На земле древнего Карфагена

На земле древнего Карфагена

Восточная часть Арабского Магриба, как и Алжир, стала прибежищем для российских изгнанников. Там, на земле легендарного Карфагена, был расположен еще один французский протекторат — Тунис.

Сегодня все туристы России знают о стране, которую еще в начале XX в. называли у нас Тунисией, а ныне — по названию ее столицы — именуют просто Тунисом.

В 1881 г. Тунис, населенный арабами и в меньшей степени берберами, формально считавшийся владением Османской империи, был захвачен Францией. Париж навязал тунисским беям сначала договор, а затем конвенцию, которая закрепляла установление французского протектората над страной. Уже в 80–90-е годы XIX в. в стране начали селиться выходцы из Европы.

В XX в. в странах Средиземноморья развивался туризм. Были среди туристов и россияне. В 1911 г. в Тунисе побывал поэт Андрей Белый, обстоятельно описавший свою поездку. В 1914 г., в самый канун войны, в Тунис приехал талантливый молодой художник Александр Рубцов.

Лики истории

Среди наших соотечественников, оставивших свой след в культуре Туниса, выделяется фигура Александра Рубцова. Он не был эмигрантом в буквальном смысле этого слова. Уроженец Петербурга, он учился в Императорской Академии художеств и как лучший студент был послан на стажировку в средиземноморские страны. Во время своего путешествия он попал в Тунис, в 1915 году поселился и жил в этой стране до своей кончины (в 1949 г.).

На тунисской земле бывший петербуржец нашел себе то, что искал в бесчисленных странствованиях по России и странам Средиземноморья, — идеальный уголок для творчества. «Яркость солнца, — как писал художник в своем дневнике, — изысканная световая гамма, сочетающая вечную зелень с охрой пустыни и бесчисленными оттенками морской бирюзы, пленили мое воображение».

Но не только красота и богатство природы притягивали россиянина. Пристроившись где-нибудь в сахарском оазисе под сенью пальм, он рисовал окружающих людей: бедуинов, торговцев, завсегдатаев старинных мавританских кофеен. Рубцов оставил целую серию народных, как критики называли — «этнографических» портретов. Под ними художник обычно подписывался по-арабски — «Искандер Рубцоф».

Исследователь его творчества Пьер Дюма указывал на важный аспект работ Рубцова — этнографический: по его работам можно изучать быт и нравы Туниса: «Счастливый Тунис, поскольку этот человек, пришедший из далекой России, так увидел твою живопись, твои нравы, твои дома, одежду, которую ты, Тунис, хранил тысячелетия, и все это теперь отражено, нарисовано».

Фанатически привязанный своей работой, Рубцов вел жизнь полуотшельника. Местным жителям, своим тунисским соседям, он запомнился как человек с окладистой бородой, одетый в черное зимой и летом, в сандалиях на босу ногу. За это его окрестили «русским дервишем».

После кончины Рубцова осталось около 3000 картин, рисунков, натюрмортов, портретов и других работ, в том числе большое настенное панно в Торговой палате города Туниса.

В современном Тунисе его считают тунисским художником.

Александр Рубцов (1884–1949) — художник ориенталист

Карфагенское государство в период расцвета

В годы Второй мировой войны на долю Туниса выпали тяжкие испытания. В июне 1940 г. он оказался под властью правительства Виши, ориентирующегося на политику Гитлера и Муссолини. С ноября 1942 г. по май 1943 г. тунисская территория была полем ожесточенных сражений между войсками держав «оси» и высадившимся в Магрибе в ноябре армиями союзников. Военные действия сопровождались страданиями и гибелью людей, разрушением хозяйств. Однако разгром итало-германских войск и их капитуляция в мае 1943 г. привели не к освобождению страны, а, наоборот, к восстановлению колониальной зависимости. Реформирование режима началось лишь после войны.

На таком историческом фоне формировалась русская община Туниса. А теперь вернемся к главному событию.

В 1920 году десятки военных кораблей Черноморской эскадры России под напором Красной армии ушли из Севастополя в свое последнее плавание. После скитания по средиземноморским портам они были приняты в Бизерте и нашли приют в местной гавани. Всего на их борту прибыло около семи тысяч беженцев, в основном военных, и более тысячи гражданских лиц.

Последний корабль русской Черноморской эскадры покинул Севастополь 14 ноября 1920 года в 18 часов вечера. Это был дредноут «Корнилов», на борту которого находились барон Врангель и градоначальник города генерал-лейтенант Кульстрем. В 18.45 была получена радиограмма с британского военного корабля, остававшегося на рейде Севастополя, о том, что в город вошли красные.

Адмирал Кедров, командовавший Черноморским флотом, вполне ориентировался в обстановке и, понимая, что оставление Крыма неизбежно, заблаговременно подготовил эвакуацию флота вместе с морским корпусом и армейскими частями. На корабли были погружены около 150 тысяч человек; от такой массы людей корабли едва держались на плаву. Переход из Севастополя по штормовому Черному морю был тяжелым испытанием, некоторые корабли затонули. Плавучий док «Кронштадт» под командованием не искушенного в морских переходах Мордвинова, тянувший на буксире миноносец «Жаркий», столкнулся с болгарским кораблем «Борис» и сильно повредил его. Константинополь беженцев не принял, а под давлением англичан отказал в снабжении продовольствием и углем. На кораблях начались эпидемии. Англичане предложили французам, делавшим до сих пор ставку на Врангеля, заниматься русскими беженцами и флотом своими силами. Русские были пропущены в Средиземное море и направились во французскую Северную Африку, оставляя по пути остатки армии в Болгарии, Сербии и на Галиполийском полуострове. Таким образом, в тунисский порт Бизерту на 33 кораблях пришли 5200 человек, которые и образовали русскую колонию в Тунисе. По поручению французского правительства эскадру принимал маршал Петэн.

