Глава 3. УПОТРЕБЛЕНИЕ ТЕРМИНА «РОСИЯ» В НАЧАЛЕ XVI ВЕКА

Глава 3.

УПОТРЕБЛЕНИЕ ТЕРМИНА «РОСИЯ» В НАЧАЛЕ XVI ВЕКА

В XVI в. название «Росия» сосуществует еще с названием «Русь», но постепенно начинает превалировать (особенно в московских источниках) и, наконец, занимает самое почетное место в документах официального происхождения.

В эпиграфических памятниках название «Росия» появляется с конца XV в., правда, к источникам этого рода следует относиться с осторожностью. Тем не менее, об их существовании сказать необходимо. Существуют сведения, что в надписях на Спасской башне Московского Кремля, выполненных на русском языке в июле 1491 г. и на латинском языке в 1493 г., говорится:

Кремля города на Спаских воротах изнутри города в клейме русское письмо: В лето 6999-го, иулия, Божиею милостию зделана бысть сия стрельница повелением Иоанна Васильевича, государя и самодержца всеа Росии и великого князя Вла-димирскаго, и Московскаго, и Новгородцкого, и Псковскаго, и Тверскаго, и Югорского, и Вятцкого, и Пермского, и болгарского, и иных в 30-е лето государьства его. Делал Петр Антоние от града Медиолана{122}.

Надпись над западным порталом Преображенского собора Спасо-Ярославского монастыря гласит, что освящение собора происходило 20 октября 1515 г. «при благоверном великом князе Василие Ивановиче всея Росии и при митрополите Варламе всея Росии»[18].

В надписи 1514 г. на киоте образа Владимирской Богоматери указывалось, что

…сделан бысть кивот сей… повелением благовернаго и христолюбиваго Василия, Божиею милостию государя самодержца всеа Росии, в преименитом славном граде Москве{123}.

В первый период пребывания в России (1518—1524 гг.) Максим Грек написал Послание об устройстве Афонских монастырей, где назван «в царех благочестивейший и самодръжче божественнейший Москвы и всеа Росиа великый княже Василие Иоаннович Палеологе»{124}. В рукописи 1524 г. перевода Бесед Иоанна Златоуста на Евангелие от Матфея (РГБ, собрание Е. Е. Егорова, № 920){125} помещено послесловие Максима Грека, в котором писатель обращается ко «всем прочитати имеющим священную сию книгу боголюбезным мужем — росианом, сербом и болгаром» (Егор., № 920. Л. 334 об.){126}. Здесь, по-видимому, впервые на русском языке произнесено слово «росияне» — причем в смысле одного из православных славянских народов.

В том же 1524 г. сборник сочинений Дионисия Ареопаги-та скопирован в Троице-Сергиевом монастыре при Данииле «митрополите всея Росии» (РГБ. Ф. 304/1. № 123. Запись писца находится на л. 429 об.).

Как было указано выше, Триодь Цветная переписана в 1525 г. в Москве в монастыре Николы Старого при великом князе Василии III, «государе и самодержце всея Росии» (ГИМ. Собрание П. И. Щукина, № 329. Л. 231 об.).

Другой пласт источников, содержащих «росийскую» терминологию, связан с литературной традицией Иосифо-Волоколамского монастыря. В качестве примера первого упоминания слова «росийский» в языковедческих публикациях иногда называют Послание Иосифа Волоцкого брату Вассиану (Санину){127}. Это Послание Я. С. Лурье относит к 1493—1494 гг.:

Поне же бо постигохом во времена лютейшаа паче всех времен, еже не бысть, Христе милостивый, отнели же солнце благочестив начя сиати в Росийской земли{128}.

