ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

После разрыва с Тито Сталин пребывал не в самом лучшем настроении. Душившая вождя злоба требовала выхода, и он расплескал ее в «ленинградском деле». Как и последовавшее за ним «дело врачей», оно явилось результатом непримиримой вражды в сталинском окружении, в котором к 1948 году в руководстве страны сложились две группировки.

Одну из них, по утверждению П. Судоплатова, возглавляли Берия и Маленков, которые были тесно связаны с «экономистами» Первухиным и Сабуровым и симпатизировавшим им Булганиным и Хрущевым. В другую группировку, которую позже назовут «ленинградской», входили первый заместитель предсовмина и глава Госплана Вознесенский, секретарь ЦК Кузнецов, заведовавший кадрами, предсовмина РСФСР Родионов и зампредсовмина по легкой промышленности и финансам Косыгин. Их неформальным лидером считался второй секретарь партии Жданов.

Став вторым после Сталина человеком в партии и оттеснив таким образом Маленкова и Берию, Жданов не только получил огромную власть, но и приобрел могущественных врагов. Не любили его и Каганович с Маленковым, которые долгим трудом заслуживали себе продвижение наверх. И уж, конечно, им не нравилось, что Жданов переводил в Москву своих, «ленинградских», из-за чего страдали их люди.

Борьба между группировками охватила партийное строительство и экономику, но особенно она обострилась после того, как Сталин охладел к Молотову и сделал ставку на первого заместителя председателя Совета министров Н.А. Вознесенского. Вознесенский — великолепный теоретик в области политэкономии, прекрасно разбиравшийся в планировании, руководитель нового типа, вдумчивый и широкообразованный. Сталин ценил его ум и организаторские способности, и он поручал ему наиболее ответственные задания.

Несмотря на свои великолепные деловые качества, Вознесенский не умел скрывать плохого настроения и был очень вспыльчив. Работавший вместе с ним В.В. Колотов писал: «Однажды поздно ночью я получил пакет от Берии на имя Вознесенского. Я, как всегда, вскрыл пакет и извлек из него толстую пачку скрепленных между собой листков бумаги. На первом листе было напечатано: «Список лиц, подлежащих...» В моих руках был список лиц, обреченных на расстрел... В конце списка по диагонали собственноручно расписались Берия, Шкирятов, Маленков. Список был прислан для получения визы Вознесенского...

До этого дня никогда ничего подобного на имя Вознесенского не поступало. Я передал ему обжигавший мне руки список, войдя тут же в кабинет. Вознесенский стал внимательно его читать. Прочтет страницу, другую — остановится, подумает, снова вернется к прочитанной странице и опять продолжает читать. Закончив чтение списка и рассмотрев стоявшие под ним подписи, Николай Алексеевич возмущенно сказал: «Верни этот список с нарочным туда, откуда ты его получил, а по телефону передай кому следует, что подписывать подобные списки никогда не буду. Я не судья и не знаю, надо ли включенных в список людей расстреливать. И чтобы такие списки мне больше не присылали».

А подобные вещи не забывались, особенно такими людьми, как Берия. И если называть вещи своими именами, то, по сути дела, Вознесенский попытался остаться чистым, в то время как практически все Политбюро было замазано кровью... Особенно если учесть, что в последнее время именно Берия чаще других конфликтовал с Вознесенским. И не мудрено! Берия требовал особых привилегий на нужды находившихся под ним наркоматов, а председатель Госплана стоял за равномерное распределение средств.

Вместе с Маленковым, которого угнетало то все большее доверие, которое Хозяин оказывал Вознесенскому, Берия попробовал «наехать» на Вознесенского еще в 1941 году за сделанный им на февральской партконференции доклад. Однако Сталин и ухом не повел. Чем вызвал еще большую ненависть к деятельному и способному Вознесенскому.

А вот в 1947 году, когда Вознесенский опубликовал книгу о военной экономике СССР, он ударил по нему посильнее. Книга была написана очень живо и интересно, в ней был использован совершенно новый для того времени материал. Надо ли говорить, что она стала заметным явлением в экономической жизни страны, и ее стали цитировать если и не больше, то уж, во всяком случае, ничуть не меньше самого Сталина. Что, конечно же, не могло понравиться «лучшему другу всех советских экономистов». И когда труд Вознесенского совершенно неожиданно для него самого и других ученых был объявлен антимарксистским, он с ужасом понял, как просчитался. Его книгу мог запретить только сам Сталин, который, кстати, читал ее в рукописи и дал разрешение на опубликование.

