Глава 2 Очарования и разочарования Дон-Кихота русской эмиграции1

Глава 2

Очарования и разочарования Дон-Кихота русской эмиграции1

Бурцев был Дон-Кихотом русской эмиграции.

А. Седых2

В.А. Бурцев, Коминтерн и арабские беспорядки в Палестине

Имя Владимира Львовича Бурцева (1862–1942), известного «охотника за провокаторами», общественного и политического деятеля, историка и издателя, публициста и литератора, в широком представлении не нуждается, хотя замечание исследователя полуторадесятилетней давности о том, что «поразительная биография Бурцева лишь частично отражена в его мемуарах и не вполне удовлетворительно в справочных изданиях» (Будницкий 1992: 110), остается вполне актуальным и поныне.

Шерлок Холмс революции, Бурцев относился к разряду людей легендарных. Посвятивший свою жизнь «погоне за провокаторами», он превратился в того «честного фанатика», как назвал его А. Спиридович (Спиридович 1991/1930: 47), который поражал окружающих своей неистовой и неистощимой преданностью этой роли. И.И. Манухин вспоминал, что когда после прихода к власти большевиков Бурцев оказался заточенным в Петропавловскую крепость, он

упросил меня выхлопотать ему камеру рядом с камерой С.П. Белецкого <бывшего директора Департамента полиции и товарища министра внутренних дел (1910-16)> и теперь с увлечением перестукивался с ним, дабы выведать все ему интересное3.

Когда возникла возможность, свидетельствует далее Манухин, перебраться в тюремную больницу Крестов, т. е. обрести более щадящие условия, он,

увлеченный беседами с С.П. Белецким, не пожелал воспользоваться свободой, которую новая власть ему предоставила <…>.

И только тогда,

когда Белецкого перевели в больницу Крестов, он просил перевести его туда же. Там они содержались в одной палате и даже лежали на смежных койках (Манухин 1958: 106).

Ср. о том же у В. Зензинова – с еще большим заострением:

Когда уже при большевиках В<ладимир> Л<ьвович> попал в тюрьму, судьба свела его с Белецким, бывшим директором департамента полиции – Бурцева нельзя было от него оторвать, они даже спали, кажется, на одной кровати (Зензинов 1943: 362).

Отношение Рутенберга к Бурцеву, точнее сказать, к людям его профессии, не было однозначным4. В связи с присланным Савинковым каким-то человеком Рутенберг писал ему из Генуи 6 ноября 1912 г., прося не устраивать более подобных свиданий:

Видишь ли, у меня к старости все растет неприятное ощущение при столкновении с лицами некоторых профессий, в том числе к Бурцевской, лиц полезных и нужных для истории и человечества, но мне неприятных. Тем более когда эти господа холуи при всем прочем. <…> В провокаторах не состоял, а о других провокаторах нового сообщить ничего не могу5.

Знакомство Бурцева и Рутенберга имело протяженную историю – «Аридов век», как выразится Бурцев в одном из публикуемых ниже писем. Напомним, что ДГ впервые появилось в бурцевском «Былом»; новая встреча автора и редактора состоялась в революционном Петрограде и продолжилась в большевистском заключении, где оба оказались вследствие известных событий; была еще рассмотренная нами выше публикация материалов Рутенберга в «Общем деле» Бурцева в 1919 г., после бегства из России…

Новый виток их отношений приходится на конец 20-х -30-х гг., свидетельством чему является несколько бурцевских писем, имеющихся в RA. По ним крайне трудно восстановить непогрешимо полную и детальную картину связей автора с его палестинским корреспондентом, но некие общие контуры, которые мы постараемся воспроизвести, они, несомненно, передают. По времени и соответствующим ему сюжетам эти связи можно разделить на два периода: первый – конец 1929-го – начало 1930 г., когда, раскинувший широкие сети разоблачительной антибольшевистской деятельности, безустанный сыщик Бурцев старался выявить шедшее из Москвы и достигшее Палестины тайное влияние Коминтерна; второй – 1936 г., когда он стремился мобилизовать для борьбы с ненавистным ему советским режимом неожиданно «подобревшего» к нему Рутенберга (а вместе с ним и другого известного палестинского инженера, своего давнего знакомого, близкого к русскому революционному движению, – Моше Новомейского).

Упомянем также тот заслуживающий внимания будущих биографов Бурцева факт, что Рутенберг поддерживал неистового разоблачителя коммунистов финансово. Как известно, Бурцев вел в Париже крайне нищенское существование, с головой уйдя в борьбу с ненавистным большевизмом. Посетивший его Р. Гуль следующим образом описывал более чем непритязательный бурцевский быт:

Былой редактор «Былого» и «Общего дела», былой разоблачитель Азефа, чье имя тогда обошло газеты всего мира, жил на первом этаже в не просто бедной, а нищенской крохотной квартирке: комнатушка с кухонькой. Беспорядок и неубранность в квартирке были несусветные. Книги, газеты, пачки «Общего дела» заваливали все. Владимир Львович занимался одним: борьбой с большевизмом, пусть даже в одиночку! (Гуль 2001: 197)6.

О том же пишет А. Седых, развивая вынесенный в эпиграф данной главы образ Дон-Кихота-Бурцева:

Всю жизнь этот человек сражался с ветряными мельницами, высоко поднимался на крыльях и больно разбивался при падении на землю. В некоторой степени был он куда более одинок, нежели рыцарь Печального Образа, – не имел даже верного оруженосца, всю жизнь прожил схимником, удивленно взирая на чужой и ко всему равнодушный мир своими подслеповатыми глазами. Был он фанатиком идеи. Карфаген следовало разрушить, и этим разрушением был он настолько поглощен, что о других, материальных сторонах жизни никогда не думал (Седых 1979: 90).