Но дело в том, что Послание брату Вассиану сохранилось не в оригинале и опубликовано по позднему списку (середины XVI в.) РГБ, Рогож., № 530, сравнение же с аналогичной фразой из Сказания о новоявившейся ереси, известного по более ранним спискам[19], дает чтение «Руской земли» и отсутствие слов «Христе милостивый»{129}. Терминология Послания Иосифа Волоцкого брату Вассиану слишком близка в данном случае к тексту Русского Хронографа:

Наша же Росиская земля… растет и младеет и возвышается, ей же, Христе милостивый, дажь расти и младети и разширятися и до скончания века{130}, — памятника, составленного Досифеем Топорковым в 1516— 1522 гг. Поэтому можно считать, что протограф сохранившихся списков Послания Иосифа брату Вассиану прошел, скорее всего, редакционную обработку со стороны Досифея Топоркова уже в XVI веке.

В более ранних списках дошло до нас Житие Пафнутия Боровского, составленное Вассианом Саниным в начале XVI в. Еще А. П. Кадлубовский выделил в некотором смысле «Сокращенную» редакцию Жития Пафнутия, отличающуюся особыми чтениями, и опубликовал ее по списку начала XVII в.{131} Нам удалось обнаружить более древний список «Сокращенной» редакции (да и вообще — самый ранний список Жития Пафнутия Боровского!) — из собрания Государственного архива Ярославской области, № 446 (Житие Пафнутия — на л. 299—330 об. (без конца)). Рукопись ГАЯО-446 представляет собой сборник в 4°, на 330 листах. Основная часть сборника (л. 1—298 об., кроме л. 114—133) писана писцом круга Михаила Медоварцева и совпадает с четвертым почерком (по Н. В. Синицыной) сборника ГИМ, Епарх., № 558 (1522 г.). Эта часть в основном представляет собрание житий общерусских святых (Петра и Алексея митрополитов, Сергия Радонежского, Варлаама Хутынского, Дмитрия Прилуцкого, Никиты Столпника, Стефана Пермского, Кирилла Белозерского), но с преобладанием житий святых города Ростова: Леонтия Ростовского, Ростовских епископов Исайи и Игнатия, Авраамия Ростовского, Исидора юродивого, Петра царевича Ростовского. Листы сборника плотно сброшюрованы, поэтому видны только фрагменты филиграней (Щит с тремя лилиями под короной — но без розетки, Кувшин с одной ручкой (?) и др.), более определенно угадывается Щит с лилией под крестом — Брике, № 1568 (1500—1504 гг.). Данный знак указывает на начало XVI в. Житие Пафнутия Боровского на л. 299—330 об. писано другим писцом — но той же школы. Эта часть уже точно датируется началом XVI в. На л. 299—314 размещены два вида знака Головы быка под крестом, обвитым змеей, и пятилепестковой розеткой: первый вид (с крестом на морде) — Лихачев, № 1350 (1507 г.), второй вид — Пиккар, XVI, № 407 (1499—1501 гг.); на л. 315—330 различаются два вида Руки в рукавчике под розеткой: первый вид — Пиккар, III, № 545 (1508 г.), второй вид — Пиккар, III, № 548 (1510 г.). Таким образом, мы приходим к выводу, что сборник ГАЯО-446 в целом составлен в начале XVI в. в Москве.

О дальнейшей судьбе сборника ГАЯО-446 можно узнать из сравнения этого сборника с рукописью ГИМ, Син., № 84, написанной в Ростове в 1719 г. Здесь, на л. 1 читается запись: «Сия книга пресвещеннаго Георгия епископа Ростовскаго и Ерославскаго келейная». Ниже на полях: «14 майя 719 написася з древния письменныя книги, которая обретается во святой первопрестольной соборной и ангелской церкви во граде Ростове». Синодальный список полностью повторяет содержание сборника ГАЯО-446! Но существует признак, позволяющий судить о том, что Син., № 84 переписан непосредственно (!) со сборника ГАЯО-446: в тексте Жития Пафнутия Боровского Синодального списка (л. 242—272 об.) на л. 261 об. текстом зянята лишь верхняя небольшая часть листа до слов «древа секий и на раму своею ношаше», далее неожиданно остальная часть л. 261 об. и весь л. 262 оставлены чистыми, текст продолжается на л. 263: «Зри же ми паки того благоразсудное…». Оказывается, что в соответствующем месте ГАЯО-446 (между листами 320 и 321) утеряны листы и текст на л. 321 начинается оборванной фразой («…въ повсюду съ доволнымъ имениемъ по коегождо воли, не възмогоша обрести всемъ тогда свою нужду имущимъ»), которую писец Синодального списка счел невразумительной и стал переписывать текст со следующей фразы «Зри же ми паки того благоразсудное…». Таким образом, дефектное место в Син., № 84 объясняется пропуском листов в рукописи ГАЯО-446! Отмеченное обстоятельство позволяет охарактеризовать сборник ГАЯО-446 как уникальный кодекс, хранившийся в соборном храме города Ростова (Успения пресвятой Богородицы) и почитавшийся настолько, что с него была сделана копия даже для Ростовского епископа Георгия (Дашкова).

