БОМБИСТЫ-СОЦИАЛИСТЫ

БОМБИСТЫ-СОЦИАЛИСТЫ

В конце XIX в. Берлин стал своего рода столицей российской политической эмиграции. Здесь находили убежище представители всех оппозиционных партий России: эсеры, большевики, меньшевики, анархисты, бундовцы, либералы… Одни жили подолгу, другие бывали наездами. В Берлине проводились невозможные в России партийные мероприятия, печатались запрещенные на родине газеты, брошюры, книги. В Берлине выходил, например, «орган петербургских рабочих» газета «Рабочая мысль».

В немецкой столице российские революционеры хранили закупленное в Европе оружие, которое потом тайно вывозилось в Россию. Между 1895-м и 1917 г. в Берлин десять раз приезжал Владимир Ильич Ленин (1870–1924), не менее двух раз в немецкой столице был Иосиф Виссарионович Сталин (1878–1953). Многие российские революционеры останавливались в доме Карла Либкнехта и его гражданской жены Розы Люксембург, основателей Коммунистической партии Германии. Далеко не все связанное с пребыванием российских революционеров в Берлине известно, поскольку во времена подпольной работы огласка не требовалась, да и потом оставалось такое, о чем не стоило распространяться.

Одним из мест, где часто встречались российские эмигранты, был дом Александра Парвуса — «купца революции», через которого проходили огромные партийные суммы, поступавшие из разных источников. Ряд историков утверждает, что через него РСДРП финансировалась немецкими спецслужбами. Судя по всему, революция была для него глобальным коммерческим проектом. Часть полученных средств уходила в партийную кассу, остальное он присваивал. Ко времени Октябрьской революции на его счетах в разных странах находилось несколько миллионов марок. В Берлине он жил под именем господина Ваверки, подданного Австро-Венгрии. В его доме бывала, например, Александра Михайловна Коллонтай (1872–1952), которая в 1908 г. эмигрировала из России и жила в немецкой столице в фешенебельном пансионе недалеко от Унтер-ден-Линден. Она была хорошим оратором, прекрасно знала немецкий язык и нередко выступала на рабочих собраниях. «Блестящий вид светской дамы, — писал один из видевших ее в Берлине старых революционеров, — и нарядный костюм странно контрастировали с ее пролетарским кредо». С Берлином у Коллонтай оказались связаны два романа. Сначала с Петром Масловым, степенным экономистом, состоявшим в законном браке, но потерявшим голову от любви и последовавшим в Берлин за своей возлюбленной, прихватив туда и свою семью. Ее вторым избранником стал революционер-пролетарий Александр Шляпников, с которым Коллонтай познакомилась на похоронах видного марксистского теоретика Поля Лафарга во Франции. С обоими она поддерживала отношения до самого конца. Шляпников был расстрелян в 1937 г., Маслов умер своей смертью в 1946 г.

Немецкая полиция весьма внимательно следила за российскими эмигрантами и при случае не отказывала себе в удовольствии дать им острастку. Один из них, Е. Л. Ананьин, был, например, арестован по совокупности обстоятельств как подписчик немецкой социал-демократической газеты «Форвертс», за частые посещения рабочих собраний и переписку с «группами содействия» с целью выступления в разных городах Германии с литературным докладом. Отсидев некоторое время в «Полицей-Гефэнгнис» (своего рода СИЗО) на Александерплац, он был выслан из Пруссии, получив на сборы всего 24 часа. В своих воспоминаниях он писал:

«Полицейский режим в «свободной» Германии мало чем отличался от нашего отечественного (особенно в отношении к иностранцам). «Полицей-Гефэнгнис» была местом временного заключения, и там сидели по большей части уголовные. Внутренний распорядок в этой тюрьме меня особенно поразил по сравнению с Домом предварительного заключения в Петербурге. Помню одну подробность: стола не полагалось и пищу заключенный должен был вкушать на полу (!). В сравнении с этим Дом предварительного заключения казался Эдемом!»

Иногда русские эмигранты, оказавшись под арестом немецкой полицией, пытались объяснить ее служащим, что являются врагами царского правительства, но не Германского государства. На немцев это впечатление не производило.