Седых вспоминает далее, что

борьба с большевиками и с большевицкой провокацией, – вне этого Бурцев не видел никакого смысла в жизни. Было вообще непонятно, как этот человек существовал, – земными благами он не интересовался и тратить деньги на себя, на свои личные нужды считал величайшим грехом. Если случайно в руки Владимира Львовича попадали несколько сот франков, он немедленно бежал к типографу и заказывал очередную свою брошюру.

О слабости этой хорошо знали друзья, заботившиеся о Бурцеве, и, в конце концов, перестали ему давать деньги, – платили за комнату в отеле, покупали для него обеденные талоны в русской студенческой столовой, а Владимир Львович, прищурив глаза, смотрел на людей с укором:

– Как же так? Сколько денег зря потратили! А у меня как раз есть работа о Пушкине, и я хотел ее издать… (там же: 90-1).

Аналогия Бурцева с Дон-Кихотом была широко распространенной среди тех, кто хорошо его знал. Не только сами писатели, но даже их герои прилагают к нему этот привычно звучащий рядом с его именем провербиальный образ. В романе Н. Брешко-Брешковского «Белые и красные» на вопрос «А где сейчас Бурцев?», один из персонажей, прототипом которого послужило реальное историческое лицо – известный мастер сыска Владимир Григорьевич Орлов, тот самый, который, возможно, был замешан в составлении доносов на Рутенберга (см. III: 2), – отвечает (речь идет о времени большевистского переворота):

– В Крестах, к сожалению. Большевики упрятали. Он слишком много знает про них, чтобы получить свободу. Знает, кто сколько получал от немцев… Упрямый человек! Они ему говорят: «Откажитесь от ваших разоблачений, и мы вас выпустим». Слышать не хочет. Ни за какие коврижки! А что ему стоит? Пообещай, а потом, уже на свободе, очутившись за пределами досягаемости, дуй эту сволочь и в хвост и в гриву! Упрямый старикан, Дон-Кихот!.. (Брешко-Брешковский 1926,1: 79).

См. также в некрологе Бурцева, написанном В. Зензиновым:

Всю свою жизнь Бурцев был enfant terrible и Дон-Кихотом. Кстати сказать, на Рыцаря Печального Образа он внешне походил сам настолько, что мог бы изображать его без грима – достаточно было снять очки (Зензинов 1943: 363).

См. еще к этому статью Н. Альбуса и С.П. Мельгунова «Последний из Дон-Кихотов (К 10-летию кончины В.Л. Бурцева)» (Альбус, Мельгунов 1952: 155-60).

Итак, новый импульс отношениям Бурцева и Рутенберга придала вспышка арабского террора: 23 августа 1929 г. в Палестине – Иерусалиме, Хевроне, Цфате и ряде других городов – произошли антиеврейские беспорядки, продолжавшиеся несколько дней. Прямым поводом к ним послужил спор евреев и арабов о Стене Плача: иерусалимский муфтий Хадж Амин эль Хусейни открыто обвинил евреев в использовании ими в культовых целях мест арабских святынь.

Арабы хотели устроить резню евреев в Палестине; задача евреев – ответить на это священной войной, – писал в эти дни известный еврейский писатель Шолом Аш. – Если это называется грехом, то все мы за такой грех. Происходящее в Палестине явилось для нас хорошим экзаменом, – мы открыто говорим об этом всему миру. Не только в Палестине, но где бы то ни было любая попытка насилия против евреев должна встретить ответную реакцию. Именно об этом просят нас наши братья, замученные в Палестине, и преподнесенный нам урок мы хорошо запомним. Было бы неплохо, чтобы и другие это запомнили (цит. по обзору: The Hebrew and Yiddish Press // Jewish World. 1929. September 26. P. 24).

Хотя в приводившемся в I: 2 очерке-репортаже О. Дымова о Рутенберге последний и ответствует бодро и оптимистично на вопрос, что он думает о происшедших в Эрец-Исраэль кровавых событиях, вряд ли, если эти бодрость и оптимизм на самом деле имели место, были не наигранными, а проблема легко и просто разрешимой. В дневнике Рутенберга имеется недатированная запись, относящаяся, по всей видимости, к данным событиям (RA):

Неужто правы те, кто говорит, что резней руководят московские агенты? Если подтвердятся самые крайние подозрения и слухи, это приведет к мировому антибольшевистскому скандалу. Нельзя, однако, поддаваться панике и торопиться с выводами.

Эта запись при всей ее сдержанности и краткости свидетельствует о тех сомнениях, которые посещали Рутенберга в связи с распространившимися слухами о том, что в организации вооруженных выступлений арабов против евреев важную роль играли коммунистические происки и козни. Одним из главных инициаторов и пропагандистов такой интерпретации палестинских событий был Бурцев, и вполне вероятно, что приведенное ру-тенберговское размышление является своеобразной реакцией на нее.

Для жителей еврейского ишува не было секрета в том, что действия местных коммунистов направляла «рука Москвы». Разумеется, речь шла не о вооруженных столкновениях, толчком к которым, как понимали все, служила религиозно-национальная рознь, а об общей атмосфере пропагандистского подстрекательства к «освободительной борьбе».