Итак, житийный сборник ГАЯО-446 был заказан в Москве в начале XVI в., имел общерусское содержание, но с преобладанием житий Ростовских святых, и оказался в соборном храме города Ростова. Это означает, что сборник ГАЯО-446 был изготовлен для Ростовского архиерея. Но присутствие в сборнике Жития Пафнутия Боровского однозначно определяет заказчика рукописи — среди Ростовских архиепископов начала XVI в. им мог быть только Вассиан Санин (1505—1515 гг.){132}, почитатель Пафнутия Боровского и автор Жития преподобного Пафнутия. Указанное обстоятельство позволяет датировать Ярославский сборник 1505—1515 гг., хотя филиграни рукописи хронологически тяготеют к 1507—1510 гг., что позволяет предположить, что сборник ГАЯО-446 был написан в ближайшие годы после поставления Вассиана в Ростовские архиепископы (более вероятно: в 1506—1510 гг.).

Сокращенная редакция Жития Пафнутия Боровского последовательно употребляет слова «Росия», «росийский»:

Безбожный царь Батый грех ради наших въ ярости Господня попущенъ бысть на Росийскый островъ (ГАЯО-446, л. 299 об.);

И побеждени и похватани быша вси держателие Росии (л. 307);

Слышав же о блаженемъ, яко болит, самодержець всея Росиа князь великий Иванъ Васильевичь (л. 325).

В других редакциях Жития Пафнутия Боровского (например, в Великих Минеях Четьих) лишь в первом случае сохраняется чтение «Росийский», в двух же других примерах читается «множество дръжателей Руския земля», «самодръжець всея Руси»{133}.

В отличие от поздних редакций Жития Пафнутия, где в заглавии стоит имя автора — Ростовского архиепископа Вассиана, в Сокращенной редакции имя автора не указано. Так, в ГАЯО-446 читается: «Месяца маиа въ 1 день. Житие и подвизи преподобнаго отца нашего игумена Пафнутиа» (л. 299). Такой же заголовок имеется и в других списках редакции: РГБ, Вол., № 659 (л. 112) начала 30-х гг. XVI в., ГИМ, Чуд., № 334 (236) 30—40-х гг. XVI в., РГБ, Унд., № 353 (л. 1) 50-х гг. XVI в., РГБ. Ф. 218 (Собрание Отдела рукописей), № 422 (л. 402) 30-х гг. XVII в. И только в двух списках Сокращенной редакции — РНБ, Поп, № 1577 начала 50-х гг. XVI в. и РГАДА. Ф. 181. Оп. 1 (Собрание МГАМИД), № 564 около 1567 г. — заголовок читается иначе:

Месяца маиа в 1 день. Житие и подвизи преподобнаго отца нашего игумена Пафнотиа и отчасти чюдес исповедание. Творение инока Инокентиа, ученика святого (Поп, № 1577. Л. 93).

Следует, однако, заметить, что в тексте списков Пог., № 1577 и Арх., № 564 имеется много пропусков, язык значительно подновлен (в частности, утрачены слова Росия и Росийский), поэтому справка об Иннокентии, как авторе Жития Пафнутия Боровского, представляет явно поздний домысел.

