После Смуты

После Смуты

Русские поняли, что междуцарствие к добру не ведет, и, дабы избежать появления новых претендентов на трон, к выборам властителя приступили тотчас после освобождения Москвы. Помня, к чему привело кулуарное избрание Шуйского, в начале 1613 года был созван Земский собор – самый представительный за всю предыдущую российскую историю.

Сразу же был оглашен принцип: «литовского и шведского короля и их детей и иных немецких вер и никоторых государств иноязычных не христианской веры греческого закона на Владимирское и Московское государство не избирать, и Маринки и сына ее на государство не хотеть, потому что польского и немецкого короля видели на себе неправду и крестное преступленье и мирное нарушенье: литовский король Московское государство разорил, а шведский король Великий Новгород взял обманом».

Как ни странно, царем избрали почти мальчишку – 16?летнего Михаила Романова. Причем отец будущего основателя царской династии ? Федор Романов (Филарет) был патриархом у Тушинского вора. Но в этом, казалось, нелогичном избрании имелся глубокий смысл.

И в самой Москве, и на соборе были сильны позиции казачества. Оно большей частью служило Тушинскому вору. Таким образом, даже позорное патриаршество Федора Романова сыграло положительную роль при избрании сына: Михаил Романов не мог преследовать побежденную сторону, не бросив тень на отца, ? невольно он стал гарантом консолидации расколотого прежде общества. Бояре и дворяне дружно проголосовали за малолетнего царя, надеясь сохранить свои вольности и расширить права, а по большому счету – править за него.

Позиции царя, избранного демократическим путем, были необычайно сильны. Смута прекратилась, никто не решился оспаривать трон. Но положение страны было невероятно тяжелым: казна пуста; регулярное войско приходилось создавать заново, продолжала существовать внешняя угроза – в лице шведов и поляков – и внутренняя опасность в лице непримиримых казачьих отрядов. Отец царя Филарет находился в плену до 1618 года; жил он в доме Льва Сапеги. Всесильный литовский канцлер продолжал плести интриги и надеялся взять реванш. По словам С. М. Соловьева, русский посол Желябужский «проведал, что все литовские сенаторы хотят мира с Москвою, кроме Льва Сапеги, который один короля манит…».

В 1614 году был схвачен мятежный атаман Иван Заруцкий вместе с женой двух Лжедмитриев, «царицей» Мариной Мнишек. Заруцкого отправили в Москву и здесь посадили на кол, маленького сына Марины от Тушинского вора повесили (чтобы ни у кого не возникло соблазна провозгласить его царем), а сама польская авантюристка умерла в заточении.

Осколок московской смуты неожиданным образом больно ударил по Речи Посполитой. Поляки и литовцы, воевавшие на стороне Лжедмитриев, а затем участвовавшие в походе Сигизмунда, вернулись на родину. Солдаты удачи привыкли купаться в золоте, через их руки прошли невиданные сокровища. Они беспрестанно требовали у короля денег, будучи в Москве. «Желая укротить эту гидру, король чрез послов позволил взять московскую казну и, сообразив, сколько кому причитается жалованья, разделить ее всем безобидно, – рассказывает современник событий Станислав Кобержицкий. – Наконец завладели сокровищницей некогда счастливой Московии, вскрыли богатства многих царей, хранившиеся столько веков. Тут в первый раз увидели добычу из опустошенной Ливонии, золото и серебро Великого Новгорода, на трехстах возах привезенное победителем Василием, подати и налоги, собранные с русского народа, и дань богатых провинций. Невозможно с подробностью исчислить, сколько было массивных золотых статуй, столов, бисера, кубков, чаш, золотых крестов, осыпанных драгоценными камнями, рогов единорога и прочих богатств могущественнейшей Империи, которых остатки еще до сих пор хранятся у вельмож; прочее расточено мотовством наследников. Таких огромных богатств очень бы достаточно было войску взамен следовавшего ему жалованья; но расточительность воинов все спустила с рук в полгода или немножко больше».

