорского совета четверо являлись масонами. В придворном штате Екатерины из 31 камергера 11 масонов, причем во главе их стоял гофмейстер Иван Елагин – известный вольный каменщик.

Примерно такая же картина в Сенате. Масоны были и в Коллегии иностранных дел, и в Адмиралтейской коллегии, и в Камер-коллегии, и в Ревизион-коллегии, и в Коммерц-коллегии, и в Медицинской коллегии, и в Берг-коллегии. Причем везде речь идет не о рядовых чиновниках, а о бюрократической российской элите, как минимум о начальниках департаментов. Нет масонов только в Военной коллегии, хотя имена двух крупных чиновников, по мнению Вернадского, под вопросом.

В Российской академии в 1787 году из 60 членов 13 масонов. Масонов легко найти и среди профессоров Московского университета. Вольный каменщик возглавляет Академию художеств. Даже во главе полиции в 1777 году стоит масон Дмитрий Волков. Среди российских губернаторов и наместников, то есть среди региональной элиты, также множество вольных каменщиков. Общий вывод Вернадского таков:

…В конце 1770-х годов… в ложах участвовало от трети до одной шестой части чиновничества… Кроме того, за прямыми участниками лож стояли, конечно, их знакомые и близкие им лица.

Масонство приходило из разных источников, чаще всего из Англии, Франции и Пруссии, поэтому в России существовали различные по составу ложи (чисто иностранные, смешанные или исключительно русские). Они работали на основе разных систем (английская, шотландская, шведская и всевозможные смешанные варианты), на разных языках, нередко существенно отличаясь (по своим правилам и ритуалам) друг от друга.

Далеко не одинаковыми были и философские воззрения различных масонских кружков. Кто-то стремился постичь «законы разума» и на основании именно этих законов строить свою духовную жизнь. Здесь доминировал рационализм. Таково новоанглийское масонство 1770-х годов, лидером которого был Иван Елагин. Антиподом этого рационализма стал глубокий мистицизм розенкрейцеров 1780-х годов.

Таким образом, говорить о единстве русских масонов можно лишь с большими оговорками. Иногда отношения между представителями различных лож заметно обострялись и даже становились неприязненными. Иван Елагин, критикуя русских розенкрейцеров за их чрезмерную замкнутость, даже сравнивал их с иезуитами:

Не сущее ли сие учение истребленного ордена? В нем сказуется беспредельная, но скрытая от знания братиев власть, подобно иезуитскому генералу, в Риме седалище имевшему, но во всех концах земли орденом управлявшему и фанатизмою, ко вреду рода человеческого, повсюду действовавшего.

Судя по всему, Елагина в тот момент что-то уж очень сильно рассердило, потому что сравнить масона с иезуитом было немалым оскорблением.

Обыватель Екатерининской эпохи, ничего не знающий о масонстве, как правило, не замечал всех этих оттенков. Мало того, что все масоны казались ему одинаково подозрительными, так он еще и ставил знак равенства между масонами и «безбожниками-вольтерианцами».

Между тем отношение масонов к Вольтеру очень точно выразил в одной из своих лекций московский профессор-масон Шварц:

Вольтер во всех своих сочинениях учит добродетели: но, имевши несчастье быть воспитан в таком круге, где те, кои должны были защищать свою религию, ее посрамляли и опорочивали, вздумал он, что все такие священнослужители обманщики и плуты, и, вступив в ученый свет еще в малолетстве, заблудился своею остротою и, так сказать, побежав, прошагался.

Таким образом, ясно, что для масонов Вольтер в своем воинственном безбожии «проскочил мимо цели», а потому следовать за ним не имело никакого смысла.

Русский масон Екатерининской эпохи был религиозен, но на свой манер. Его не устраивал ни атеизм Вольтера, ни институт православной церкви – ее масоны жестко критиковали, обвиняя церковных иерархов в бюрократизме, меркантилизме и прочих грехах.

Главная задача каменщика заключалась в самосовершенствовании. От вступавшего в братство требовалось добродетельное и твердое поведение. Первые слова присяги ученика в ложе Ивана Елагина гласили:

Клянусь честью моей перед всевышним Создателем света, что, вступив я по искреннему моему желанию в добродетельное общество масонов, пребуду навсегда честным и скромным человеком, добрым, послушливым, и миролюбивым оного членом, непоколебимым исповедателем величества и премудрости всевышнего Творца, верным Государю своему подданным, прямым и достойным сыном любезного Отечества моего, мирным и добрым гражданином.

Идеализировать масонство, конечно, не стоит, каждая ложа состояла из конкретных живых людей, а потому там можно было найти все человеческие слабости, как и везде. На тернистом пути самосовершенствования успех ждал далеко не каждого. К тому же в масоны шли не только ради этого. Кто-то шел потому, что надеялся постичь в масонском ордене тайные премудрости древних египтян, иудеев и друидов. Для таких людей моральные вопросы отступали на второй план. Кто-то, прослышав о братской солидарности масонов, рассчитывал таким образом сделать карьеру. Кто-то шел в ложу просто так, от скуки, только потому, что еще не изобрели телевизор. Петр III, например, вступил в масоны потому, что во всем подражал Фридриху Великому.