Нам кажется, что большая близость текста Сокращенной редакции (по сравнению с другими редакциями Жития Пафнутия) к Волоколамскому патерику Досифея Топоркова позволяет поставить вопрос, не является ли автором Сокращенной переработки Жития Пафнутия сам Досифей Топорков? Именно сокращение текста и умелое переложение своих источников составляет стиль Досифея Топоркова как писателя (ярко проявившийся, например, при составления Русского Хронографа). Во всяком случае это помогло бы объяснить, почему Вассиан Санин, считавший именно себя автором Жития Пафнутия, решил в заголовке Сокращенной редакции не выставлять свое авторство (нам кажется, что Житие Пафнутия Боровского вообще является плодом совместного творчества трех учеников Пафнутия — Вассиана Санина, Иннокентия и Досифея Топоркова[20], а в начале XVI века все трое были еще живы).

Если мы перейдем к рассмотрению произведений, надежно атрибутируемых Досифею Топоркову, то мы найдем в них немало текстов, содержащих употребление слов Росия, росийский. В датировке таких произведений, как Волоколамский патерик и Надгробное слово Иосифу Волоцкому, в литературе господствует традиция, идущая от В. О. Ключевского, что впервые биографию Иосифа написал в 1546 г. епископ кру-тицкий Савва Черный и, следовательно, очерк жизни Иосифа Волоцкого, составленный его племянником Досифеем в виде надгробного слова, написан в одно время с сочинением Саввы или позднее{134}. Присоединяясь к подобной точке зрения, Р. П. Дмитриева пишет, что последние литературные труды Досифея Топоркова относятся к 1545—1547 гг., после которого сочинитель скончался{135}. На той же позиции стоят авторы статьи о Досифее Топоркове в Православной энциклопедии А. В. Кузьмин и А. А. Турилов{136}.[21] Изложенная концепция разрушается после того, как мы обнаружили дату смерти Досифея Топоркова в Синодике ГИМ, Епарх., № 411 (л. 52) — это 7052 г. по сентябрьскому стилю, т. е. 1543—1544 гг. Следовательно, все произведения Досифея Топоркова написаны до 1544 года.

По насыщенности «росийской» терминологии выделяется анонимный памятник, получивший в историографии неправильное название «Послание вельможе Иоанну о смерти князя» (в рукописях памятник заглавия не имеет). Текст опубликован Я. С. Лурье по двум спискам середины XVI в. — РНБ, Q.I.214 (л. 572—579 об.) и ГИМ, Син., № 791 (л. 172—179 об.){137}. В списке Син., № 791 л. 172—179 об. переписаны рукой дьяка и слуги Иосифо-Волоколамского монастыря Дмитрия Лапшина на бумаге 40-х годов XVI в.{138} В рукописи Q.I.214 «Послание вельможе Иоанну» написано на отдельной тетради (л. 572—579 об.) особым почерком, бумага без филиграней и отличается от остальной части сборника, но характерно, что почерк Дмитрия Лапшина встречается на других листах сборника — на л. 50—92 об., 94—131 об., 203—366 об., 367—415 об., 464—486, 580—586{139}. Таким образом, выясняется, что оба сохранившихся списка «Послания вельможе Иоанну» принадлежат рукописной традиции Иосифо-Волоколамского монастыря.

Предваряем наше исследование о памятнике убеждением, что «Послание вельможе Иоанну» представляет недооцененный шедевр древнерусской литературы, построенный на источниках самого высокого литературного стиля: «Надгробного слова митрополиту Киприану» Григория Цамблака{140}, «Рыдания» Иоанна Евгеника[22]. Содержание произведения сводится к следующему. Автор послания, «последний и худый во иноцех, не токмо жизнию иже в Дусе, но и по земной еже во плоти», пишет господину Иоанну, «иже от держащих поставленному строити и расправляти вкупородных вещи»{141}, и сообщает о «лютейшей язве», что «злоначалный сатана» сотворил «четверочисленым онем благочестиа великим столпом и светлым еуангельской истине поборником»:

Дуну бо внезапу завистным ветром и погаси четверосветлый и чюдный он светилник весь до конца, и тмы и дыма и горести исполни всю Росию{142}.