Не взлюбили Вознесенского и Каганович с Микояном, которые были недовольны его недостаточным знанием практики и чрезмерным увлечением теорией. Впрочем, Анастас Иванович обвинял его не только в амбициозности и высокомерии, но и в великодержавном шовинизме, который выражался в нетерпимом отношении Вознесенского к нерусским. Дело дошло до того, что сам названный Лениным «держимордой» Сталин как-то заметил, что Вознесенский — великодержавный шовинист, «для которого не только какие-то там армяне и грузины, но и братья по крови — украинцы — не являлись людьми». Что, впрочем, так и не помешало ему видеть в нем своего преемника на посту председателя Совмина.

* * *

Что же касается партии, то здесь Сталин очень надеялся на переведенного им из Ленинграда секретаря ЦК Кузнецова, считавшегося «человеком Жданова». «Будущие руководители, — заявил он как-то за обедом на Рице, кивая на сидевшего напротив Кузнецова, — должны быть молодыми. И вообще, вот такой человек может когда-нибудь стать моим преемником по руководству партией и ЦК».

Конечно, гости согласились. Но воспринимали ли они все эти заявления всерьез? Они не первый день знали вождя и его мстительный и подозрительный характер. Еще совсем недавно он прочил на свое место Молотова, но только где он теперь был, этот самый «Вячеслав». Да и они не сказали еще своего последнего слова...

В целом же и Вознесенский, и Кузнецов, как, во всяком случае, пишут о них братья Медведевы, были «честные люди, у которых все чаще возникали конфликты с такими деятелями из окружения Сталина, как Берия, Маленков, Ворошилов». Те платили им той же монетой и внимательно следили за всеми их телодвижениями, ожидая той сладкой минуты, когда кто-нибудь из них оступится. Не останавливало их даже и то, что над «ленинградцами» Кузнецовым и Вознесенским возвышалась фигура самого Жданова, который не любил Берию, считал Маленкова безграмотным временщиком и, намекая на его женоподобный облик, не называл его иначе, как «Маланьей».

Существует распространенное мнение, что расправа с «ленинградцами» стала возможной только после смерти Жданова. Тем не менее некоторые историки утверждают, что «ленинградское дело» готовилось еще при его жизни, и, если бы он не умер, то и ему пришлось бы сесть на скамью подсудимых. Причина? Да все та же: охлаждение к нему вождя, который резко отчитал его на одном из заседаний Политбюро, после чего потерял к нему интерес и, как уверяют некоторые исследователи, не знал, что с ним делать. Ведь в случае ареста Жданова, с именем которого были связаны все идеологические акции после войны, пришлось бы пересматривать все партийные постановления.

Думается, это не так. Сталин всегда знал, что делать с тем или иным человеком, особенно если он по каким-то причинам начинал ему мешать. Он так и не тронул по-настоящему ни Молотова, ни Ворошилова. Но при этом не надо забывать, что этих людей он знал еще до революции. И, убрав их, он остался бы совершенно один. Что же касается Жданова, то Сталина не связывали с ним десятилетия совместной работы, и вряд ли его остановили бы какие-то там постановления. При желании он мог уже переписать всю мировую историю, а не только советскую...

Почему Сталин охладел к Жданову, которого делал тамадой за своим столом и просил произносить тосты? Хрущев объясняет перемену в их отношениях так: «Наверху» сложилось такое впечатление, что он вроде бездельника, не рвется к делу. В какой-то степени это все отмечали. На любое заседание ЦК партии он мог прийти спустя два или три часа, а мог и совсем не прийти. Одним словом, он был не такой, как, например, Каганович. Тот всегда найдет себе дело, ему всегда некогда. А этот спокоен: если ему поручат вопрос, он сделает, а не поручат, так и не надо...»

Объяснение, прямо скажем, неубедительное. Скорее всего, Сталин просто устал от него и хотел видеть за своим столом новое лицо. И когда он после очередной попойки попытался было остаться у Сталина, тот холодно заметил, что у него есть своя квартира.

Что же касается вина, то Жданов и на самом деле слыл большим его любителем, и для его больного сердца ночные застолья у Сталина были смерти подобны. И тем не менее он ни разу не отказался принять в них участие. Пока его приглашал Сталин... И если в случае с Молотовым Сталин ударил по его жене, то атака на второго человека в партии началась с нападок на его сына, работавшего в аппарате ЦК. После того как Юрий Андреевич на Всесоюзном семинаре лекторов, обсуждавших вопросы советской биологии, осмелился выступить с критикой против обласканного Сталиным Трофима Лысенко.

