ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

После столь насыщенного событиями марта и апреля в жизни Сталина, как, впрочем, и в жизни всей партии, наблюдалось некоторое затишье. И ничего удивительного в нем не было. «Правдой» руководил Ленин, агитацией занимался Зиновьев, Каменев представлял партию в Исполнительном комитете и в Совете, а всю организационную партийную работу вел Свердлов.

«Помимо дежурства в «Правде», — писал о том времени известный исследователь жизни Сталина Роберт Слассер, — и участия в заседаниях ЦК на Сталина ложатся эпизодические поручения то административного, то технического, то дипломатического порядка. Они немногочисленны. По натуре Сталин ленив. Работать напряженно он способен лишь в тех случаях, когда непосредственно затронуты его личные интересы. Иначе он предпочитает сосать трубку и ждать поворота обстановки. Он переживает период острого недомогания. Более крупные и талантливые люди оттеснили его отовсюду».

Возможно, в этом утверждении и есть крупица истины, и все же Слассер во многом был не прав. Теперь, когда в столице вместе с Лениным оказалась и вся его гвардия, Сталин вряд ли мог рассчитывать на роль трибуна или теоретика, каким он пытался предстать перед партией в марте 1917-го.

Что ему оставалось делать? Да только то, что он мог делать в сложившихся условиях. То есть вернуться к прежней роли специального помощника Ленина по особо деликатным поручениям. «Его хитрость, навыки конспирации и абсолютная надежность, — писал о нем Такер, — нашли теперь достойное применение».

«Я всячески пытался понять роль Сталина и Свердлова в большевистской партии, — вторит ему эмигрант-эсер Верещак. — В то время как за столом переговоров сидели Каменев, Зиновьев, Ногин и Крыленко и в качестве ораторов выступали Ленин, Зиновьев и Каменев, Свердлов и Сталин молча дирижировали большевистской фракцией. Это была тактическая сила. Вот здесь я впервые почувствовал все значение этих людей».

«Верещак не ошибся, — писал позже Троцкий. — В закулисной работе по подготовке фракций к голосованию Сталин был особенно ценен. Он не всегда прибегал к принципиальным доводам, но умел быть убедительным для среднего командного состава, особенно для провинциалов». Но как бы там ни было, в мае 1917-го Сталин, по словам Улама, «впервые по-настоящему наслаждается свободой с того самого апрельского дня, когда он был арестован в Баку в 1901 году».

* * *

Улама забыл только добавить, что во многом этот самый заслуженный «отдых» был связан с романтическими отношениями Сталина и Надежды Аллилуевой. В доме Аллилуевых у него была своя комната, где он хранил книги, рукописи и одежду, и жена Сергея, Ольга Евгеньевна, в свободное от собственных романов время заботилась о своем постояльце как могла и даже купила ему костюм.

Старшая дочь Аллилуевых, Анна, работала в революционном штабе в Смольном, а Надежда училась в гимназии. С некоторых пор она стала засиживаться до поздней ночи в ожидании Сталина. Когда тот приходил, Надежда накрывала на стол, они долго сидели за чаем, и Сталин рассказывал ей о своих революционных похождениях, о ссылках, длинных этапах и тюрьмах. Иногда он впадал в лирическое настроение и читал наизусть целые страницы из Пушкина, Чехова и Горького. Надежда зачарованно слушала Сталина, не сводя с него своих больших и очень выразительных глаз.

И надо ли говорить, какой восторг испытывала романтически настроенная девушка, когда к их постояльцу приходил такой знаменитый человек, как Камо. И та почтительность, с какой эта легендарная личность внимала ее избраннику, лишь увеличивала ее интерес к нему.