Подражая Иоанну Евгенику, автор патетически оплакивает «общую вселенскую беду», случившуюся с «лучшим из всех», и в заключение восклицает:

Христоименитый и боголюбивый и великолепный и славный род государя, яко лист уже увяде, яко цвет отпаде, яко свет златаго светилника угасе, и оставись дом пуст{143}.

Понимая под «государем» самого великого князя Ивана III, Я. С. Лурье раскрыл, как ему казалось, «замысловатые намеки автора послания» и предположил, что «четверочисленые столпы», которые оплакивал автор, принадлежали к «роду государя» — великокняжескому роду, и что речь идет об умерших четырех братьях великого князя: Юрии Васильевиче Дмитровском (умер в 1472 г.), Андрее (Меньшом) Вологодском (умер в 1481 г.), Андрее (Большом) Углицком (умер в заточении в 1493 г.) и Борисе Волоцком (умер в 1494 г.){144}. Отметив также отдельные текстуальные совпадения между посланием и «Сказанием о новоявившейся ереси» Иосифа Волоцкого, Я. С. Лурье пришел к выводу, что послание написано Иосифом Волоцким в 1494 г. в память об умершем в том году князе Борисе Васильевиче — патроне Волоколамского монастыря{145}.

Л. Е. Морозова обратила внимание на противоречия в концепции Я. С. Лурье: в 1494 г. «славный род государя» Ивана III вовсе не «угас» и дом его не остался «пуст», кроме того, стиль «Послания вельможе Иоанну» резко контрастирует со стилем сочинений Иосифа Волоцкого. Исследовательница полагает, что имеется больше оснований отнести «Послание вельможе Иоанну» к смерти князя Андрея Ивановича Старицкого, последовавшей в 1537 г.; при этом под «четверосветлым светильником» она понимает братьев Василия III: Семена Калужского (умер в 1518 г.), Дмитрия Углицкого (умер в 1521 г.), Юрия Дмитровского (умер в 1536 г.) и, наконец, Андрея Старицкого (умер в заточении 10 декабря 1537 г.){146}. Автора «Послания Иоанну», на взгляд Л. Е. Морозовой, следует искать среди сторонников удельного князя Андрея Старицкого (но определение его имени требует дополнительных изысканий){147}.

Любопытно, что Л. Е. Морозова не замечает тех же противоречий в своих построениях, которые она отметила в работе Я. С. Лурье: род Василия III после смерти его братьев и, кстати, его самого (великий князь скончался в 1533 г.) также не «угас» (после него остались два наследника). Кроме того, оба исследователя не смогли объяснить отчетливо выраженный кратковременный в хронологическом смысле характер гибели «четверочисленых столпов» (сатана «дуну внезапу» и «погаси четверосветлый и чюдный он светилник») и найти ему соответствующий эпизод в реальной истории: у Я. С. Лурье процесс «дуновения» растянулся на 22 года (с 1472 по 1494 г.), у Л.Е. Морозовой — с 1518 по 1537 г.

Главная же ошибка предыдущих исследователей состоит в неправильной трактовке слова «государь» в тексте Послания к Иоанну, понимая в нем «государя и великого князя всея Руси». На самом деле, это обычное этикетное, почтительное обращение к адресату. Почему-то никто не обратил внимание, что в конце Послания к Иоанну автор именно так и пишет вельможе:

Тако же и ныне ты, государь мой, потщися мне нечто отписати и наздати мою душу, уже и плакати не могущу{148}.