«Передовым» отрядом борьбы с капиталом в Палестине была коммунистическая организация, насчитывавшая несколько сотен человек (подробно о деятельности Коминтерна в Палестине см.: Dotan 1991). Ее лидером был Вольф Авербух (клички: «Даниэль», «Абузиам» и др.; 1890–1937?), который, начиная с 15-летнего возраста, принимал участие в российском революционном движении. После прибытия в 1922 г. в Эрец-Исраэль он через короткое время был вынужден уйти в подполье. В руководящее ядро палестинских коммунистов входили также Йосеф Бергер-Барзилай (наст, имя Ицхак Желазник 1904-78), Нахум Лещинский и Моше (Меир) Куперман. Коммунисты имели свою типографию, в которой печаталась пропагандистская литература на иврите и арабском. В августе-сентябре 1929 г. В. Авербух в Эрец-Исраэль отсутствовал: незадолго до этого Коминтерн вызвал его в Москву (Berger-Barzilai 1968: 92). Зато в стране находился представитель Коминтерна чех Богумил Шмераль (1880–1941), в прошлом, до Первой мировой войны, представитель чешской социал-демократии в австро-венгерском парламенте, затем один из основателей коммунистической партии Чехословакии – вообще фигура крайне заметная и важная в международном коммунистическом движении (см. его книгу, изданную в советской России: Чехословаки и эсеры. М.: ГИЗ, 1922). В своих воспоминаниях, изданных много лет спустя после описываемых палестинских событий, Й. Бергер-Барзилай рисовал портрет полнотелого гиганта, в очках, медленно и тяжело ступавшего по земле, которого легко можно было принять за представителя крупной европейской фирмы, что и значилось в его фальшивых документах (Berger-Barzilai 1968: 93-4).

Совершенно ясно, что о присутствии в Палестине коминтерновского агента не было известно не только британским властям, но и рядовым палестинским коммунистам. При этом Й. Бергер-Барзилай объясняет появление Шмераля в Палестине его «ссылкой» подальше от Праги и вообще Европы, на которой настоял Сталин, видевший в чешском коммунисте угрозу собственному величию и авторитету (там же: 94).

Когда начался арабский погром и Шмераль из расположенной неподалеку от Иерусалима арабской деревни Бейт-Цафафа, где была его резиденция и где находилась типография коммунистов, был переведен в более безопасное место, он начал проявлять признаки беспокойства: если факт его присутствия в эти дни в Палестине обнаружится, предстоит давать тяжелые объяснения, и тень подозрения неизбежно падет на Коминтерн (там же: 92). Поэтому было сделано все возможное, чтобы, спасая репутацию коммунистического интернационала, помочь его посланцу покинуть эти края, пока его след не был в них обнаружен. Вспоминая об этом почти сорок лет спустя, Бергер-Барзилай пишет, что небольшая группа коммунистов, включая его самого и упомянутых выше Лещинского и Купермана, знавших о секретном визите Шмераля в Палестину, дала тогда клятву не разглашать никогда и ни перед кем эту священную тайну (там же: 100).

По версии хлебнувшего полной мерой от коммунистического режима Бергера-Барзилая7, который в конце жизни вроде бы не должен был ничего утаивать или лукавить, ни местные коммунисты, ни посланец Коминтерна никакого отношения к провоцированию арабских беспорядков не имели. Для самих палестинских коммунистов эти беспорядки явились полной неожиданностью и фактически были направлены против тех целей, во имя которых они трудились не покладая рук, – создания единого безнационального фронта борьбы против английского капитала и его еврейских и арабских защитников и апологетов. Однако, как свидетельствует Бергер-Барзилай, в освещении этих событий взяла верх иная интерпретация.

Европейские круги, включая и коммунистов, например немецких, увидели в выступлении арабов мятежно-освободительную акцию и, стало быть, связали националистический экстремизм с языком коминтерновских лозунгов. Первым движением палестинских коммунистов, как вспоминает Бергер-Барзилай, было опровергнуть эту точку зрения, но словесное опровержение оказалось бы слабым аргументом, и поэтому было решено подчиниться развитию событий и ждать руководящих указаний из Москвы (там же: 102).

Москва вскоре в самом деле отреагировала – пришло письмо от В. Авербуха, в котором было ясно сказано, что Коминтерн решил расценить произошедшие в Палестине события как проявление революционных настроений арабских масс (там же: 103). Этим Москва как бы утверждала свое превосходство в борьбе за политическое влияние на Ближнем Востоке. Однако тем самым она одновременно брала на себя ответственность и за организацию кровавого палестинского инцидента.

Бурцев, который внимательно отслеживал проявлявшиеся в разных географических широтах большевистские аппетиты, своим острым политическим нюхом учуял то, что Бергер-Барзилай и его друзья поклялись держать в строжайшей тайне. В RA имеется машинописная копия его статьи под названием «Русские большевики добрались до Палестины». Статья была прислана автором Рутенбергу в начале января 1930 г. (см. публикуемое ниже его письмо, где об этом говорится). В ней утверждалось, что к августовским событиям приложили руку коминтерновские агенты, для достижения своих целей сознательно подливающие масло в огонь в и без того горячем регионе. Приведем этот документ полностью:

РУССКИЕ БОЛЬШЕВИКИ ДОБРАЛИСЬ ДО ПАЛЕСТИНЫ

Русские большевики уже несколько лет как обратили серьезное внимание на Палестину. Они добрались уже до Египта, Геджаса, Абиссинии, Турции, Персии. Естественно, что они не могли не постараться завоевать себе влияние и в Палестине.