Однако неизвестно почему назначенный Сталиным куратором сельскохозяйственного отдела ЦК и председателем Бюро Совета министров по сельскому хозяйству Маленков думал иначе. И дело было даже не в том, что ничего не понимавший в сельском хозяйстве Маленков целиком доверился Лысенко с его более чем фантастическими обещаниями. Сталин верил Лысенко, и этим было все сказано. Помимо всего прочего, он понял, что долгожданный час пришел и наконец-то можно ударить по ненавистному ему человеку изо всей силы. Со стенограммой выступления Жданова-младшего и своими комментариями он поспешил к вождю. Увидев, как потемнело лицо вождя, он ненавязчиво напомнил вождю о том, как совсем еще недавно Жданов-старший предлагал навести порядок в сельскохозяйственной академии. И как-то само собой у Маленкова получилось так, что наведение этого самого порядка главный идеолог страны связывал с отставкой Лысенко, на которого и на самом деле давно уже жаловались многие биологи. Конечно, убеждал он внимательно слушавшего его вождя, отец за сына не ответчик, но... решился бы Юрий на такое в высшей степени безответственное выступление, не чувствуя за собой столь мощной отцовской поддержки. И не мнение ли самого Андрея Андреевича озвучил его сынок...

Оскорбленный в лучших чувствах Сталин (Лысенко он любил и в обиду не давал) вызвал к себе Шепилова и в присутствии членов Политбюро предложил обсудить «неслыханный факт» созыва Агитпромом всесоюзного семинара без ведома ЦК. Ну и, конечно, безответственную критику товарища Лысенко, на котором «держалось все сельское хозяйство».

— Никто не имеет права забывать, — гремел вождь, — что Лысенко сегодня — это наш Мичурин! И я бы очень хотел знать, кто же это разрешил поливать его грязью!

Сталин взглянул на Суслова, и тот только пожал плечами.

— Я ничего об этом не знал, товарищ Сталин...

Сложно сказать почему, но Шепилов не стал «сдавать» Суслова, которого он поставил в известность о работе семинара, и взял вину на себя.

— Ах это вы? — с некоторым, как всем показалось, интересом повернулся к нему Сталин. — И вы, конечно же, не знаете, что именно на Лысенко держится наше сельское хозяйство?

И вот тут-то случилось то, чего не ожидал никто. Вместо того чтобы схватиться за протянутую ему руку, Шепилов горячо и убежденно заговорил о том, что товарища Сталина не совсем точно информируют, что Лысенко не вывел ни одного сорта, что у него нет собственной точки зрения, что настоящие ученые ходят с приклеенными им Лысенко ярлыками «вейсманистов-морганистов» и что он очень просит товарища Сталина разобраться.

Сталин, конечно, разобрался. Только по-своему. Отдав распоряжение наказать не молодого Жданова, а его отца. Ну а заодно с ним и Шепилова. Что же касается «советского Мичурина», то вождь предложил как можно заботливее поддерживать великого ученого, а его противников примерно наказать.

10 июля 1948 года Жданов-старший ушел в отпуск, который на этот раз оказался бессрочным. Курировать же идеологию стал второй секретарь ЦК Маленков, получив таким образом полное прощение за «дело авиаторов». Впрочем, он не только курировал, но и принялся по мере возможности мстить всем, кто помог ему оступиться. И в первую очередь Кузнецову. Благо, что его крови жаждал и сам Берия.

В своей книге «И.В. Сталин» Д.А. Волкогонов так писал о Жданове: «Работая с 1944 года непосредственно в ЦК ВКП(б), Жданов показал себя жестким, безжалостным куратором идеологии и культуры. Догматизм насаждался не просто путем обожествления «теоретического гения вождя», он утверждался в сознании целой системы запретов: что можно и что нельзя показывать кинематографу, театру, сочинять писателям, музыкантам, писать философам и историкам... На каждом шагу были бесчисленные табу. Жданов их умело расставлял, чем оправдывал доверие Сталина. Духовная жизнь после войны также быстро закоченела, не успев оттаять после 1937—1938 годов. В ней появились свои многочисленные мумии догматизма».

Все это в полной мере можно приписать и Маленкову, который с одинаковым успехом мог курировать авиацию, сельское хозяйство и идеологию. По той простой причине, что никогда в них ничего не понимал.