После таких сокровищ невозможно привыкнуть к доходу с куска земли, на котором придется трудиться до седьмого пота. Воины несостоявшихся царей нашли лучший заработок: они объявили, что король не выплатил жалованье. «Три отряда мятежников назвали себя конфедератами и, как гибель, разлились по отечеству».

Солдаты, служившие Лжедмитрию, обосновались во Львове. Они учредили собственную республику, избрали маршал– ком Иосифа Леклинского и принесли ему присягу. «Затем, по военному совету, разделили между собою на участки королевские имения, а в Малой Польше и поместья духовенства; ужасным образом утесняли жителей, наложили тягчайшие налоги и определили сбирать их до тех пор, пока сумма сбора не составит следующего жалованья».

Легионы умершего в Кремле Яна Сапеги «со своим маршалком Иваном Калинским точно таким же образом поселились в Бресте и соседних староствах и завладели имуществами королевскими и церковными».

Войска, что воевали под Смоленском, «также вступили в конфедерацию, выбрали себе маршалком Збигнева Сильницкого и опустошали Великую Польшу и Пруссию».

Речь Посполитая опустошалась не хуже, чем вражеским войском. Мятежники рыскали по городам и селениям в поисках добычи, а где не оставалось ничего ценного, там утоляли свою похоть; словом – делали, что хотели. Управиться с ними не было никакой возможности; воевать конфедераты умели, а для короля собрать мало-мальски приличное войско, как мы помним, было огромной проблемой. Жалобы несчастного населения привели лишь к тому, что король созвал сейм.

Депутаты долго и жарко спорили, искали виновников ситуации, и в конце концов сейм постановил заплатить конфедератам жалованье.

«Надменность этих мятежников, – пишет Кобержицкий, – возросла до того, что они, отбросив всякое уважение к королю, презирая и власть сената, и государственных чинов, уже с угрозами требовали не одного жалованья, но бесконечных подарков и наград, всего больше десяти миллионов злотых. Но как на уплату этой суммы не довольно было налогов… то король опять созвал чины в Варшаву, для суждения о деньгах. Их взяли частью из общественного казначейства, сколько было в наличности; частью добыли под залог некоторых вещей; частью собрали посредством вновь увеличенных налогов; наконец, от щедрости духовенства и правительственных лиц; едва-едва могли наполнить бездонную харибду и усмирить конфедератов, которые безнаказанно буйствовали больше двух лет. Стыдно и жалко, что Польша, как бы обреченная на рабскую покорность, сделалась данницей незначительной толпы негодяев; потомство с горестью прочтет, что едва ли и пятнадцать тысяч человек властвовали над могущественной державою, как бы наложив на нее узду».

Речь Посполитая напоминала республиканский Рим в последнее столетие его существования. И здесь, и там властвовала свобода, в том числе от законов. На этой почве щедро произрастали одаренные, но беспринципные авантюристы, которым нет места при сильной самодержавной власти.

В Москве и Речи Посполитой было различное отношение к монархической власти. Русский трон часто являлся предметом раздора знати, вокруг него плелись интриги, устраивались заговоры. Бояре строго следили, чтобы каждый занимал место за царским столом и на служебной лестнице согласно древности рода. «Новых людей» не любили и царь и бояре – в них видели заклятых врагов, конкурентов.

В Речи Посполитой никто не боролся за трапезное место как можно ближе к монарху, никто не ждал объедков, протянутых венценосной рукой. Здесь личная храбрость, личные достижения были единственным критерием успеха, а король стал, можно сказать, неким символом – каким ныне являются английская королева и японский император. Правда, в отличие от последних польско-литовского монарха не уважали. Обычно на трон приглашали чужеземца. Король был игрушкой шляхты и магнатов, и потому желающих занять трон – из числа сильных личностей – находилось мало.