В настоящее время в Палестине имеется у русских большевиков коммунистическая партия, главным образом из русских евреев, – правда, не особенно большая. В ее организацию входит не более 500 человек. Но все-таки 500 человек и при присылаемых огромных средствах, и при поддержке мировой организации Коминтерна коммунистическая партия в Палестине представляет уже и теперь огромную опасность. Это она устроила в прошлом году ужасную резню в Палестине. Коммунистическая партия в Палестине постоянно пополняется коммунистами-пропагандистами из России. Когда московское правительство дает разрешение на выезд евреев из России в Палестину, то оно неизменно вводит в эту партию отъезжающих своих агентов. Эти агенты дорогой изучают едущих с ними переселенцев, а по прибытии в Палестину они пополняют ряды местной коммунистической партии и также помогают вербовать новых своих агентов.

Коммунистическая партия в Палестине финансируется из Москвы Коминтерном. Кроме специальных субсидий, палестинские коммунисты получают ежегодно 25 тысяч долларов на развитие своей пропаганды. Свою работу они ведут главным образом среди евреев и арабов.

Среди арабов у коммунистов имеется несколько видных вожаков-шейхов, которые находятся на постоянном жалованьи у Коминтерна. Эти арабские вожаки действуют по указаниям московских комиссаров-коммунистов. За последнее время они приняли деятельное участие в антиеврейских арабских выступлениях, кончившихся во многих местах массовым истреблением евреев. Одна из задач, которая поставлена коммунистами перед этими арабскими вожаками, заключается в том, что они обязаны развивать систематическую вражду к англичанам и парализовать их деятельность как в Палестине, так и в Каире, Суэце и т. д., а также подготавливать население против англичан на случай восстания или войны.

Руководство деятельностью палестинских коммунистов идет из Москвы от Коминтерна через Константинополь и отчасти Берлин, где имеются всегда руководители восточного отдела Коминтерна, так называемые резиденты.

Финансовые вопросы решаются палестинскими коммунистами главным образом через Берлин, центр пропагандистской работы у большевиков на Востоке.

В Москве в Коминтерне одним из видных деятелей Восточного отдела является известный большевик Пятницкий8. Он однажды, не так давно, приезжал тайно в Палестину для ревизии и для того, чтобы дать местным деятелям специальные инструкции. У палестинских коммунистов имеются: 1) уполномоченные от ГПУ, 2) уполномоченные от Разведупра (военная разведка) и 3) организаторы операционной работы.

Среди палестинских арабов пропагандистская работа большевиков ведется, помимо Коминтерна, и с Аравийского полуострова – из королевства Геджаса. В его городе Джедди имеется представительство большевиков – агент и генеральный консул СССР татарин Хакимов (Керим Абдурахукович).

Правительство Геджаса и его король Ибн Сауд относятся очень сочувственно к русским большевикам, и большевики дорожат этой связью. Они обещают геджасскому правительству поддержку против англичан, что особенно ценится геджасским правительством. Затем большевики на льготных условиях стараются доставлять геджасскому правительству нужные им товары: керосин, мануфактуру и т. д.

В 1928 г. в Аравию ездила советская торговая экспедиция под флагом <«неразб.»> Во главе экспедиции стоял бывший первый секретарь советского посольства в Японии Астахов9. Эта экспедиция направлялась собственно в Йемен10, тоже независимое государство, но по дороге заехала в Геджас и там передала советскому

генеральному консулу Хакимову 80 тысяч долларов для организации арабских выступлений в Заиорданье и в Палестине.

Работа Коминтерна в Палестине идет также через Каир и Александрию, куда доставляются деньги, литература через судовые секретные комячейки на советских пароходах дальнего плавания Совторгфлота. Их маршрут: Москва – Одесса – Константинополь – Каир – Александрия. Во всех этих связях есть уполномоченные ГПУ и Коминтерна.

В. Бурцев

Информацией о происходящих на Среднем и Ближнем Востоке событиях и процессах, инспирированных Кремлем, Бурцева обеспечивали его «агенты» и «тайные советники» – бежавшие на Запад бывшие советские разведчики, «невозвращенцы», или, как еще их называли, представители «третьей эмиграции». Сообщаемые ими Бурцеву секретные сведения, как правило, не расходились с тем, что они рассказывали затем на страницах своих сенсационных книг. Речь прежде всего идет о появившемся в 1928 г. в Париже Евгении Васильевиче Думбадзе (1899-?), в прошлом работнике ЧК (псевд. Рокуа) и коминтерновском агенте, который, будучи в 1928 г. направлен для работы в советском торгпредстве в Стамбуле, бежал на Запад и стал невозвращенцем. В 1930 г. он издал книгу «На службе Чека и Коминтерна», в предисловии к которой (другое предисловие написал Г.А. Соломон) Бурцев свидетельствовал:

С Е.В. Думбадзе я встретился впервые в конце 1928 г. в Париже.

Я беседовал с ним как старый убежденный враг большевизма. Он сразу мне стал говорить о большевиках как их враг. Мне не пришлось его ни в чем убеждать. То, что я говорил ему о большевиках, было только комментариями к тому, что о них говорил он сам (Бурцев 1930:11-2)11.

Другой источник информации – бывший советский чекист Георгий Сергеевич Агабеков (1895–1937), занимавший крупную должность в центральном аппарате ОГПУ – начальника сектора по Среднему и Ближнему Востоку ИНО. Командированный в октябре 1929 г. в качестве резидента советской разведки в Турции, он стал перебежчиком (впоследствии ликвидирован во Франции руками своих бывших хозяев). Бурцев также завел с ним личное знакомство, см., например, три письма Агабекова к нему, опубликованные Д. Зубаревым (Агабеков 1996: 364-66).