Господин Ульянов-Ленин

В августе 1895 г. в Берлинской Королевской библиотеке появился приехавший из России новый читатель — герр Ульянов, 25 лет. Хотя, возможно, он был записан под одним из своих партийных псевдонимов. Это была первая поездка будущего вождя Октябрьской революции за границу. Он выехал из России в мае. Сначала побывал в Швейцарии, потом во Франции, почти весь август провел в Берлине. Главной политической целью заезда сюда были встречи в Вильгельмом Либкнехтом и его сыном Карлом, который занимался организацией юношеского социалистического движения в Германии. Он знакомится здесь с другими деятелями немецкого рабочего движения, почти сразу после приезда участвует в открытом собрании в одном из берлинских рабочих клубов.

В. И. Ульянов в 1895 г. Фото из полицейского архива

Из Берлина молодой русский революционер собирался в Лондон к Энгельсу, но, уже находясь в немецкой столице, он узнает, что 5 августа Энгельс ушел в мир иной.

Под впечатлением горестного известия Владимир Ульянов пишет:

«После своего друга Карла Маркса (умершего в 1883 г.) Энгельс был самым замечательным ученым и учителем современного пролетариата во всем цивилизованном мире. С тех пор, как судьба столкнула Карла Маркса с Фридрихом Энгельсом, жизненный труд обоих друзей сделался их общим делом»…

Большую часть времени пребывания в Берлине Ульянов проводит в Королевской библиотеке, где работает с книгами, недоступными в России. Он интересуется культурной жизнью Берлина, посещает Немецкий театр, но смотрит не абы что, а идейно близкий спектакль Герхарта Гауптмана «Ткачи», посвященный восстанию силезских ткачей 1844 г. Некоторые его произведения впервые были опубликованы в берлинских издательствах.

Город Ульянову понравился. В конце августа он писал из Берлина своей матери: «Живу я по-прежнему в Берлине и пока доволен. Чувствую себя совсем хорошо… Занимаюсь по-прежнему в K?nigliche Bibliothek, а по вечерам обыкновенно шляюсь по разным местам, изучая берлинские нравы и прислушиваясь к немецкой речи». В начале сентября 1895 г. Ульянов вернулся в Россию.

Читальный зал, где работал В. К Ульянов. Фото: Штурм Хорст (1970)

Позже он побывал в Берлине около десятка раз. Неоднократно встречался там с вождями революционного рабочего движения: с Розой Люксембург, Августом Бебелем и другими деятелями немецкой социал-демократии. Виделся здесь с Максимом Горьким, с русскими социалистами. Без преувеличения предвоенную Германию можно назвать центром русской либеральной эмиграции.

В конце апреля 1907 г. в Берлине, перед Пятым (Лондонским) съездом РСДРП, по-видимому, состоялась важная полусекретная встреча Ленина и Сталина. Полусекретная — потому что впоследствии ни Ленин, ни Сталин, не скрывая ее факта, не рассказывали подробностей.

Не все историки, однако, согласны, что встреча вообще состоялась, мотивируя это тем, что ее участники могли обсудить все необходимые вопросы в Лондоне в дни съезда. Трудно с этим согласиться. С точки зрения революционной тактики для решения важных вопросов намного удобнее было встретиться в спокойном Берлине, чем в Лондоне в напряженные дни работы съезда, включая, в конце концов, возможность его срыва или переноса, как это получилось в июле 1903 г., когда полиция не допустила открытия Второго съезда в Брюсселе и его делегатам пришлось перебираться в Лондон. Да и Пятый съезд сначала планировалось провести в Копенгагене, но местные власти под давлением российского правительства запретили его проведение, не дали согласия Швеция и Норвегия, наиболее либеральной оказалась Англия, и тогда съезд был опять перенесен в Лондон. Плюс к тому: на съезд могли проникнуть тайные агенты царских спецслужб.