В императорском Риме мы не видим плеяду одаренных личностей, не терпит их и русское самодержавие. Россия победила Смуту, но ценой величайших человеческих жертв и неимоверных усилий измученного народа, а не благодаря искусству полководцев…

Теперь Москва решила воспользоваться тяжелой ситуацией соседа, чтобы вернуть обратно Смоленск – этот город, похоже, стал чем?то вроде переходящего знамени, которое получал удачливый победитель. Летом 1613 года русские войска подошли к городу и обложили его со всех сторон. Сил взять Смоленск у осаждавших не хватало, но, с другой стороны, его защищал немногочисленный гарнизон, который в основном состоял из наемников, давно не получавших жалованье. В городе заканчивались продовольственные запасы, и падение его стало лишь вопросом времени.

Чтобы деблокировать город либо доставить в него провиант, требовались немалые силы. Их у короля не было, но не перевелись еще герои-одиночки. Один из участников Смуты времен Лжедмитрия II Александр Юзеф Лисовский вместе с оршанским старостой Александром Сапегой взялись доставить в Смоленск все необходимое для жизни. Отвлечь же русские силы от города решили хитроумным способом – совершив дерзкий рейд на территорию Московии… Роль спасителя досталась бравому военачальнику Александру Юзефу Лисовскому. Но хотя поход планировался с ведома канцлера Сапеги, в тесной координации с гетманом Ходкевичем, и цель его была отвлечь силы русских от Смоленска, Лисовский не получил ни одного солдата, ни одного злотого.

В первое время под началом Лисовского находилось всего лишь 600 человек; численность отряда менялась, но даже в лучшие времена едва ли достигала 3000 человек. Здесь была ставка на профессионализм воинов и необычайную маневренность не обремененного обозом конного соединения. Все необходимое для жизнедеятельности Лисовскому давала война.

Отряд Лисовского начал военные действия в Северской земле: захватил Карачев и пытался овладеть Брянском. Москва прекрасно знала этого противника со времен Смутного времени, и потому как на трудную войну отправила против него силы по численности на порядок большие. Командовали войсками опытные воеводы во главе с князем Дмитрием Пожарским.

Но первое сражение закончилось неудачно для русских. Сначала бешеного натиска кавалерии не выдержал Иван Пушкин, затем обратился в бегство Степан Исленьев; на поле брани остался лишь Пожарский с 600 воинами – огородившись телегами, князь ждал, пока не угаснет боевой пыл врага. Наконец Лисовский оставил в покое укрепленный лагерь русских и продолжил путь. В течение суток к Пожарскому вернулись разбежавшиеся воеводы; количество войска позволяло вступить в схватку с врагом, но… разве можно догнать молнию?

Лисовский, как пишет С. М. Соловьев, «сжег Белев; потом приступил было к Лихвину, но потерпел здесь неудачу и стал в Перемышле, откуда воевода со всеми ратными людьми выбежал в Калугу. Пожарский остановился в Лихвине; здесь, подкрепив себя казанскою ратью, погнался опять за Лисовским; тот начал по?прежнему отступать, выжег Перемышль и пустился наспех между Вязьмою и Можайском; Пожарский отрядил против него воевод, но сам, истомленный невероятно быстрою погонею за самым неутомимым из наездников, слег от тяжкой болезни и отвезен был в Калугу». Ржев, Кашин и Углич захлопнули ворота перед этими воскресшими призраками недавней Смуты. «После этого Лисовский уже не приступал более к городам, но пробирался, как тень, между ними, опустошая все на пути: прокрался между Ярославлем и Костромою к суздальским местам, потом между Владимиром и Муромом, между Коломною и Переяславлем Рязанским, между Тулою и Серпуховом до Алексина. Несколько воевод было отпущено в погоню за Лисовским, но они бесплодно кружили из одного места в другое; только в Алексинском уезде сошелся с ним раз князь Куракин, но не мог причинить ему большого вреда и перехватить путь в Литву, куда явился наконец Лисовский после своего изумительного в военных летописях круга и надолго памятного в Московском государстве». Так кратко описывает русский историк гигантскую петлю на необъятной территории, очерченную польскими саблями. Целый год бродил по Московии неуловимый полковник.