Сравните также, например, письмо Иосифа Волоцкого к суздальскому епископу Нифонту:

Господину государю преосвященному владыце Нифонту Суждальскому и Торусскому, грешный чернец Иосиф, нищий твой челом биет. Ведомо тебе, государю моему, нынешняя великаа беда, постигшиа Рускую землю и все православное христьянство… Ныне же, богоутверженый владыко, о сих тебе пишу, не яко уча и наказуя твое остроумие и богоданную премудрость (ни бо лепо нам забывати своея меры и таковая дръзати), но яко ученик учителю, яко раб государю воспоминаю тебе и молю…{149}

Таким образом, слово «государь» трактуется здесь как «господин» и княжеское достоинство никак не удостоверяет.

Более того, характеристика «четверочисленых столпов», читающаяся в Послании к Иоанну, относится скорее к лицам духовным, чем к светским. Главная их добродетель состоит в том, что они «благочестия великие столпы и светлой еуангельской истине поборники», «еретиком страшни» и не принимают «еретические развратные преданиа», представляют из себя «велицыи сосуды божественных дарований добродетелных, …в них же бяше любовь и целомудрие и смирение и благо-стыни кротость», их гибель потрясла всех «служителей еуангельских»{150}. Противоеретическая составляющая изложенной характеристики, очевидно, выдает руку иосифлянского писателя (добавим, что и само Послание к Иоанну обнаружено только в рукописях Иосифо-Волоколамского монастыря).

В истории первой половины XVI в. известен только один случай удивительного стечения обстоятельств, когда один за другим ушли из жизни сразу несколько видных деятелей иосифлянской партии: 28 августа 1515 г. умер Вассиан Санин, архиепископ ростовский и брат Иосифа Волоцкого, 9 сентября 1515 г. скончался сам Иосиф Волоцкий, 12 ноября 1515 г. умер суздальский епископ Симеон Стремоухов, ученик Иосифа Волоцкого и его постриженник{151}.

Итак, трое из четырех «великих столпов благочестия» известны: это — Вассиан Санин, Иосиф Волоцкий, Симеон Стремоухов. Четвертого участника можно узнать, если обратиться к сообщению Новгородской летописи Дубровского. Среди осенних событий 1515 г. летописец записал:

Того же лета в осень, в семом лете после сведения из Новагорода архиепископа Серапиона, немного не допустя семого лета, смирился князь великий с Серапионом; а кто ни постоял, Василей Ондреевич Челядин, и владыка Ростовский Васиян, и брат его Иосиф, и владыка Суздалский, и того лета вси умерли, а Иван Ондреевич Челядин в Литве главу положил, а рязанской Тарасей и владычество оставил его же ради; да того же лета и пермский умер Протасей{152}.

Из текста Новгородской летописи следует, что в седьмое лето после сведения Серапиона с Новгородской кафедры (а оно наступило в мае 1515 г.) его бывшие недруги «того лета» все умерли: Василий Андреевич Челяднин (боярин и дворецкий, влиятельный почитатель Волоцкого игумена), владыка Ростовский Вассиан Санин, игумен Иосиф Волоцкий, владыка Суздальский Симеон Стремоухов. Поскольку последние трое перечислены строго в хронологическом порядке, то можно предположить, что смерть Василия Андреевича Челяднина произошла летом 1515 г. (но ранее 28 августа — дня кончины Вассиана Санина, дата смерти Василия Челяднина в источниках не зафиксирован). Мне кажется, что именно Василий Андреевич Челяднин должен быть причислен к четверке «столпов благочестия»: его имя в летописном списке стоит в одном ряду с видными деятелями иосифлянства, причем на первом месте. Что же касается рязанского и пермского владык, то здесь возможна какая-то путаница, так как Протасием звали как раз рязанского епископа, а на пермской кафедре в рассматриваемое время священнодействовал владыка Никон.