Да и сам Сталин давно уже положил глаз на очаровательную девушку, чье музыкальное дарование самым удивительным образом сочеталось в ней с любовью к домашнему хозяйству. И очень часто в его откровенных взглядах сквозило страстное желание обладать этим едва начавшим распускаться цветком. Возможно, была и еще одна причина его увлечения Надеждой. Съезды, Ленин и большевики — все это было, конечно, прекрасно, но в то же время никакие резолюции и конференции не могли заменить ему своего дома, где его ждали.

Конечно, матери не нравились столь откровенные взоры постояльца, и ей было от чего прийти в ужас: сорокалетний сатир и совсем еще молоденькая нимфа, которая, сама того не ведая, шла навстречу своей погибели. Но главная причина отчаяния Ольги Евгеньевны заключалась в том, что в свое время она сожительствовала со Сталиным, и тот мог быть... отцом Надежды.

Знал ли об этом сам Сталин? Конечно, знал! О чем однажды и сказал своей жене. Что прежде всего характеризует не мать Надежды, а его самого. Знать, что девушка может быть его дочерью и тем не менее жениться на ней! Что бы там ни говорили, а это показатель...

Впрочем, от связи со Сталиным Надежду отговаривала не только мать, но и все остальные родственники. Понимая, что он не оставит ее в покое, они ненавязчиво рассказывали Наде о тяжелом характере и далеко не юных годах ее избранника и о том, что ей надо трижды подумать... Но... думать Наде уже не хотелось. Да и о чем думать влюбленной девушке? Она увлеклась, и этим было все сказано! Потому и видела в нем не заурядную внешность, а нечто романтическое и роковое.

И после нечаянной встречи в темном коридорчике на пути к ванной, где он крепко ее поцеловал, Надежда уже знала, что при первом же удобном случае вслед за давно уже завоеванной им душой, она отдаст ему всю себя. И она отдалась ему, когда родители ее подруги уехали в Финляндию, и в их распоряжении оказалась отдельная квартира. Он назначал ей встречу, и она, сломя голову, летела на свидание, не помня себя от радости.

Впрочем, об отношениях Сталина и Надежды существует и другая версия, в соответствии с которой он овладел Надеждой в поезде Москва — Царицын, куда она отправилась вместе с назначенным комиссаром продовольствия на юге Сталиным в качестве его секретарши уже после их переезда в Москву. Ночью сопровождавший Сталина отец якобы услышал крик из купе дочери. Подозревая недоброе, он бросился к двери.

Ну а когда она открылась... рыдавшая Надя рассказала отцу, что Сталин изнасиловал ее. Не в силах справиться с охватившим его волнением, Сергей Яковлевич выхватил пистолет, однако Сталин опустился перед ним на колени и поклялся, что загладит свою вину и женится на Надежде. Сама Надежда, как, во всяком случае, утверждала ее сестра, совсем не горела желанием становиться женой столь безнравственного человека, и после той дикой ночи вся ее революционная романтика сменилась неприязнью.

Ненавидевший Сталина Сергей Яковлевич описал этот случай и, уже хорошо зная, с кем имеет дело, закопал рукопись на даче под Москвой. Ну а тайну доверил, по словам старшей дочери, только ей одной... И тем не менее 24 марта 1919 года был зарегистрирован брак Надежды со Сталиным, которому шел уже сороковой год.

Все это, конечно, очень интересно, но, как показывают многочисленные исследования, этот рассказ выдуман с начала и до конца. Но все это будет выдумано уже потом, а пока случилось непредвиденное: в самый разгар романа Сталин пропал. И, по всей видимости, именно в это время он начал (или продолжил) другой роман с работавшей в ЦК партии Славотинской.

«Славотинскую я знал, — рассказывал позже Каганович. — Она часто бывала у меня на приеме. Есть письма Сталина к Славотинской. Это известно... Роман был якобы в период русской революции. Она его старше лет на десять была. А потом возобновился между Февральской и Октябрьской революциями...»

Вполне возможно, что в те месяцы были у него и другие увлечения, во время одного из которых он заполучил венерическую болезнь. О чем, по свидетельству известного русского поэта Феликса Чуева, на протяжении многих лет записывавшего высказывания многих известных людей, ему поведал Молотов.