Современник, давая Агабекову крайне нелестную характеристику, отводил Бурцеву роль его разоблачителя:

Долгое время Бурцев занимался и делом беглого чекиста Агабекова. Этого человека встречал я несколько раз в редакции «Последних новостей», где он пытался войти в доверие к П.Н. Милюкову. По виду это был «восточный человек», лицо было изъедено крупной оспой, и при разговоре он постоянно отводил от собеседника глаза, смотрел в сторону. Однажды, когда он очень подробно, для придания себе весу, объяснял, какое ответственное положение занимал в ГПУ, я не выдержал и грубо спросил:

– Ну, а своими руками убивать вам приходилось?

Агабеков помолчал и, нисколько не смущаясь, ответил:

– Это черная работа… Но если нужно убить, и это не противоречит вашим убеждениям, почему не убить?

Вскоре Бурцев через своих агентов установил, что Агабеков успел уже «устроиться по специальности», и, в частности, осведомляет Сигуранцу12 – и уже не только о работе Коминтерна и ГПУ за границей, но и об эмигрантских делах. Бурцев разоблачил Агабекова. Если не ошибаюсь, он впоследствии был завлечен в ловушку своими бывшими хозяевами и убит. Страшный это был человек и кончил, можно сказать, единственной для него смертью (Седых 1979: 98).

Своими обширными сведениями о советской разведывательной машине Агабеков поделился в двух книгах, написанных еще «по ту сторону» и изданных после бегства на Запад, в Берлине: «Записки чекиста» (1930) и «ЧК за работой» (1931). Рассказывая среди прочего о том интересе, который проявляла ИНО ОГПУ к Палестине, и о постановке там агентурной работы, он, в частности, писал:

Иностранный отдел ОГПУ давно интересовался Палестиной. Эта страна представлялась нам пунктом, откуда можно вести разведывательную и революционную работу во всех арабских странах, для чего, по всем данным, можно было с успехом использовать еврейскую коммунистическую партию. Однако поступившие в распоряжение ОГПУ документы свидетельствовали, что англичане чрезвычайно осторожно относятся к палестинским гражданам. Почти с каждой почтой в Москву приходили копии циркуляров английского паспортного бюро, рассылаемых консульским представителям за границей со списками палестинских граждан, которые хотя и имеют английские паспорта, но не могут быть допущены на территорию английских доминионов. По отношению некоторых лиц прямо требовалось, в случае их появления в английских консульствах, отбирать у них паспорта и сообщать в паспортное бюро.

Эти сведения заставили ОГПУ воздержаться от широкого использования палестинских коммунистов (Агабеков 1996: 323-24).

В то же время, как отмечает Агабеков, агенты, непосредственно проводившие оперативную работу на местах, «действовали с большой смелостью». В качестве примера бывший руководитель советской агентурной сети на Ближнем Востоке называет имя разведчика Эфраима Соломоновича Гольденштейна (1882–1938), врача-гинеколога по профессии (учился в Берлинском и Венском университетах). В первой половине 20-х гг. Гольденштейн был главным резидентом ИНО ОГПУ в Австрии и на Балканах, в 1925–1926 гг. – резидент в Турции, а с начала 1927 г. – в Берлине, где занимал официальный пост второго секретаря советского полпредства в Германии.

Будучи резидентом в Константинополе, – пишет о нем Агабеков, – он укрепил связь с Палестиной и продолжал затем поддерживать ее из Берлина (там же: 324)13.

Касаясь августовско-сентябрьских событий в Палестине, Агабеков рассказывал:

Вспыхнувшее в 1929 году кровавое столкновение между евреями и арабами застигло врасплох советское правительство. Коминтерн немедленно занялся обсуждением событий. Непосредственно вслед за тем Политбюро вынесло решение ни в коем случае не поддерживать борющиеся стороны и, пользуясь их столкновением, попытаться объединить арабскую и еврейскую коммунистические партии в Палестине, до того времени существовавшие отдельно. Объединенные партии должны были национальную проблему заменить классовой и совместно объявить войну еврейской и арабской буржуазии, главным же образом английскому империализму (там же: 326).

Правда, встреча Бурцева с Агабековым, который оказался в Париже 27 июня 1930 г., выходит за хронологические рамки публикуемых ниже его писем Рутенбергу, но сама по себе она заключала важный импульс для его антибольшевистских мероприятий. Впрочем, не нужно было обладать секретными сведениями или проницательностью Бурцева, чтобы убедиться в том, что Советский Союз в 20-30-е гг. подводил под палестинский конфликт марксистскую методологическую базу и интерпретировал арабо-еврейские столкновения как проявление борьбы «арабского национально-революционного движения» с «еврейской буржуазией». Эта позиция имела вполне официальный статус. Так, например, в корреспонденции журнала «Прожектор» об открытии Еврейского университета в Иерусалиме (состоявшемся 1 апреля 1925 г.) говорилось о том, что «английская военщина» «охотно использует рост еврейской буржуазии в Палестине для борьбы против растущего национально-революционного движения среди арабов».

Недавно еврейская буржуазия, – сообщал «прожекторский» корреспондент, – праздновала открытие еврейского университета в Палестине. Бальфур специально приехал на это открытие и расточал сладкие речи в честь евреев, он даже выразил сожаление, что не владеет древне-еврейским языком. Арабы встретили Бальфура так враждебно, что понадобились специальные военные меры для охраны этого героя английского империализма14.

В высшей степени замечательно, что нечто похожее писал один из корифеев имперско-российского, а затем эмигрантского радикализма Ф. Винберг, ничуть не менее внимательно, нежели советская печать, хотя и с иными идейными и политическими основаниями и установками, следивший за тем, что делалось в Земле обетованной.