Но для чего понадобилась эта особая встреча? Ряд историков считает, что Ленин специально вызвал Сталина в Берлин, чтобы обсудить возможности работы боевых ячеек партии в период послереволюционного спада, после событий 1905 г. В предварительной повестке дня съезда стоял вопрос о прекращении вооруженной борьбы, и большевики, как утверждается, предполагали, формально проголосовав за роспуск боевых дружин, продолжить акции и экспроприации на местах. Говорили только о нападениях на склады с оружием.

Железный Камо

Примерно через два месяца после берлинской встречи — 26 (13) июня 1907 г. — произошла знаменитая тифлисская экспроприация, во время которой на Эриванской площади в Тбилиси (бывший Тифлис) группа боевиков напала на инкассаторский кортеж Государственного банка России. По казачьему караулу был открыт шквальный огонь, не оставляя шансов на сопротивление, в охрану полетели бомбы… Площадь заволокло дымом, нападавшие в считаные мгновения захватили перевозимый груз и, прикрываясь револьверной стрельбой, скрылись. По разным источникам, общая сумма похищенного составила от 250 до 350 тысяч рублей. Незадолго до этого на площади появился высокий молодцеватый полицейский пристав с лихо закрученными усами. Решительно распоряжаясь, он быстро освободил площадь от мелких торговцев и праздношатающейся публики, и когда на площадь въехал фаэтон с деньгами, она была почти пуста. Поле было приготовлено для боя. Большевики не хотели ни лишних жертв, ни свидетелей, хотя есть версия, что во время нападения погибло около пятидесяти человек. Что, по мнению автора, маловероятно с учетом того, что мы сегодня знаем о терактах. Как сомнительно и утверждение Эдварда Радзинского, что «кассу брала» «банда» числом пятьдесят человек — безумная цифра в условиях тогдашней вооруженной борьбы.

Историк А. Авторханов называет эту операцию самым дерзким в истории царской России бандитским налетом. Считается, что организатором экспроприации был Сталин, возможно лично участвовавший в нападении на инкассаторов. Командовал группой абсолютно преданный Сталину, бесстрашный революционер Симон (Семен) Аршакович Тер-Петросян (1882–1922) — партийный псевдоним Камо. За тифлисскую экспроприацию Коба (партийный псевдоним Сталина) был исключен из партии решением меньшевистского Бюро Закавказской организации РСДРП. ЦК партии, состоявший в основном из большевиков, этого решения, однако, не утвердил.

Размышляя по принципу «после того — значит вследствие того», ряд историков считает, что боевая подпольная работа партийных ячеек, включая подобные экспроприации, была главной темой встречи Ленина и Сталина, а также предположительно Камо.

Тифлисская операция имела огромный резонанс. О ней много писали в западных газетах. Ее коммерческий успех, однако, оказался невелик. Все банкноты оказались крупного достоинства — по пятьсот рублей, с переписанными номерами. В России ими пользоваться было рискованно. Несколько попыток разменять деньги за границей оказались неудачными. «В Париже, — пишет Н. К. Крупская, — при этой попытке попался Литвинов — будущий нарком иностранных дел, в Женеве подвергся аресту и имел неприятности Семашко — будущий нарком здравоохранения. Впрочем, часть добычи удалось реализовать… Чтобы не было в Европе компрометирующих партию новых попыток размена экспроприированных пятисоток, в 1909 г., по настоянию меньшевиков, оставшиеся неразменянные билеты решено было сжечь».[7]

Царские спецслужбы развернули тотальную охоту за участниками экспроприации на Эриванской площади. Надежнее всего было скрыться за границей. Камо уезжает в Берлин, но здесь почти сразу по приезде 5(18) ноября 1907 г. его по наводке провокатора задерживает германская полиция. Как писала на следующий день газета «Русское слово», «в его чемодане с двойным дном найдено 8 пакетов с взрывчатыми веществами и 200 электрических запалов». По документам задержанный был австрийским страховым агентом Дмитрием Мирским. Он отказался давать о себе сведения и объяснить цель хранения взрывчатых веществ. Настоящее имя арестованного удалось, однако, быстро установить. Немецкие и российские жандармы сотрудничали между собой, в Берлине с согласия германских властей действовали агенты царской полиции.