Однако Сталин не был бы Сталиным, если бы сдержал свое слово не трогать Жданова-младшего. Под оказанным на него давлением тот написал покаянное письмо в «Правду», которое не могло не ударить по репутации его отца. И можно себе представить, с каким чувством читал самую правдивую в стране газету сам Александрович, отправленный заботливым вождем в отпуск.

Но самое интересное заключалось в том, что решение куда ему отправляться в этот самый отпуск, принимал не сам Жданов, а... Политбюро. Перебрав несколько мест, его члены остановились на предложенном Сталиным Валдае, хотя для сердечников это было не самое лучшее место. И если верить слухам, то сам Сталин посоветовал лечащим врачам Жданова выводить его почаще на прогулки.

* * *

31 августа 1948 года Жданов скоропостижно скончался, и как это случилось, не знает никто. Через неделю после его кончины повесилась экономка. Затем ушел в небытие доктор, делавший вскрытие тела Жданова, а в 1951 году застрелился комендант дачи, на которой умер столь загадочной смертью бывший первый идеолог Советского Союза, причем так, что череп его оказался прострелен дважды.

Сына же Сталин так и не тронул, и Юрий Жданов не только остался в аппарате ЦК, но и стал его зятем. После чего его карьера стала расти как на дрожжах, к году смерти Сталина он был заведующим отделом естественных и технических наук и высших учебных заведений ЦК и его членом.

Брак со Светланой не сложился, однако конец его карьеры был связан скорее со смертью могущественного тестя. Что же касается советских генетиков, противников Лысенко, то все они были разгромлены в угоду сталинскому фавориту. Да и что можно было ожидать от науки, если в ней был установлен к тому времени единственный научный метод — марксистско-ленинский! И этот самый метод будет гробить ее еще несколько десятков лет...

Трудно сказать, насколько повлияла смерть Жданова на решимость его противников перейти в наступление на «ленинградцев», но уже очень скоро Берия ударил по Вознесенскому, что называется, из всех орудий. После истории с книгой Сталин охладел к Вознесенскому, но никаких выводов не последовало, и теперь Берия решил сыграть на том, что Вознесенский не дал хода записке своего заместителя М.Т. Помазнева. Хотя должен был доложить о ней в ЦК и дать свои комментарии. Эту записку из стола Вознесенского выкрал один из агентов Берии, и тот показал ее Сталину. Как потом рассказывал Микоян, Сталин был настолько поражен, что поначалу даже не хотел верить в то, что Госплан занимается фальсификацией отчетности. А когда все подтвердилось, он в ярости прокричал: «Значит, Вознесенский обманывает Политбюро и нас, как дураков, надувает?»

Надо ли говорить, что уже очень скоро было принято решение вывести Вознесенского из Политбюро и снять с поста председателя Госплана.

«Мотивы, — писал Судоплатов, — заставившие Маленкова, Берию и Хрущева уничтожить ленинградскую группировку, были ясны: усилить свою власть. Они боялись, что молодая ленинградская команда придет на смену Сталину».

Конечно, Сталин прекрасно понимал, кто помог Вознесенскому «пасть», и еще несколько раз приглашал его к себе на обеды. Более того, он постоянно спрашивал Маленкова и Берию (нашел кого!), подобрали ли они Вознесенскому приемлемую для его дарований работу. Те тянули, и, в конце концов, Сталин сам предложил назначить Вознесенского главой Госбанка. Что само по себе кажется странным. Да и как человека, которому, по словам самого Сталина, нельзя доверять, можно было посадить в столь ответственное кресло? Затем он собрался отправить Вознесенского в Среднюю Азию и поставить его там во главе Бюро ЦК. Но потом «опомнился» и предложил послать его ректором Томского университета.

Время шло, Вознесенский находился не удел, звонил Сталину, но тот и не думал принимать его и, в конце концов, вывел его из состава ЦК. Так началось, а вернее продолжилось падение одного из самых талантливых людей в окружении Сталина... Понимая свою обреченность, Вознесенский пребывал в той самой тяжелой депрессии, в какой пребывали до него все оказавшиеся в его положении люди.

Берия и компания напрасно, однако, потирали руки, Сталин санкции на арест Вознесенского пока не давал. На процессе, где судили его заместителей за утерю «секретных бумаг», он отверг предъявленные ему обвинения и попытался доказать провокационность данного процесса. Но все было тщетно. На суде искали не истину, а виноватых. Да, самого Вознесенского пока не тронули, но в том, что это дело времени уже никто не сомневался.