Лисовский умер вскоре после возвращения из похода – в октябре 1616 года – в возрасте 36 лет. Полтора десятка лет он находился в самом пекле, но почил своей смертью – упал с коня во время смотра войска и больше не поднялся. Есть версия об отравлении, возможно, не выдержало сердце, может быть, сказались многочисленные раны – ведь полковник никогда не прятался за спины своих воинов. «Как сам Лисовский бросался на все опасности, так приучил и своих солдат, и, как бы обрекши уже их на верную смерть, обыкновенно называл военным термином “погибшие”», – рассказывает Станислав Кобержицкий.

Со смертью командира полк не распался. Воины Лисовского стали особым родом войска. Они по-прежнему жили за счет военной добычи, не получая жалованья из казны. Благодаря своей исключительной боеспособности они в качестве наемников участвовали во многих европейских битвах и многие народы повергали в ужас своей жестокостью.

Рейд Лисовского в немалой степени спровоцировал Речь Посполитую на новую войну с Россией. Очень уж лихо управлялся полковник с царскими воеводами; казалось, еще немного усилий и войска – и Москва вновь окажется в польских руках. Повод для масштабной войны имелся весомый: в грамоте, посланной в Москву, было сказано, что «великий князь Владислав идет на царство, на которое избрал его добровольно русский народ и в верности принес присягу». Таким образом, спустя почти восемь лет Владислав предъявил свои права.

Все тех же лиц мы видим у истоков очередного похода на Москву. Канцлер Лев Сапега потратил на сбор войска свои средства и вошел в долги; он также настоял, чтобы в Великом княжестве Литовском была введена новая подать для похода Владислава. Большинство сенаторов желало видеть во главе войска 70?летнего гетмана Станислава Жолкевского, но тот отказался под предлогом возможной войны с турками. Вместо него был избран гетман литовский Карл Ходкевич, которому, как замечает С. М. Соловьев, «также была знакома дорога в Москву и из Москвы».

Поход развивался неторопливо. В апреле 1617 года двадцатидвухлетний Владислав выступил из Варшавы, но лишь в конце сентября он оставил Смоленск и вошел на сопредельную территорию. В это время Ходкевич осаждал Дорогобуж; русские воеводы, прослышав о прибытии королевича, сдали город. Капитуляцию принимал канцлер Лев Сапега. От имени королевича он объявил, «что милостивейший князь дарит им жизнь, и прощает их безмерное преступление (!!!); теперь их обязанность заслужить милость великого князя повиновением и постоянною верностью». Все пленные были отпущены на свободу, а воеводе Федору Семенову и двумстам дворянам, отправлявшимся в Москву, было выдано по два венгерских червонца.

Королевич собирался устроиться в Дорогобуже на зимние квартиры, но епископ Липский и канцлер Сапега посоветовали ему немедленно вести войска к Вязьме. Слух о том, что воеводы с войском оставили Вязьму и бежали к Москве, окончательно решил вопрос в пользу продолжения похода.

Затем пришло известие, что почти не имеет гарнизона Можайск, а его жители хотят сдаться Владиславу. «И так судьба открывала королевичу путь на царство; оставалось только действовать с быстротою, которая, подобно бурному потоку, отторгла бы от устрашенного неприятеля города и крепости», – пишет биограф Владислава. И тут заявила о себе извечная головная боль правителей Речи Посполитой: взбунтовалось войско, потребовало жалованья и хорошего продовольствия; кроме того, оно не желало воевать зимой. Шляхта желала воевать с максимальным комфортом.

Осенью и зимой неутомимо сражались только воины Александра Лисовского; им не нужно было продовольствие, а жалованье они привыкли не получать, а брать саблей. После смерти Лисовского ими командовал его ученик и соратник Станислав Чаплинский. Оставляя после себя пустыню, бесшабашный полк взял Мещовск и истребил всех его жителей. Затем пал Козельск. А вот Калугу, которую защищал знаменитый князь Дмитрий Пожарский, поляки взять не смогли. Но этот партизанский, по сути дела, поход не мог решить исход войны.