Поначалу, когда царские спецслужбы начали формировать агентурную сеть в Берлине, местная полиция увидела в этом угрозу своему государству. Русские, однако, убедили немцев, что намерены лишь следить за своими неблагонадежными гражданами, выезжающими за границу, а не строить козни против Второго рейха. «Отношения с местной полицией установились настолько «дружеские», — писал начальник Заграничного отдела Департамента полиции П. К. Рачковский, — что полицейский комиссар Винен стал оказывать русским «негласные услуги за денежное вознаграждение». Например, в сентябре 1907 г. газета «Русский голос» писала, что «в Берлине цензура запретила представление на сцене Нового театра пьесы фон-Лемана, носящей название «Чудеса» содержанием которой послужили русские политические и общественные события, изображенные в отрицательном виде и с персонажами из русского сановного мира». Запрет был вызван вмешательством российского посольства, что вызвало «сильное волнение в берлинских литературных и артистических кругах».

Камо был заключен в тюрьму Моабит. Осенью того же года в Берлин приезжают Сталин и Красин, куда их вызвал Ленин. Участники встречи никогда подробно о ней не рассказывали, есть версия, что планировалась попытка вооруженного освобождения Камо из берлинской тюрьмы. Но активных действий, как мы знаем теперь, не последовало.

Между правительствами России и Германии было соглашение о взаимной выдаче политических преступников, признанных таковыми по суду. Чтобы избежать судебного процесса и выдачи российским властям, Камо инсценировал сумасшествие. Два года за ним наблюдали ведущие психиатры-криминалисты Берлина. Обследование проводилось с немецкой обстоятельностью, а поскольку пациент демонстрировал симптомы умопомешательства, когда человек полностью теряет чувствительность к боли, было назначено испытание иглами и огнем. Сначала были просто уколы — испытуемый не выказал никакой реакции, потом ему загнали иголку под ноготь, жгли раскаленным докрасна железом, пропускали электроток — он по-прежнему оставался спокоен. Врач наблюдал за глазами «пациента». По зрачкам можно было определить, действительно ли человек невероятным напряжением воли терпит боль — в этом случае зрачки непроизвольно расширяются, или действительно ее не чувствует, и тогда зрачки остаются в нормальном состоянии. Тюремный медик видел — зрачки в ответ на боль расширялись. Но насколько же сильна была воля этого человека, если он не выдал себя ни единым стоном или жестом! «Эксперимент» прекратили. Тюремный консилиум «после продолжительного, почти двухнедельного наблюдения врачебным персоналом тюремной больницы Моабит, больницы в Герцберге, а также клиники в Бухе» вынес следующее решение: «1) Тер-Петросян представляет собой человека с недостаточными умственными способностями, с истериконеврастенической организацией, могущей перейти в состояние явного помешательства. 2) О преднамеренной симуляции не может быть и речи. 3) Тер-Петросян в настоящее время не способен к участию в судебном разбирательстве и не будет к этому способен. 4) Тер-Петросян в настоящее время не способен отбывать наказание и не будет способен в будущем».

В течение двух лет российские власти требовали выдачи Камо. Немцы сомневались. Не сдавать русского «анархиста» требовали местные либералы, шумели социал-демократические газеты, утверждавшие, что российского революционера довели в немецких застенках до сумасшествия. Издававшаяся тогда в Берлине газета «Русское слово» в феврале 1908 г. писала: «Процесс анархиста Мирского отложен на неопределенное время, впредь до исследования врачами состояния его умственных способностей. Говорят, что тюремный режим сильно расстроил здоровье подсудимого, повлияв на его рассудок».

И все же в сентябре 1909 г. Камо доставили на пограничную станцию Вешен-Стрелково и передали представителям царских спецслужб. Прогрессивный Берлин кипел от возмущения. Министр иностранных дел клялся, что в России Камо не будет казнен. Ему действительно тогда удалось избежать смерти. Он погиб под колесами автомобиля в Тбилиси в 1922 г., где работал в ЧК вместе с Берией.