А тот... продолжал взывать к справедливости и писать письма Сталину, ответа на которые он так и не дождался. Тем не менее он начал работать над книгой «Политэкономия коммунизма», закончить которую ему было уже не суждено...

Одновременно шла борьба и на открытом Берией «втором фронте» — партийном. Против другого выскочки — Кузнецова. Как и всегда, все началось со лжи. Люди Берии вдруг обнаружили фальсификацию в выборах на ленинградской партконференции, к которой оказались причастны несколько руководителей райкома и обкома. По странному стечению обстоятельств, именно на ленинградской ярмарке 1949 года оказались загубленными тонны драгоценного продовольствия. Что якобы было скрыто от правительства и Политбюро, а если говорить проще: от Сталина.

Берия и Маленков сумели подать дело так, что во многом оказался виноват Кузнецов. Сталин резко изменил свое отношение к нему и другим партийным деятелям Ленинграда и области. Умело играя на неприязни, которую Сталин всегда питал к ленинградским коммунистам, Берия и Маленков ненавязчиво, но убедительно говорили о необоснованных теоретических претензиях покойного Жданова и Вознесенского и о крайнем «сепаратизме» ленинградской партийной организации. Однако Сталин не решился отдать рычащей своре Кузнецова. Берия и компания мгновенно подготовили для него запасной вариант в виде Дальневосточного бюро ЦК.

Тем временем компроматы на «ленинградскую» группу сыпались со всех сторон, и как теперь выяснялось, Кузнецов и Вознесенский (да и их покровитель Жданов) уже давно противопоставляли Ленинград Москве, а РСФСР — всем остальным республикам. Потому и собирались сделать Ленинград столицей РСФСР и создать отдельную компартию РСФСР. И, как поговаривали, Хрущев вовремя вспомнил, как жалел Жданов несчастную Российскую Федерацию.

А это уже попахивало заговором. И становившийся все более подозрительным Сталин дал «добро» на очередной разгром ленинградской парторганизации, а противники Кузнецова быстро и умело расправились с неугодными им людьми. Маленков «старался» в Ленинграде, Берия взял на себя Москву, где тоже было не все в порядке. В результате репрессиям подверглись тысячи партийных и комсомольских работников, ученых и «винтиков».

В конце сентября 1950 года все арестованные по «ленинградскому делу» (около 200 человек) предстали перед судом. Берия дождался своего часа. И, если верить слухам, он с большим удовольствием наблюдал за теми утонченными пытками, каким подвергались перед казнью Вознесенский, Родионов и Кузнецов.

И из всех, так или иначе замешанных в нем, уцелел лишь Косыгин, хотя и его положение значительно пошатнулось. Ударили «ленинградцы» и по Микояну, сын которого имел несчастье жениться на дочери Кузнецова.

Не забыли Маленков и Берия и о Молотове, которого тоже включили в расстрельный список по «ленинградскому делу». И в проекте врученного в октябре 1949 года Сталину закрытого письма «Об антипартийной группе Кузнецова, Попкова, Родионова и др.» черным по белому было написано, что все замешанные во враждебной деятельности люди весьма близки к Молотову и что, «будучи близким с этими людьми, т. Молотов не может не нести ответственности за их действия».

Однако Сталин и на этот раз по каким-то ведомым только ему причинам пожалел Вячеслава Михайловича. И в связи с этим хочется напомнить вот о чем. Применив санкции по отношению к жене Молотова, Сталин несколько поостыл и в октябре 1946 года назначил Жемчужину начальником Главного управления текстильно-галантерейной промышленности. А вот дела самого Вячеслава Михайловича шли все хуже. И когда в марте 1946 года было создано Бюро Совета министров, в состав которого вошли заместители Сталина, его председателем стал не Молотов, а Берия.

Однако уже в начале следующего года Молотову удалось вернуть утраченные позиции, и он стал первым заместителем председателя Бюро Совмина, которое возглавил сам Сталин. Теперь проводил заседания Молотов, но... ничего не решал.

В марте 1948 года Сталин изгнал его из Бюро «в связи с перегруженностью», и Вячеслав Михайлович постарался полностью сосредоточиться на работе во внешнеполитическом ведомстве. Но Сталин убрал его и оттуда. А в апреле последовал новый удар. Прочитав присланный ему Молотовым «План распределения рыночных фондов муки и продовольствия», Сталин отказался его подписывать. «Возвращаю этот документ, — раздраженно сказал он по телефону одному из секретарей, — так как думаю, что «представлять» его на подпись должны Вознесенский, Берия и Маленков, которые подготавливают проекты постановлений, а не Молотов, который не участвует в работах Бюро Совмина».