* * *

Тем временем события продолжали развиваться. Отставка Милюкова привела к падению правительства, и хотя новый кабинет возглавлялся тем же Львовым, в него вошли шесть министров-социалистов в качестве представителей Совета, по два портфеля получили эсеры, меньшевики и независимые социалисты.

Одним из первых деяний нового правительства явилась появившаяся в мае «Декларация прав солдата». В сущности, это был все тот же приказ № 1, который теперь становился законом для всей армии и окончательно добил ее. Ни о какой дисциплине речи уже не шло, и дело доходило уже до того, что в некоторых воинских частях комитеты сами проводили демобилизацию и отпускали солдат на время сева и уборки урожая.

В роты, батальоны и полки хлынули целые армии всевозможных агитаторов и шпионов. И особенно успешно разложение армии шло там, где давно уже не было побед, и солдаты уже начинали приходить в состояние одури от бесконечного пребывания в окопах.

Понятно, что против «Декларации» выступили все здравомыслящие военачальники, а военный министр Гучков отказался подписывать ее. Но... свято место, как известно, не бывает, и ее подписал сменивший Гучкова А. Керенский. В знак протеста покинул свой пост и Верховный главнокомандующий М.А. Алексеев. На его место пришел боевой и совершенно не понимавший ситуации генерал Брусилов. Кто был инициатором этой самой «Декларации»? Поименно всех ее «авторов» и сегодня нельзя назвать, но то, что во главе их стоял Керенский, несомненно.

Конечно, новое правительство пыталось что-то делать. Но... все было напрасно. Зажатое тисками обязательств старым административным аппаратом и царскими чиновниками, оно было обречено, поскольку не могло установить демократический мир и удовлетворить требования солдат и рабочих. И теперь, когда в правительство вошли представители Петросовета, он сам оказался в незавидном положении.

Созданный для защиты интересов трудящихся и состоявший из коалиции социалистических партий, он даже при всем желании не мог иметь у них авторитета. Да и как он мог давить на то самое правительство, в котором был сам представлен? Отразилось такое положение дел и на партиях эсеров и меньшевиков, поскольку произошел раскол между теми, кто поддерживал министров-социалистов, и теми, кто был настроен против них.

Ну а больше всех от создания нового правительства выиграли большевики. Именно они оставались единственной партией, которая не была представлена в беспомощном кабинете министров, и предлагали именно то, в чем тогда больше всего нуждалась страна — мир любой ценой.

Так начался тот самый процесс, в результате которого большевики начали завоевывать доверие все большего числа солдат и рабочих и выходить на первые роли в Советах. Медленно, но верно отвоевывали они у эсеров деревню. И после того как лидер правых эсеров Чернов стал министром сельского хозяйства, делать это стало намного проще. Правительство решило ничего не предпринимать в аграрной политике до созыва Учредительного собрания.

Ленин мгновенно увидел в этом решении свой шанс и опубликовал в «Правде» открытое письмо к делегатам съезда крестьянских депутатов. Не мудрствуя лукаво, все свои рассуждения он свел к самому насущному вопросу того времени: «Следует ли помешать крестьянам на местах немедленно брать всю землю, не платя помещикам никакой арендной платы и не дожидаясь Учредительного собрания?»

Об этом он говорил и на открывшемся в мае 1917 года Всероссийском съезде крестьянских депутатов, где объявил себя заступником «сельскохозяйственных наемных рабочих и беднейших крестьян» и призвал к превращению крупных помещичьих имений в образцовые хозяйства «для общей обработки земли сельскохозяйственными рабочими и учеными агрономами».

Да, на съезде пока еще доминировали эсеры, они дружно голосовали за поддержку Временного правительства, и тем не менее Ленину удалось вбить, пусть пока еще и небольшой, колышек между крестьянскими массами и их основными заступниками.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.