После ареста Камо-Мирского берлинская полиция нагрянула с обысками по местам, где собирались российские социалисты. «При обыске в ресторане… Керфина, преимущественно посещаемого русскими, конфискован склад оружия, принадлежащего русским социал-революционерам, — сообщала газета «Русское слово» (27(14).XI. 1907). — В сундуках находилось 15 револьверов с запасными частями, 3000 патронов, электрический двигатель, посредством которого предполагалось воспламеняли» на больших расстояниях электрические снаряды для взрыва зданий и мостов, затем два мешка со скрытыми в них карманами, наполненными революционными изданиями на русском языке. Карманы эти могли служили» и для контрабандного провоза оружия. Склад помещался в двух необитаемых комнатах, переполненных террористической литературой и летучими мышами. Конфискованные предметы увезены в двух мебельных фургонах».

На другой конспиративной квартире, писала несколькими днями позже та же газета, «было найдено 1500 пудов бумаги с водяными знаками… употребляемой в России для печатания облигаций и акций государственных бумаг. Напечатанные произведения [были] снабжены печатью центрального комитета Русской социал-демократической партии». Следствие установило, что русским террористам помогали германские социал-демократы. Спустя короткое время стало известно об аресте 17 граждан России, принятых берлинской полицией за членов Центрального комитета Российской социал-демократической рабочей партии (ЦК РСДРП). И хотя быстро выяснилось, что к ЦК они отношения не имеют, всю группу выслали без суда за пределы Пруссии.

Такое развитие событий вывело русскую тему на передний план общественно-политической жизни Берлина тех лет. Один из депутатов рейхстага выступил с официальным требованием «принять меры против наплыва русских студентов в германские учебные заведения и резко отозвался о русских заговорщиках, опасность от которых (была) ясно доказана обнаружением склада оружия».

Камо был далеко не единственным российским подданным, оказавшимся в тюрьме Моабит перед Первой мировой войной. В 1911–1912 гг. сюда был, например, заключен разведчик, капитан русского Генерального штаба Михаил Костевич, выкравший секретные чертежи тяжелой пушки.

Король провокаторов

В 1915–1917 гг. в Моабите сидел Евно Фишелевич Азеф (1869–1918) — один руководителей партии эсеров, возглавлявший ее боевую организацию, и одновременно «агент осведомительной службы» царской охранки, злой гений российской партии социалистов-революционеров, «двойной предатель», которого называют величайшим провокатором XX в. По образованию Азеф был инженером. Учился в Дармштадте, где в 1897 г. с отличием окончил Высшую электромеханическую школу, одну из лучших в Германии.

Пятнадцать лет Азеф вел блестящую двойную игру. Часть терактов готовил втайне от Департамента полиции, с которым сотрудничал с 1893 г. Как правило, они были успешными, что обеспечивало Азефу среди революционеров авторитет преданного борца, находившегося долгое время вне всяких подозрений. О других акциях, тщательно подстраховав себя, он сообщал в полицию.

Как агент охранки он предотвратил покушение на министра внутренних дел И. Н. Дурново, на царя Николая II (было арестовано около 30 человек), выдал весь первый состав ЦК партии социалистов-революционеров, эсеров-боевиков Слетова, Ломова, Веденяпина, Якимову, Коноплянникову и ряд других.

Как руководитель боевой организации эсеров организовал более 30 террористических актов, среди которых убийства шефа корпуса жандармов В. К. Плеве, петербургского генерал-губернатора Д. Ф. Трепова, генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича, петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница, главного военного прокурора В. П. Павлова и многих других. При его участии во время Русской революции в августе 1905 г. в конце Русско-японской войны была предпринята попытка провоза морем в Россию из Англии большой партии оружия и боеприпасов, закупленной, как утверждается, на деньги, полученные из японских источников. Для операции был приобретен пароход «Джон Графтон», команду которого в основном составили латыши социалисты. «Джон Графтон» вез более 30 тысяч единиц стрелкового оружия канадского и швейцарского производства, патроны, динамит, пироксилин. Общая стоимость всего проекта составила около 100 тысяч рублей. Груз предназначался для боевых дружин эсеровских и большевистских организаций, которые осенью 1905 г. должны были активизировать вооруженную борьбу с целью силового захвата власти. Пароход, однако, сел на мель у финского берега, и большая часть оружия попала в руки российской пограничной стражи.