Надо ли говорить, в каком моральном состоянии находились все это время сам Молотов и его жена, которую Сталин перевел в резерв Министерства легкой промышленности. Однако ему и этого показалось мало, и в МГБ на нее снова завели дело.

Доклад министра госбезопасности В. Абакумова не заставил себя долго ждать. В нем говорилось, что «Жемчужина П.С. в течение длительного времени поддерживала связь и близкие отношения с еврейскими националистами, не заслуживающими политического доверия и подозреваемыми в шпионаже». Обвинили Полину и в том, что на похоронах Михоэлса она вела провокационные разговоры с еврейским националистом В.Л. Зусиным и тем самым «дала повод враждебным лицам к распространению антисоветских слухов о смерти Михоэлса».

В докладе еще много говорилось о неблаговидном поведении Полины Жемчужиной, в результате чего было предложено исключить ее из партии. Слушания проходили в присутствии Молотова, и только он один мог сказать, чего ему стоило участие в этих заседаниях. И как тут не вспомнить о том, что в детстве Сталин любил наслаждаться агонией раздавленных им птиц. С той поры мало что изменилось. Только вместо каких-нибудь щеглов у него в руках был и Молотов, и его жена, и он точно так же наслаждался их мучениями.

Да и кто знает, не мстил ли Сталин таким образом за свою собственную неудавшуюся личную жизнь. Для него не было секретом, что Вячеслав Михайлович жил со своей Полиной, что называется, «душа в душу», и, уезжая даже на день, брал с собой ее фотографию. И только одна мысль об их страданиях, по всей видимости, доставляла Сталину величайшее наслаждение. Иначе, наверное, и быть не могло. Да и как можно было всерьез воспринимать заверения чекистов о ее политической неблагонадежности на протяжении нескольких лет! Куда же тогда, спрашивается, смотрели эти самые чекисты все эти годы, если под самым их боком (да еще на каких постах!) работал иностранный шпион!

Впрочем, все то, что происходило с Жемчужиной, лишний раз доказывает, как на самом деле работали спецслужбы. Сначала они нашли неопровержимые доказательства ее предательства и представили их самому Сталину. Потом эти же самые доказательства оказались вдруг «непроверенными» и «явно клеветническими», и, в конце концов, снова правдивыми!

Да и как мог руководитель страны держать возле себя человека, который был министром иностранных дел, если его жена подозревалась чуть ли не в шпионаже? И если бы это было так на самом деле, то, надо полагать, не было бы никаких докладов, а был бы трибунал и высшая мера! И Полине, и самому Молотову!

Но у Сталина были другие планы, и, издеваясь над четой Молотовых, он просто-напросто тешил себя. И можно себе представить, что испытал сам Вячеслав Михайлович, когда Сталин, прекрасно зная, какой удар он наносит Молотову, сказал:

— Тебе надо развестись с женой...

Можно обвинить Молотова в малодушии и нерешительности. Но чтобы понять его, надо побывать на его месте. Рядом со Сталиным. Да, возможно, именно в такие моменты и выясняется истинная цена человека, но не надо забывать, что из почти двухсот с лишним миллионов человек, проживавших в Советском Союзе, ни один (!) не выступил против. И единственное, на что оказался способен Молотов, так только воздержаться при голосовании об исключении его жены из партии. Что тоже могло стоить головы.

Впрочем, чему удивляться? Вячеслав Михайлович никогда не был героем, а если кто и повел себя самым достойным образом во всей этой истории, так это сама Полина Жемчужина.

— Раз так надо для партии, — заявила она передавшему ей слова Сталина мужу, — значит, мы разойдемся!

Умная и решительная, она прекрасно понимала, что все ее дела шиты белыми нитками и Сталин за что-то мстит ей. Но даже сейчас она не пожелала ставить мужа в неудобное положение и сослалась не на Сталина, а на партию. Конечно, никто теперь не скажет, о чем они говорили в тот трагический для них обоих и такой радостный для Сталина день. Но в тот же вечер Полина переехала к родственнице.

А Молотов... продолжал катиться вниз и 20 января 1949 года прислал Сталину письмо следующего содержания. «При голосовании в ЦК предложения об исключении из партии П.С. Жемчужиной, — писал он, — я воздержался, что признаю политически ошибочным. Заявляю, что, продумав этот вопрос, я голосую за это решение ЦК, которое отвечает интересам партии и государства и учит правильному пониманию коммунистической партийности. Кроме этого, признаю тяжелую вину, что вовремя не удержал Жемчужину, близкого мне человека, от ложных шагов и связей с антисоветскими еврейскими националистами, вроде Михоэлса».