В Палестине, – делился он с читателями экстраюдофобского журнала «Луч света», который сам же и редактировал15, – происходят события удивительные для тех, кто не посвящен в тайный смысл современной политики.

Чтобы почтить своим присутствием открытие в Иерусалиме первого еврейского университета, туда поехал знаменитый английский политический деятель лорд Бальфур. Казалось бы, что для этой незначительной цели такому важному господину не стоило бы пускаться в то дальнее путешествие, которое предпринял «благородный лорд», но дело в том, что лорд Бальфур давно связан с евреями, сам будучи неевреем, и всегда рад оказать им услугу, а не то и простое удовольствие, как в данном случае (Винберг 1925:133).

И далее для тех, кто был недостаточно посвящен в секреты «современной политики» или ничего не смыслил в них вовсе, объяснялось, что это тот самый Бальфур, который обделал с евреями

под флагом сионизма грандиознейший жидовский гешефт. В результате мировой войны, оказавшейся бедствием для всех воевавших народов, не воевавшим, но в высшей степени выгодно спекулировавшим евреям Англия подарила большую страну, большое государство, никогда не принадлежавшее Англии… (там же: 133-34).

Советский официоз и оппозиционные ему во всех мыслимых отношениях, изгнанные за пределы родного отечества «осколки империи», точнее будет сказать, та их часть, чьим политическим рупором стала черносотенная печать, сходились в одном: в защите прав палестинских арабов, якобы теснимых «еврейской буржуазией» при активной поддержке английских властей и молчаливом попустительстве Лиги Наций.

При всем парадоксальном схождении этих во всем другом противоположных и взаимоненавистных начал то были, однако, известные и затверженные истины. Бурцевское же обвинение, касавшееся того, что в палестинском конфликте, и в частности в августовско-сентябрьских столкновениях евреев с арабами, замешаны коминтерновские расчеты и конкретные исполнители, обладало некой политической конкретикой и потому нуждалось, если, скажем, опираться на приведенную дневниковую запись Рутенберга, в подтверждении или, напротив, в опровержении.

Советский Союз, как и следовало ожидать, использовал кровавые беспорядки 1929 г. как карту в своей политической игре против Великобритании.

Палестинские события нельзя понять вне связи их со всей политикой английского империализма на Ближнем и Среднем Востоке, – писали в эти дни «Известия». – Для английского империализма палестинская проблема – это прежде всего проблема кратчайшего пути из метрополии в Индию (Иранский 1929: 2).

Разумеется, советская газета не могла обойти вопроса о чуждом ей проекте преобразования Палестины и возвращения ее еврейскому народу (проект этот в статье, в соответствии с кремлевской терминологией, именовался «сионистскими бреднями», и там же рисовалась умилительно-трогательная картина, автор которой искал в стане враждующих оплот для утверждения коммунистических идей):

Но еврейское население далеко не все заражено сионистскими бреднями и далеко не всё является сторонниками английского господства в Палестине. Еврейские рабочие массы ведут борьбу с арабскими рабочими против английского империализма и против его агентуры – еврейской и арабской буржуазии (там же).

В свою очередь, «Правда», представляя ситуацию в искаженном свете, будто бы не евреи, а арабы являются пострадавшей стороной произошедшего инцидента, обвиняла английское правительство и возлагала на него ответственность за подавление арабских выступлений (англичане, действовавшие поначалу робко и нерешительно, в конце концов вынуждены были принять соответствующие меры для наведения порядка).

Империалистическая, контрреволюционная роль «рабочего» правительства в борьбе за позиции британского империализма, – писал Л.И. Мадьяр (Мильхофер), ответственный сотрудник аппарата Восточного отдела Исполкома Коминтерна, – наиболее ярко, наиболее рельефно обнаружилась в связи с событиями в Палестине. «Рабочее» правительство обагрило себя кровью арабского народа. Впервые в истории рабочего движения называющее себя социалистическим правительство выступает в роли прямого палача колониальной революции (Мадьяр 1929: 2)16.

Закрывая глаза на совершенно очевидный националистический характер арабского терроризма, тот же автор, в полном соответствии с «азбукой коммунизма», со знанием дела утверждал далее:

В самой Палестине английский империализм в союзе с еврейской буржуазией и часто с помощью арабских помещиков начал грабить арабское крестьянство. Старомодные мусульманские деревенские общины разрушались. Общинное землевладение было превращено в частную земельную собственность. Пустопорожние земли и пастбища бедуинов захватывались английскими завоевателями и были превращены в фонд еврейской колонизации. При установлении частной собственности на землю арабские помещики и чиновники забрали в свои руки огромное количество крестьянских земель (там же).

Отголоски антиимпериалистической советской пропаганды звучат в «Рассказе о ключах и глине» (1925) Б. Пильняка: один из плывущих в Палестину еврейских юношей-халуцов – «с трудом, на древнем языке» – говорит своим друзьям:

В Палестине англичане ведут такую политику, что разделяют арабов и евреев. Нам необходимо коллективно обсудить, как достигнуть дружбы арабов. Впоследствии нам совместно придется воевать с англичанами… (Пильняк 1926: 39)17.

Подозрения о вмешательстве внешних факторов в палестинские дела преследовали не одного только Бурцева. Вот что, в частности, говорилось в передовой статье английской «Daily Mail» от 2 сентября 1929 г., в которой в особенности подчеркивалось:

Множество признаков свидетельствует о том, что за беспорядки в Палестине ответственность несет в значительной степени то же самое <коминтерновское> вредное влияние. Повстанческое движение имеет столь систематический характер и, по-видимому, так хорошо организовано, что оно выходит за пределы чисто местного фанатизма.