Итак, Послание вельможе Иоанну по своей сути представляет своеобразный «Плач» или «Надгробное слово», сказанное по поводу единовременной кончины в 1515 г. четырех «столпов благочестия»: архиепископа Вассиана Санина, игумена Иосифа Волоцкого, епископа Симеона Стремоухова и боярина и дворецкого Василия Андреевича Челяднина (хотя возможен вариант с заменой последнего на епископа рязанского Протасия), в связи с чем оплакивается «христоимени-тый и боголюбивый и великолепный и славный род государя» (т. е. Иосифа Волоцкого), который «яко лист уже увяде, яко цвет отпаде, яко свет златаго светилника угасе, и оставись дом пуст». В тексте содержатся данные, свидетельствующие, что «Надгробное слово» написано в ближайшее время после описанных событий. Автор пишет:

Тем же убо ныне и аз одръжащая злая острупленым и уязв-леным сердцем обрыдоваю;

Тогда радостне ликоствовахом, ныне обилно о страстех воздышем, тогда светлое, ныне же надгробное;

Аз же ныне лютейшею печалию оскорблен, …и сердце вмале не разседеся от злостраданиа последняго, иже ныне постиже нас{153}.

Следовательно, Послание Иоанну написано в конце 1515 или в начале 1516 г.

Для определения авторства Послания вельможе Иоанну мы сравним его с Надгробным словом Иосифу Волоцкому Досифея Топоркова. Для обоих памятников характерны одинаковые словоупотребления, но еще более впечатляет использование в них общих источников. Так, сюжет из «Сказания о новоявившейся ереси» Иосифа Волоцкого («Отлетеша 6о от нас яко щурове добропеснивии, яко славие великогласнии, яко ластовици сладкоглаголивии, …оглашающе уши слышащих»){154} обыгрывается в Послании Иоанну:

Отлетеша аки славим сладкопеснивии всяко божественное хотение, зане же не имущим нам уши слышати{155};

и в Надгробном слове Иосифу Волоцкому:

…в чтении толик бе, якоже ластовица и славии доброгласныи, привлачаше и услажаше слухи послушающих{156}.

Причем в обоих произведениях заметна разная степень близости к общему оригиналу: в Послании Иоанну лучше передано само начало («Отлетеша аки…»), а в Надгробном слове — окончание («послушающих», к тому же в тексте сохранена «ластовица», опущенная в Послании Иоанну).

Обращаясь теперь к другому источнику — Надгробному слову митрополиту Киприану Григория Цамблака, мы видим, что фрагмент:

Настояше убо и сие нам пострадати, о друзи, еже пострадахом, его же от скоръбных мню ничто же, но лютейшее: что бо и будет ино от иже печялию касающихся сердцю, таковыа тыцеты равно? Не бо имением отъятое, не славы, не села, или стяжаниа, не стада, или чреды, не отечества, не домовъ и сродникъ, или суседъствующих, но самого отца огьятие пострадахом[23],

с разной степенью точности отразился, с одной стороны, в Послании Иоанну:

Понеже убо настояше нам и сие пострадати, о чюдне, еже и пострадахом, его же от скорбных мню ничтоже лютейши. Что будет ино от иже печалию касающихся сердцу таковыя тщеты равно? Не бо имениа отъятие, не славы, не отечества, не сродник, но всея вселенныя по благочестии поборник{157},[24]

а с другой стороны, в Надгробном слове Иосифу Волоцкому:

Настояше же нам, братие, злобных окружение пострадати ныне, еже и пострадахом, и крепости терпениа тмами убегающих, его же от скорбных ничто же мню ино лютейшее. И что будет ино таковыя тщеты равно, о той же печалию касающихся сердцу, иже не точию сие весть поколебати… Не имения бо отъятие пострадахом, или мечтающие зде славы, с дароноше-нием предстоящих, ни расширение сел, ни ино что от честных, еже зде тленных с стады и чреды, ни прослутие отечества и светлых полат, ниже сладкие любве сродник и въжжеленных другое и знаемых, но чюднаго отца отъятие пострадахом{158}.

Начало фрагмента лучше отражено в Послании Иоанну, но в Надгробном слове Иосифу зато сохранены «стады и чреды» и другие фразы, опущенные в Послании Иоанну.