Тем временем сейм Речи Посполитой «определил сбор денег для продолжения войны, но немного и с условием, чтоб война непременно была окончена в один год» (С. М. Соловьев). Однако пообещать – еще не значит дать. Когда Лев Сапега с каменецким епископом вернулись к войску после сейма, то застали его в ужасном состоянии:

«Слух и зрение их поразила ужасная бедность войска от неуплаты жалованья: кавалеристы не имели ни лошадей, ни прислуги, ни оружия, ни амуниции; одни умерли с голоду, другие, по бедности, не имели даже необходимой одежды и роптали, что уже в продолжение двадцати дней у них не было во рту ни крохи хлеба. Особенно немецкая пехота, со дня на день приходя в худшее положение, расстраивалась, и люди везде падали от голоду». Несколько сотен литовской конницы отказались служить, потому что прошел трехмесячный срок, назначенный для уплаты жалованья. Владиславу пришлось лично умолять их продолжить службу. Побеждала королевича не армия московитов, а жадность собственных магнатов. Еще немного, и все войско бы разбежалось.

Спас положение малороссийский атаман Петр Конашевич-Сагайдачный, приведший 20 тысяч малороссийских казаков. На радостях Владислав выслал атаману подарки, знамя, литавры и гетманскую булаву.

Собственно, война продолжалась благодаря стараниям Льва Сапеги. «При сем я должен сказать, – открывает тайну появления запорожцев Кобержицкий, – что присоединением казаков обязаны канцлеру Великого княжества Литовского Льву Сапеге: едучи на сейм, он из Орши послал к казацким старшинам убедительнейшую просьбу как можно скорее подать помощь королевичу в войне с русскими. Посланный донес Сапеге в Слониме, что казаки готовы исполнить его желание и только ожидают позволения короля. Сапега отправил и разрешение, и выпрошенные им на сейме двадцать тысяч злотых, чтоб заохотить казаков».

Войско, оставив в тылу непокоренный Можайск, двинулось к Москве. Спустя три дня оно расположилось в любимом лагере Лжедмитрия II в Тушине. 1 октября был предпринят штурм Арбатских ворот: но, потеряв 30 человек убитыми и более 100 ранеными, поляки были вынуждены отойти. Вскоре после неудачного штурма погиб в столкновении с отрядом защитников Троице-Сергиева монастыря командир «лисовчиков» Станислав Чаплинский. Неприступный монастырь стал поистине проклятием для оккупантов. Несколькими годами ранее его долго и безуспешно пытались штурмовать лучшие военачальники времен Смуты Ян Сапега и Александр Лисовский. Здесь же погиб родной брат Лисовского – Станислав.

Начавшиеся холода не оставили полякам ни единого шанса на успех; войско покинуло несчастливый Тушинский лагерь. По сложившейся традиции королевич Владислав направился к Троице-Сергиеву монастырю и попытался его взять. Естественно, неудачно. И в декабре 1618 года было заключено Деулинское перемирие, положившее конец претензиям Владислава на русский трон и конец самой войне.

Война неудачно сложилась для Речи Посполитой, но и положение России было не таким, чтобы диктовать условия мира. И потому она была вынуждена отказаться от претензий на захваченные поляками территории: Смоленск, Северскую и Черниговскую земли.

То был не только конец похода Владислава, то был последний шанс со стороны великих князей Литовских и королей Речи Посполитой собрать под своей властью все русские земли. Отныне Литва и Польша будут только терять и отступать на Запад под напором Москвы – до тех пор, пока под ногами не останется почвы.

Выяснять отношения между собой России и Речи Посполитой мешала Швеция – попеременно воюя то с одной, то с другой державой. В середине 20?х годов XVII века настала очередь Речи Посполитой.