Трудно сказать, в чем предательство собственной жены отвечало интересам государства и что такое «коммунистическая партийность», но как тут не вспомнить о предавшем своего отца Павлике Морозове и таким достойным образом ставшим примером для подражания. И если мало кому понятная «коммунистическая партийность» учила именно этому, то надо было с ней как можно быстрее кончать. Предательство всегда остается предательством, в какие бы роскошные одежды оно ни рядилось...

Что же касается письма отрекавшегося от любимой им (если он на самом деле любил ее) жены Молотова, то оно явилось отнюдь не криком души обманутого в своих лучших чувствах партийца, а стенаниями униженного и забитого человека.

В конце концов, Полину Жемчужину арестовали, а всем членам ЦК были разосланы материалы из ее дела, и те с удивлением узнали о том, что она не только враг народа, но и осквернительница брачного ложа. Вот уж воистину «если тебе изменила жена, то радуйся, что она изменила тебе, а не Отечеству!» Но Молотову радоваться было нечему. Как теперь выяснялось, жена изменила и ему, и Отечеству.

А вот что поведал уже после ареста Берии один из «сожителей» Жемчужиной: «С первого же дня ареста меня нещадно избивали по три-четыре раза в день и даже в выходные дни. Избивали резиновыми палками, били по половым органам... Прижигали меня горящими папиросами, обливали водой, приводили в чувство и снова били... От меня требовали, чтобы я сознался в том, что я сожительствовал с гражданкой Жемчужиной и что я шпион. Я не мог оклеветать женщину, ибо это ложь, и, кроме того, я импотент с рождения...»

Надо ли говорить, что после таких пыток не способный к детопроизводству мужчина готов был сознаться не только в нарушении седьмой заповеди. И как тут не вспомнить анекдот времен развитого социализма, в котором секретарь партийного комитета говорит одному из своих подчиненных, на неисполнение которым своих супружеских обязанностей ему пожаловалась его жена: «Да, ты импотент, но прежде всего ты коммунист!»

Приблизительно так ответит и сам Молотов на вопрос генерального секретаря компартии Израиля, почему он, не самый последний человек в партии, не боролся за жену.

— Именно потому, что я член Политбюро и был обязан подчиняться партийной дисциплине...

Ничего не скажешь, достойный ответ достойного человека, особенно если учесть, что он был дан... через два года после смерти Сталина. И тем не менее вбитый в Молотова Сталиным страх, по всей видимости, продолжал жить в каждой клеточке его тела. Потому он и ответил именно так, как ответил...

Что он чувствовал на самом деле? Наверное, все же то, что и должен чувствовать любой нормальный человек: ненависть к Сталину и жалость к любимой жене. Но единственное, на что он оказался способен, так это избавить ее от побоев и пыток. Сам он еще продолжал держаться на плаву, и повидавшие виды чекисты не спешили.

Жемчужину обвинили по печально знаменитой «пятьдесят восьмой» и отправили на пять лет в Кустанайскую область. Иногда Берия, явно издеваясь над «Вячеславом», снисходил до того, что, словно раскрывая страшную государственную тайну, шептал ему на ухо: «Полина жива!» И тот только благодарно кивал головой.

Впрочем, кто знает, возможно, он думал уже не о жене, а о том страшном для него дне, когда по воле своего приятеля будет отправлен в товарном вагоне куда-нибудь в Магадан. Дела его шли все хуже, и сталинское окружение, затаив дыхание, ожидало того радостного для многих из них часа, когда покатится голова совсем еще недавно первого претендента на сталинский трон. А она, к удивлению многих, все еще продолжала держаться на его плечах. Даже после того, как в его кабинете был обнаружен весьма странный портрет Сталина. Однако буквально сиявший от счастья Берия радовался недолго. Сделанный в стиле Модильяни потрет вождя был написан каким-то безвестным художником-эмигрантом и подарен им Молотову.