У исследователей нет четкого мнения о времени написания Надгробного слова Иосифу (некоторые относят его даже к последнему периоду творчества Досифея Топоркова). Между тем, некоторые детали свидетельствуют о создании Надгробного слова в ближайшее время после кончины Иосифа Волоцкого, случившейся 9 сентября 1515 г. Автор Надгробного слова произносит: «Настояше же нам, братие, злобных окружение по-страдати ныне, еже и пострадахом», «угасе светилник, сияя над главою сердца нашего… велика ны днесь окружи беда»{159}.

Итак, мы приходим к выводу, что Послание вельможе Иоанну (представляющее по существу Надгробное слово четырем «столпам» иосифлянства) и Надгробное слово Иосифу Волоцкому созданы в одно время (конец 1515 — начало 1516 г.), пользуются одинаковыми источниками и написаны в одном литературном стиле — это дает нам право признать за обоими произведениями одного автора: Досифея Топоркова[25].

Атрибутируемое Досифею Топоркову и датированное теперь Послание вельможе Иоанну мы можем проанализировать с точки зрения наличия в нем «росийского» словоупотребления. Слово «Росия» встречается в нем три раза:

Злоначалный сатана дуну бо внезапу завистным ветром и погаси четверосветлый и чюдный он светилник весь до конца, и тмы и дыма и горести исполни всю Росию;

их же изнесе не ино отечество, яко да не о них похвалу инии себе восписовати имуть, но наша земля плодствова и возрасти на честь и славу всей Росии:

и ныне купно плачемся разлучениа общих поборников о благочестии, общаго украшениа всея Росии{160}.

Подчеркнутые слова по своему смыслу совпадают с заключительной припиской-пророчеством о судьбе Росийской земли в Русском Хронографе:

Наша же Росиская земля Божиею милостию и молитвами Пречистыя Богородица и всех святых чюдотворець растет и младеет и возвышается, ей же, Христе милостивый, дажь расти и младети и разширятися и до скончания века{161}.

Русский Хронограф — памятник, где впервые Русская история рассматривалась на фоне мировой истории. Его создание я датирую 1516—1522 гг. и связываю с именем Досифея Топоркова{162}.

В связи с этим я хочу обратить внимание, что в сочинениях, касающихся роли Русского государства во всемирной истории (Еллинский летописец второго вида, Русский хронограф), термин «Росия», как правило, присутствует обязательно, и данный факт косвенно подчеркивает именно международный аспект появления в отечественной письменности термина «Росия».

Последний крупный труд Досифея Топоркова — Волоколамский патерик (по предположению Л. А. Ольшевской, патерик написан в 30-х годах XVI в.{163}, нам представляется, что создание Волоколамского патерика может быть приурочено к 1531 г.[26]). Описывая нашествие Батыевых полчищ на Русь, автор отмечает: «по Божию попущению грех ради наших безбожный царь Батый Росискую землю поплени и пожже»{164}. Статья патерика сближается в первую очередь с Житием Пафнутия Боровского, потому что в обоих памятниках рассказывается о баскаках, каковым, в частности, являлся и дед Пафнутия. Кстати, следует вспомнить, что в Житии Пафнутия также говорится, что «безбожный царь Батый грех ради наших в ярости Господня гнева попущен бысть на Росийскый остров» (ГАЯО-446. Л. 299 об.). В тексте патерика Досифей признается, что именно он является автором повествований о «жительстве отца Пафнутия» и Надгробного слова Иосифу Волоцкому:

Изволих же писанием предати о жительстве отца Пафнутиа, якоже преди рех, елика от него слышахом и от ученик его, бывшая в его обители и инде, еже он исповеда учеником своим; такоже и ученика его, отца Иосифа, надгробными словесы почтохом и мало объявихом о жительстве его{165}.

Но статья Волоколамского патерика о нашествии Батыя может быть сближена также и с Хронографом, так как только в этих двух памятниках говорится о видении архангела Михаила, «стояща со оружием и возбраняюща» хану Батыю идти на Новгород{166}.[27] Изложенный сюжет может служить еще одним подтверждением нашего вывода, что Досифей Топорков является автором Русского Хронографа, Волоколамского патерика и отдельных статей в Житии Пафнутия Боровского.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.