Строгий отбор учеников позволял масонам большинство таких претендентов отсечь, но и этот фильтр давал сбои. Так что пародии на масонов-алхимиков или масонов – веселых гуляк (а они нередко появлялись в тогдашней российской прессе, некоторые из пародий принадлежали перу самой императрицы) отчасти справедливы.

Но если из-под пера Екатерины вышло немало опусов, направленных против масонов, то и в ее сторону из масонской траншеи летели пропагандистские ядра. Часто из осторожности русские каменщики метили не прямо в Екатерину, а в кого-нибудь из ее фаворитов, однако и осколки представляли для императрицы серьезную угрозу. В 1794 году в Пруссии, например, вышел нашумевший в те времена памфлет «Pansalvin», направленный против Потемкина. Князь, как громоотвод, притягивал к себе многие молнии, предназначенные для Екатерины. Памфлет был с удовольствием переведен русскими масонами, а позже даже напечатан под названием «Пансалвин, князь тьмы».

Но главным все же была не эта публичная пикировка между властью и масонами. Происходило нечто, о чем не писали газеты, но что с нарастающей тревогой отмечала сама императрица, читая доносы своих осведомителей.

Мода на Калиостро в масонской среде прошла, а вот на серьезные книги появилась. Безобидные для власти споры вокруг вопросов самосовершенствования постепенно начали перерастать в дискуссию о том, как «устроить счастье соотечественников», как «созидать благо общественное». Пока мысли масонов были замкнуты «малым миром» – внутренним состоянием человека, это не очень беспокоило императрицу, но когда в центре внимания каменщиков оказался «большой мир», она почувствовала для себя угрозу и насторожилась. В этом суть конфликта Екатерины II и главного просветителя той эпохи Николая Новикова, журналиста и издателя.

Новиковский журнал «Трутень» резко критиковал и крепостное право, и дурные нравы при дворе. Уже на этом этапе Новиков умудрился схлестнуться с самой императрицей, которая стояла за другим журналом – «Всякая всячина». Полемика началась с того, что «Трутень» изобличил одну светскую барыню, сначала совершившую в лавке кражу, а затем велевшую избить купца, когда тот, не желая осрамить ее при публике, явился к ней на дом, чтобы уладить дело миром. Обличение очень не понравилось екатерининскому журналу, где заметили, что к слабостям человеческим надо относиться снисходительнее. На это «Трутень» тут же язвительно возразил: странно считать воровство преступлением в тех случаях, когда воруют простолюдины, и только слабостью, когда воруют богатые.

Однако главным детищем Новикова стала, конечно же, типография Московского университета, которую с 1779 года он стал арендовать по предложению куратора университета – поэта и масона Михаила Хераскова. Это был мощный рычаг влияния, и Новиков использовал его в полной мере. Причем желанием издателя было не просто познакомить русского человека с огромным пластом новых знаний, но прежде всего привить ему любовь к чтению.

Поэтому Новиков занимался изданием книг не только для «высоколобых». Как он полагал, «Робинзон Крузо» нужен читателю не меньше греческих философов. Именно его издательская деятельность, по мнению очень многих, создала в России читателя благодаря удивительно широкому по тем временам размаху дела. Пока новиковская типография работала, она издавала 30 процентов книг, которые в то время выходили в России.

Круг изданий огромен и вмещает в себя произведения подчас полярные и несопоставимые друг с другом – от работ знаменитых Отцов Церкви вроде Августина Блаженного и Фомы Кемпийского до комедий Мольера и популярных тогда романов Ричардсона, от Эразма Роттердамского до «Робинзона Крузо» Дефо. Выпустил Новиков даже не очень любимых им Вольтера, Монтескье и Руссо, правда, у Вольтера выбрал только те произведения, где тот воюет против иезуитов.

Отдавая дань европейской мысли, Новиков одновременно очень много сделал, чтобы читатель мог познакомиться и с классикой древнерусской литературы. В предисловии к «Древней российской вифлиофике» Новиков писал:

Полезно знать нравы, обычаи и обряды древних чужеземских народов; но гораздо полезнее иметь сведения о своих прародителях; похвально любить и отдавать справедливость достоинствам иностранных; но стыдно презирать своих соотечественников, а еще паче и гнушаться оными.

Отдавая дань «первому русскому масону», Новиков выпустил в свет известные «Деяния Петра Великого» историка Голикова.

Книга стала главным орудием просвещения для русских каменщиков, с книгой в руках они учились сами, ее же предлагали в помощь другим. Нередко масонов того времени называли мартинистами, то есть последователями Сен-Мартена, чей труд «О заблуждениях и истине», где критикуется система естественного права, действительно оказал на многих русских каменщиков огромное влияние.

Причем если сначала масоны увлеклись теософской составляющей этой книги, то затем стали внимательно изучать именно тот раздел, где речь шла о природе государства и общества. Вывод, который в результате сделали русские масоны, заключался в том, что их главной задачей должно стать исправление нравов российского общества. При этом логика подсказывала, что на этом пути лучшим помощником либо, наоборот, основным тормозом будет государство.

Известная работа масона князя Щербатова «О повреждении нравов в России» без обиняков говорит об ответственности власти за те негативные нравственные перекосы, что возникли в русском обществе.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.