В 1623 году Сапега добровольно слагает с себя обязанности великого канцлера. Однако в трудное время без такого человека не обойтись, и король, несмотря на многочисленные личные конфликты, в 1625 году назначает Льва Сапегу гетманом Великого княжества Литовского.

Гетманская булава попала в руки Сапеги в тревожное время – шведы уже хозяйничали на северных землях Речи Посполитой. Война с переменным успехом продолжалась еще несколько лет, и лишь 26 сентября 1629 года между Речью Посполитой и Швецией было заключено перемирие. На эту войну Лев Сапега пожертвовал 77 тысяч злотых и 40 тысяч флоринов – большую часть своих средств. На собственные деньги великий гетман содержал войско, которое остановило нашествие шведов на Литву и польские земли.

Умер Лев Сапега 7 июля 1633 года в Вильно, здесь он и похоронен в построенном им же костеле Св. Михаила.

Но и после смерти Сапеги один из выращенных в его инкубаторе самозванцев смущал покой Москвы. Новый «выдвиженец» был сыном польского шляхтича Дмитрия Лубы. Шляхтич взял с собой маленького сына Ивана с собой в Москву во времена Смуты да там и сложил голову. Сироту забрал шляхтич Белинский, но руководствовался он совсем не благородными мотивами.

Когда Марина Мнишек оказалась в плену, Белинский хотел подменить ее сына от Лжедмитрия II на Ивана Лубу, но не успел. Сына Марины и Лжедмитрия II повесили. Но предприимчивый шляхтич не отчаялся и придумал другой способ заработать на сироте.

Белинский объявляет, что повесили все же другого мальчика, а сын «Дмитрия» благополучно привезен им в Польшу и пребывает в добром здравии. О этом было доложено королю. В результате мнимый сын мнимого царя оказался в руках помощника Сапеги – Александра Гонсевского. Тот отдал его на обучение грамоте и велел оберегать для подходящего случая. Вот что пишет С. М. Соловьев: «Сигизмунд и паны отдали мальчика на сбережение Льву Сапеге, назначив ему по 6000 золотых на содержание, а Сапега отдал его в Бресте Литовском в Семеновский монастырь игумену Афанасию учиться по?русски, по?польски и по?латыни, и мальчик пробыл у игумена семь лет. После, во время мира с Москвою, жалованье Лубе уменьшили до ста золотых в год, а когда заключено было с Москвою вечное докончание, то об нем совсем забыли».

Однако Москва прознала о существовании мнимого царевича и потребовала выдать самозванца. Между Речью Посполитой и Россией развернулась настоящая дипломатическая война. Москва считала за лучшее уничтожить «вора», поляки убеждали, что «отдать его вам никак нельзя, потому что он польского народа шляхтич».

Русская настойчивость привела к тому, что «король посылает Лубу в Москву со своими великими послами, только чтобы государь казнить его не велел и отослал назад с теми же послами», – видимо, для того, чтобы Москва убедилась в безобидности Лубы.

Бояре, наученные недавней историей с самозванцами, требовали несчастного на растерзание, послы не отдавали, король требовал вернуть шляхтича обратно. Более полугода воспитанник Сапеги и Гонсевского жил в Москве под страхом смерти.

Ситуация разрешилась только при новом царе Алексее Михайловиче (1645 – 1676). Луба был отпущен, договорились на том, «что Луба к Московскому государству причитанья никогда иметь не будет и царским именем называться не станет; жить будет в большой крепости; из Польши и Литвы ни в какие государства его не отпустят; кто вздумает его именем поднять смуту, того казнить смертию; все это написать в конституцию на будущем сейме и прислать царю утвержденную грамоту за королевскою рукою и печатью; также прислать утвержденье панов радных и послов поветовых» (С. М. Соловьев).

Пожалуй, это единственный самозванец, которому так повезло. Впрочем, какой он самозванец, если царским сыном его пытались сделать другие, помимо его воли?

Данный текст является ознакомительным фрагментом.