Охранное отделение платило Азефу за услуги около 1000 рублей в месяц. Для сравнения: во время работы во Всеобщей электрической компании в Москве он получал ежемесячное жалованье 175 рублей.

В 1908 г. Азеф был все-таки разоблачен. Важную роль в этом сыграл бывший директор Департамента полиции А. А. Лопухин. Спасаясь от вынесенного партией эсеров смертного приговора, Азеф скрывается на территории Европы. Получив от своих работодателей в царской охранке несколько настоящих заграничных паспортов, он отправляется вместе с супругой, немецкой певицей кабаре Хедли де Херо, в большое путешествие. Сначала едут на юг — Италия, Греция, Египет… Затем на север — Швеция, Норвегия, Дания… Заметая следы, они любуются достопримечательностями. Подолгу нигде не останавливаются. Так прошел почти год. После чего было решено поселиться в Берлине. По паспорту Александра Неймайера, купца, обосновались в Вильмерсдорфе на Луитпольд-штрассе (Luitpoldstrasse), 21, — в одном из лучших районов тогдашнего Берлина, в большой шестикомнатной квартире с роялем и дорогой обстановкой. Денег не жалели — состояние Азефа составляло около 200–250 тысяч марок. Очень солидная по тем временам сумма. Началась спокойная, размеренная жизнь. Азеф довольно успешно играл на бирже (по-крупному, но осмотрительно), завел полезные в новой среде знакомства. Иногда у него собирались гости за русским самоваром…

Между тем для его поиска в Берлине под руководством Карла Либкнехта была создана небольшая группа из русских и немецких социал-демократов. Но искала она его как-то вяло, так и не сумев вычислить предателя. Мало того, в 1912 г., предварительно распродав имущество и съехав с квартиры, Азеф встречается со своим разоблачителем, публицистом и революционером Владимиром Бурцевым. Здесь, по словам историка Б. И. Николаевского, «Азеф пытался доказать, что объективно его деятельность все же приносила значительно больше выгод революции, чем полиции… держа маленькие ладони своих рук как чаши весов, он перечислял то, что дает перевес делу революции, и этому противопоставлял то из содеянного им, что выгодно было полиции».[8] В ответ на замечание Бурцева о безнравственности такой линии в глазах у Азефа отразилось такое удивление, такое «искренне недоуменное непонимание», что у его собеседника пропало всякое желание развивать эту тему.

«Особенно настойчиво, — пишет дальше Б. И. Николаевский, — Азеф старался доказать, что уже давно не поддерживает никаких связей с полицией… Наоборот, он был бы рад, если бы своим рассказом о связях с представителями полицейского мира мог оказать последнюю услугу революционному движению, а потому просил Бурцева взять на себя инициативу по организации суда над ним, особенно настаивая на том, чтобы об этом суде немедленно же было опубликовано в газетах, — не только русских, но и французских и немецких». При этом «король провокаторов» говорил, что готов покончить жизнь самоубийством, если таков будет приговор.

У Бурцева сложилось впечатление, что Азеф, видимо, «действительно хочет суда над собой», но одновременно он чувствовал, что тот ведет какую-то свою игру. И все же Бурцев считал необходимым организовать суд, а не убивать Азефа, «как бешеную собаку, которую убивают везде, где только встретят: именно такое настроение в отношении к Азефу было в это время среди эмигрантов социалистов-революционеров». Свою позицию Бурцев отразил в написанном им рассказе о встрече с Азефом, опубликованном во многих газетах. Но суд не состоялся, «старые товарищи» Азефа психологически не могли встретиться с ним, — хотя бы как с подсудимым, — и отказались от каких бы то ни было разговоров на эту тему». Азеф, однако, сумел извлечь свою пользу из встречи с Бурцевым. Тот, как отмечает Б. И. Николаевский, поверил, что «Азеф больше не имеет никаких сношений с полицией, — а вслед за Бурцевым этому поверил и весь мир. В результате настойчивость, с которой революционеры вели поиски Азефа, не могла не ослабеть. А для последнего это было самым главным».