Дело о «странном портрете» было спущено на тормозах, хотя при большом желании можно было обвинить Молотова в хранении карикатуры на товарища Сталина. Но никакого послабления это не означало, и когда в апреле 1950 года Сталин снова реорганизовал Бюро Совмина, Молотова в нем уже не было. Правда, он все еще оставался членом Политбюро и заместителем Сталина в правительстве. Но это ничего не значило. Сталин давно уже перестал его приглашать к себе на обеды, где собирались избранные, и не звонил. Верный заветам иезуитов, он знал, как добивать жертву, и эта неизвестность была для Молотова куда хуже любого приговора. Ведь каждый божий день он ложился спать и вставал только с одной мыслью: «Сегодня возьмут...» И как вспоминал один из его помощников: «В те времена на него было просто жалко смотреть...»

Да и как не жалеть, если Сталин однозначно утвердился в своем мнении, что его теперь уже бывший друг и соратник... американский шпион. И базу для основания своих подозрений он подвел прямо-таки убийственную. По его убеждению, Молотова не могли не завербовать только по той причине, что он, по его же собственным словам, как-то ехал из Нью-Йорка в Вашингтон. «Раз ехал, — рассуждал Сталин, — значит, у него там есть собственный салон-вагон. Как он мог его заиметь? Значит, он американский агент!»

Да что там говорить, здорово! Особенно если учесть, что свои собственные салон-вагоны, а чаще всего и собственные поезда имелись только у советских партийных бонз, а на загнивавшем Западе все было намного скромнее. Но якобы построенный Сталиным в отдельной стране социализм сыграл с вождем злую шутку. И каково же было, наверное, разочарование вождя, когда в ходе расследования спецслужбы никакого салон-вагона у Молотова не обнаружили.

Так что Берия все рассчитал правильно и вместе с Маленковым постарался помочь повисшему на самом краю пропасти Молотову в эту самую пропасть упасть. Но все доносы были напрасными. Сталин не дал арестовать Молотова, который уже считал свои последние часы на свободе. Почему? Вполне возможно, только потому, что арест и суд над вторым человеком в стране и партии мог вызвать законное недоумение во всем мире, и особенно в странах социалистического лагеря.

Хотя верится в подобную версию с трудом. Уж кто-кто, а Сталин мог себе позволить все, что угодно, и хваленая заграница проглотила бы в то время любую пилюлю и не поморщилась бы. Да и кто ей, по большому счету, был какой-то там Молотов!

Что же остается? Да, наверное, только то несказанное удовольствие, которое получал Сталин от страданий людей. А Молотов «страдал» ни много ни мало целых шесть лет, с 1946 по 1953 год. Все больше впадавший в старческий маразм Сталин и не думал оставлять его в покое. И 21 января 1953 года отбывавшая ссылку Полина Жемчужина снова была арестована. Теперь ее обвиняли не только в подготовке к измене Родине, а в самой измене. На ее счастье, Жемчужину все-таки не расстреляли, и после смерти Сталина сразу же привезли в Москву. И в тот такой радостный для Вячеслава Михайловича вечер его первыми поздравили все те, кто совсем еще недавно с нетерпением ожидал его конца.

Свободно вздохнули и Ворошилов с Микояном, которые тоже жили все последние годы в страшном напряжении. Особенно тяжело приходилось числившемуся у Сталина в «турецких шпионах» Микояну, дети которого были брошены в лагеря. Случилось это так. Сын наркома авиационной промышленности А.И. Шахурина не пожелал расставаться с любимой им дочерью посла СССР в Мексике К.А. Уманского и убил сначала ее, а потом и себя.

Сталина мало волновала судьба какого-то сына наркома, и вывод из всей этой любовной истории он сделал весьма удивительный: откуда у кремлевских детей оружие? И не собирались ли они убить его самого?

После такого поворота дело об убийстве дочери посла получило политическую окраску, и им занялся НКГБ. Мгновенно было состряпано дело о «юношеской антисоветской организации», и чтобы другим было неповадно убивать любимых, арестовал целых двадцать восемь молодых людей, которые имели несчастье быть детьми кремлевских небожителей. Среди невинно осужденных оказались оба сына Микояна, а также дети адъютанта Ворошилова генерала Хмельницкого, племянника жены Сталина.

Через несколько лет, когда сыновья Микояна вернулись из ссылки, Сталин вдруг поинтересовался, чем они занимаются. Микоян объяснил, что старший сын учится в Военно-воздушной академии, а младший — в МГИМО.

Сталин помолчал и, недобро усмехнувшись, спросил:

— А как ты считаешь, достойны они учиться в высших учебных заведениях нашей страны?

Перепуганный насмерть Микоян так и не нашел что ответить. Но пал духом и жил в постоянном страхе ареста, вплоть до дня смерти Сталина...

Данный текст является ознакомительным фрагментом.