Как о чем-то само собой разумеющемся писал о скрытом влиянии большевиков на арабские беспорядки 1929 г. автор рецензии на роман «Суббота и Воскресенье» уже упоминавшегося на страницах нашей книги палестинского писателя А. Высоцкого:

Насколько нам известно, сейчас он <Высоцкий> живет в Палестине, а разыгравшиеся там недавно события и скрытое участие в них большевиков, вероятно, открыли ему глаза на дела и цели московской власти. Говорим об этом потому, что в романе есть момент, когда измученный Залман Тиниц почувствовал, как от слова «товарищ» у него «радостно вздрогнуло сердце». Теперь оно должно было бы сжаться от горечи нового разочарования (Ф.С. 1930: 3).

К этим весьма настойчиво повторяющимся представлениям о том, что борьба евреев и арабов не обходится без стимулирующего ее «красного» фактора, следует прибавить сообщение еврейской рабочей газеты в Палестине «Davar» (ее редактором был Б. Кацнельсон) о том, что английская администрация была осведомлена не только о готовящейся акции, но и о том, какие силы за этим стоят. Списки арабских активистов оказались в руках английской полиции еще в июле, т. е. за месяц до того, как пролилась первая кровь, однако англичане и пальцем не пошевелили, чтобы предотвратить грядущую бойню. Уже после произошедших событий каким-то образом овладевшая этими документами «Davar» (судя по всему, в дело были пущены значительные средства) опубликовала их на первой полосе в номере от 4 ноября 1929 г. под заголовком «Ha-mufti yahad im shlikhei ha-komintern be-“reshima shkhora” shel memshelet artzot ha-brit» («Муфтий вместе с посланцами Коминтерна в "черном списке” советского правительства»). Чтобы не возникло разночтений в переводе: «черным» этот список был назван, конечно, не советским правительством, а английской полицией. Списки открывались именем помянутого выше иерусалимского муфтия Хадж Амин эль Хусейни, и далее шли фигуры калибром помельче и пожиже, чьими руками палестинские коммунисты, евреи и арабы старались еще более расшатать и дестабилизировать и без того напряженную обстановку.

Обнародование списков, содержащихся в величайшем секрете, обернулось для газеты некоторыми неприятностями: на следующий день она вышла под другим названием – «Omer». Впрочем, никаких более суровых «оргвыводов» не последовало, да и это наказание продлилось недолго: не в интересах англичан, наверное, было поднимать публичный скандал, в ходе которого неизбежно обнаружилась бы их пассивная и выжидательная политика. Возможно, поэтому спустя весьма непродолжительное время газете вернули ее прежнее название.

Именно на этом событийном фоне следует читать письма Бурцева Рутенбергу, носящие, по вполне понятным причинам, таинственно-конспиративный характер и сопровождающиеся заговорщицкими интонациями об ожидаемом получении каких-то секретных сведений от многочисленных «приятелей» – разбросанной по свету армии добровольных и платных бурцевских информантов.

Для нашей темы самое, пожалуй, интересное в бурцевских письмах то, что они, пусть и косвенно, «отраженным светом», но, как кажется, вполне недвусмысленно свидетельствуют о том, что Рутенберг в это время был сильно заражен антибольшевистским микробом. Не в такой, конечно, степени, как сам Владимир Львович, но вполне достаточной, чтобы оторвать драгоценное время от своих основных занятий и уделить внимание борьбе с «красной» опасностью. Произошедшие в Палестине события с очевидностью продемонстрировали перед Рутенбергом эту опасность, и реакция Бурцева, включая его письма, написанные криптограмматическим стилем и полные изрядной детективно-охотничьей обсессии, кажется, ни капли его не смущала. Более того, обсуждаемое в них намерение автора публично разоблачить проникших в Палестину кремлевских эмиссаров, разжигавших и стимулировавших национальные распри, было, без сомнения, на руку Рутенбергу, который 24 сентября 1929 г. стал членом Исполкома Ва’ад Леуми, а в октябре был избран его председателем. Парижский русско-еврейский еженедельник «Рассвет» следующим образом комментировал эту новость:

Пинхас Рутенберг избран председателем Ва’ад Леуми, гласит краткая телеграмма из Иерусалима.

Подробности этого избрания еще неизвестны. Но несомненно, что оно должно обозначать собою какой-то поворот в жизни и работе той почтенной ненужности, в которую превратил себя этот высший орган палестинского ишува. Под просвещенным руководством его прежних заправил Ва’ад Леуми стал средоточием дешевого политического умничания, парализующего всякую энергию и всякую действенность. О последствиях уже и говорить не приходится.

Свою совершенную никчемность в этот тяжелый и ответственный момент поняли, по-видимому, и нынешние «вожди» ишува. И пришлось им «призвать варягов». П. Рутенберг, до сих пор сознательно стоявший в стороне от всякой «политики» и всецело отдавшийся своему любимому делу электрификации, не счел возможным уклониться от ответственности и принял оставленное ему тяжелое наследство.

От него ждут многого. Рутенберг – человек недюжинной воли и не омраченного пилпулистикой18 разума. Он – тот человек, который способен заговорить с палестинской администрацией нужным тоном и держать себя с ней должным образом. Он пользуется уважением и признанием подавляющего большинства ишува. От него вправе ждать многого (<Ред.> Дневник 1929: 2).