После встречи с Бурцевым Азеф снова около года колесил по Европе, но в 1913 г. вернулся в Берлин. Начавшаяся Первая мировая война подкосила его биржевой бизнес, старые накопления подошли к концу, и чтобы удержаться на плаву, Азеф открывает модное ателье, которое давало ему средства к существованию в первый год войны. Жить было тяжело, но сносно, пока в июне 1915 г. в кафе на Фридрихштрассе «короля провокаторов» случайно не опознал один из осведомителей немецкой уголовной полиции, знавший его как Азефа. Вскоре на станции метро «Гогенцоллерндамм» он был задержан. В тюрьме Азеф с удивлением узнал, что его арестовали «не как агента русского правительства, а как опасного революционера, анархиста и террориста, который на основании международных полицейских конвенций подлежит по окончании войны выдаче России».

В тюрьме Азеф провел два с половиной года. Находясь в сырой, холодной камере, он тяжело заболел. В апреле 1918 г., через несколько месяцев после освобождения, Азеф умер в берлинской клинике Krankenhaus Westend от почечной недостаточности и был похоронен на кладбище в Вильмерсдорфе в безымянной могиле за № 446, до наших дней не сохранившейся. За гробом шла только Хедаи де Херо, которую Николаевский называл госпожой N. Работая над книгой, он весной 1925 г. встретился с ней. Вместе они побывали на могиле Азефа.

«Длинные ряды могил. На каждой памятник, обычно, правда, очень скромный. На каждой же и табличка: здесь лежит такой-то, родившийся тогда-то и умерший тогда-то. «Упокой, господи, его душу!» Только на могиле Азефа ни таблички, ни памятника. Она не заброшена: обнесена железной оградой, обсажена зеленью — цветы, куст шиповника в цвету, две маленькие туи… Видна заботливая рука. Госпожа N. не забыла Азефа. О нем она вспоминает с большой любовью и, по ее словам, часто ходит на его могилу. Но на последней нет никакой надписи, только кладбищенский паспорт — дощечка с номером места: 446. Госпожа N… пояснила, почему она сознательно решила не делать никакой надписи:

— Знаете, здесь сейчас так много русских, часто ходят и сюда… Вот видите, рядом тоже русские лежат. Кто-нибудь прочтет, вспомнит старое, — могут выйти неприятности… Лучше не надо…»

В 1909 г. корреспондент «Русского слова» встретился в Берлине с некоей госпожой Жученко, открыто объявившей, что она 15 лет была агентом царской полиции в рядах социалистов-революционеров (эсеров), но занималась этим «не из корыстных целей, а вследствие своих монархических убеждений». К работе агента ее готовили в охранном отделении около года. Жученко была удивлена слепым доверием к ней со стороны ЦК. По ее словам, на каждых 10 эсеров приходилось три полицейских агента. Жученко знала многих из них и нередко видела на крупных партийных мероприятиях.

Пожелтевшие страницы

«В Берлине имеется 9341 пивная, 3551 трактир с продажей вина. Всего 13 193 места для продажи питей (по одному на 157 жителей). Всего выпито в течение года 438 939 532 литра пива, 24 704 525 литров водки и 19 956 062 литра вина и заплачено за все это, включая на чай, около 250 млн марок (125 млн руб.); из этой суммы на пиво приходится 153 1/2 млн; на водку 26 3/4 млн, а на вино 25 1/2. На одного жителя Берлина приходится 214 1/5 литра пива, 12,09 литра водки и 9,53 литра вина; всего же спиртных напитков на жителя — 236 1/2 литра, на сумму около 100 марок (50 руб.). Статистика определяет ежегодный доход каждого жителя Берлина в 683 марки 20 пф., и, таким образом, около 1/7 части дохода уходит на спиртные напитки. Параллельно этим громадным цифрам растет и преступность и наполняются больницы умалишенных. Среди преступников тюрьмы «Plotzensee» более 1/3 алкоголики; то же явление наблюдается в центральной больнице для душевнобольных».

«Голосъ Москвы», 15 (02) августа 1908 г.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.