Забегая вперед, скажем, что эти ожидания не оправдались, см., к примеру приводившуюся в предыдущей главе статью А. Вейншала «Живой мертвец». Через год, 19 сентября 1930 г., недовольный происходящим и бессильный что-либо изменить, Рутенберг подал в отставку. Продержавшись до февраля 1931 г., он оставил эту должность (спустя время, в 1939 г., его опять будут просить возглавить Ва’ад Леуми, и вновь картина повторится: в августе 1940 г. он уйдет в отставку). Однако тогда, в конце 1929 – начале 1930 г., взяв в руки бразды правления в ишуве, Рутенберг, был, конечно, крайне заинтересован в раскрытии «московских происков» в собственном «национальном доме», тем более что свои услуги предлагал такой корифей в деле разоблачения провокаторства и деятельности секретных спецслужб, как Бурцев.

Установи Бурцев связь между нападением арабов и большевистской пропагандой, это могло бы служить Рутенбергу сильной картой для того, чтобы убедить английскую администрацию начать «закручивать гайки». Аргумент о «красной» опасности наверняка оказался бы для англичан более серьезным, нежели религиозно-националистический арабский фанатизм. В январе 1930 г. сорвалась попытка Кацнельсона примирить Рутенберга с Вейцманом, и сорвалась именно по политическим мотивам. Судя по оптимистическим письмам Кацнельсона из Лондона (жене – Лее Миркин-Кацнельсон, от 15 января 1930 г., или на следующий день – анонимному корреспонденту, см.: Katznelson 1961-84, V: 296, 301), его посредничество готово было принести успешный результат, но затем все расстроилось из-за уступчивой позиции, занятой Вейцманом и руководимой им Сионистской организацией по отношению к англичанам, не принявшим необходимых мер для усмирения арабов. Так что даже если не брать во внимание личной заинтересованности в подобного рода разоблачении, само «служебное положение» Рутенберга обязывало предпринимать какие-то энергичные шаги.

По всей видимости, осенью 1929 г., они, Рутенберг и Бурцев, возобновили общение, и, судя по первому из приводимых ниже писем (от 30 декабря 1929) неукротимого сыщика-антиболыие-вика, занятого тогда разоблачением деятельности Коминтерна в Абиссинии, Рутенберг оказался ему чем-то полезен. Днем раньше Рутенберг, находившийся в то время в Лондоне, перевел для Бурцева деньги в Париж. При этом, вероятно, по причине, уже объясненной А. Седых выше, – о том, что значительные суммы ему сразу было передавать опасно, – Рутенберг воспользовался посредничеством И.И. Фондаминского, который, как видно, был в курсе происходящего и вообще выступал в качестве связующего звена между ними. В сопроводительной записке от 29 декабря 1929 г. Рутенберг писал (.RA, копия):

Дорогой Илья Исидорович.

Посылаю Вам 2000 франков. Если понадобится, телеграфируйте. Новые части Вам переведут еще, всего до 6000, включая посылаемые 2000, даже если меня не будет в Лондоне.

Всего Вам хорошего,

П. Рутенберг

Деньги выдавайте Вл. Львовичу для паспорта19, и если попросит 1000. Вообще же передайте объяснения предполагаемых расходов и давайте туго. О больших расходах сноситесь заранее со мной.

ПР

Следующим днем датировано упомянутое выше бурцевское письмо Рутенбергу. В нем говорилось20:

Рутенберг!

Большое спасибо Вам за фотографии, они мне много помогли. Как видите, я добился того, что абиссинский орган, который сначала нападал на высланных русских, теперь признал свою ошибку. В ближайшее время появятся мои статьи, разоблачающие большевицкие интриги в Абиссинии и связи большевиков с самим негусом и с Довгалевским/Беседовским в Париже21. Затем предвидятся разоблачения еще более важного значения, касающиеся и Вашей страны, и смежных с ней других стран.

У меня есть к Вам как к русскому журналисту большая пожарная просьба. Я Вас попрошу ответить мне в день получения моего письма, а через день-два выслать дополнительные сведения. Медлить нельзя ни одного дня. Дело вот в чем заключается.

Один влиятельный европейский орган обратился ко мне с просьбой, чтобы я за своим именем выступил в ближайшие дни по вопросу о деятельности большевиков в Палестине. Мне дают точные данные о том, что большевики через своих агентов среди арабов устроили ряд возмутительных погромов и убийств в этом году в Палестине. Для этой цели они послали туда огромные деньги. Существует инструкция из Москвы, как на местах в Палестине разжигать ненависть между арабами и евреями. Мне передана только опись этих всех документов людьми, которые видели эти документы. Но для меня обязательно иметь точный текст (полный) этих документов. А также фотографию с них. Вы – литератор, интересуетесь этими вопросами давно. Я думаю, что Вам было бы возможно добыть эти документы. Но только обращаю Ваше внимание на то, что эти документы мне нужны именно «в пожарном» порядке. То, что можно сделать сегодня, не откладывайте на завтра. Все посылайте экспрессом.

Кроме того, я Вас попрошу прислать мне по вопросу о деятельности большевиков в Палестине возможно больше документов, а также Ваши соображения по поводу них и по поводу вообще этого вопроса. Я знаю, что Вы горячо относитесь к борьбе с большевиками и поэтому надеюсь, что Вы сделаете по моей просьбе все, что возможно. Все Ваши материалы и все Ваши указания мне нужны для чрезвычайно важного выступления в литературе.

Если что нужно, то даже телеграфируйте мне. От получения или неполучения документов от Вас у меня зависит очень многое.

Ваш Вл. Бурцев

P.S. Не забывайте, пожалуйста, моего абиссинского вопроса. То, что есть у Вас по этому вопросу, Вы тоже мне пришлите. Здесь у меня этот вопрос хорошо поставлен в министерстве иностранных дел у французов.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.