Встретили их африканский климат, чужой язык и образ жизни, настороженное отношение колониальных властей и местного общества. Так, руководитель службы безопасности в Тунисе в письме, адресованном местным властям, сообщил о своем подозрении, что «большинство прибывших из России пропитано большевизмом», и предлагал укрепить предписанную к Бизерте полицейскую службу политической безопасности.

Капризы Клио

Расположенный на самом севере африканского континента тунисский город Бизерта купается отражением своих белых домов в водах Средиземноморского залива. Рыбацкие шаланды приютились в его удобной бухте. Набережная города-порта плавно переходит в цепочку пляжей с золотистым песком и уютными отелями. Таким остается в памяти побывавшего в Бизерте этот один из древнейших городов Средиземноморья.

Он был основан финикийцами в IX веке до нашей эры, еще раньше Карфагена, под именем Гиппон. В римскую эпоху стал Диаритусом, арабы окрестили его Бензертой, при колониальном правлении Франции его назвали Бизерт.

На протяжении всей своей истории город притягивал пришельцев выгодным географическим положением в центре Средиземноморского бассейна. Попутные ветры часто заносили в Бизерту с ее удобной природной гаванью корабли мореплавателей, торговцев и завоевателей.

Карфагеняне, греки, вандалы, арабские кочевники из Аравии, испанцы, мальтийцы, турки — все побывавшие здесь так или иначе оставили след в его истории. Прибрежный город кишел людским водоворотом, в котором, как в коктейле, смешивались разные языки и расы. Постоянные контакты с внешним миром выработали у местных жителей гибкость мышления, терпимость к разным верам, культурам и обычаям.

С конца XIX века — с началом французского протектората — население Бизерты стало пополняться европейцами. Новоотстроенный порт был открыт для международной торговли. Волею судеб в октябре 1897 года первый иностранный визит в новый порт Бизерты нанес русский крейсер «Вестник».

Кто бы мог тогда предположить, что это название станет предзнаменованием для российского флота, часть которого через 23 года встанет здесь на свою последнюю якорную стоянку?

Итак, 23 декабря 1920 года первые корабли бросили якоря в водах озера Бизерта, где размещалась французская военно-морская база Сиди-Абдалла. (Находящийся поблизости город носит то же название — Бизерта.) В начале января 1921 г. сюда пришли основные силы эскадры: два броненосца, два крейсера, десять миноносцев, пять канонерок, четыре подводные лодки, тральщик, девять вспомогательных и транспортных судов. Два корабля вообще не входили в состав Черноморской эскадры: «Якут» прибыл из Владивостока, «Китобой» — с Балтики. Во время перехода эскадры из Турции в Тунис ею командовали вице-адмирал М. А. Кедров и начальник штаба контр-адмирал H.H. Машуков (они же осуществляли командование и в Тунисе, но недолго). В число руководителей входили также контр-адмиралы П. П. Остелецкий, М. А. Беренс, А. М. Клыков, капитан 2-го ранга М. В. Копьев (отряд подводных лодок), генерал-лейтенант инженер-механик флота М. П. Ермаков (отдел вспомогательных кораблей), другие высшие и старшие офицеры. Общая численность экипажей судов, членов их семей и не связанных непосредственно с флотом беженцев превышала пять тысяч человек.

Войска союзников, высадившиеся на берегу Алжира

Таким образом, в Тунис, попало примерно в три раза меньше эвакуированных и бежавших россиян, чем в Египет. Но между беглецами из Крыма (и прочих мест), оказавшимися соответственно в Египте и Тунисе, была не только численная разница. В Египет прибыла дезорганизованная масса военных чинов и гражданских лиц. В Тунис же в боевом строю пришла эскадра, насчитывавшая 30 вымпелов, т. е. значительная военная сила. И если в первом случае все эвакуированные, в том числе военные, быстро оказались на положении бесправных беженцев, а вскоре и эмигрантов-апатридов, то во втором переход к статусу эмигранта проходил постепенно и растянулся на несколько лет. Такая постепенность придавала жизни русских на тунисской земле определенную специфику.

Лики истории

Ко дню рождения русской гордости Туниса — Анастасии Ширинской — муниципалитет города Бизерты принял решение переименовать одну из площадей, на которой находится православный храм, и назвать именем Анастасии Ширинской. Это единственная площадь во всей Северной Африке, носящая имя живой русской легенды — истинного патриота, мужественной женщины, талантливого человека, хранительницы памяти о русской эскадре и ее моряках. Больше никто и никогда из наших соотечественников не удостаивался такой высокой чести.

Судьба Ширинской — это судьба первой волны русской эмиграции. Она помнит слова отца, морского офицера, командира миноносца «Жаркий»: «Мы унесли с собой русский дух. Теперь Россия — здесь».

В 1920 году, когда она оказалась в Африке — во французской колонии, — ей было 8 лет. Только на этом континенте согласились приютить остатки армии барона Врангеля — шесть тысяч человек.

Бизерское озеро — самая северная точка Африки. Тридцати трем кораблям Императорского Черноморского флота, ушедшим из Севастополя, здесь было тесно. Они стояли, плотно прижавшись бортами, и между палубами были переброшены мостики. Моряки говорили, что это военно-морская Венеция или последняя стоянка тех, кто остался верен своему императору. Каждое утро поднимался Андреевский стяг. Здесь был настоящий русский городок на воде — морской корпус для гардемаринов на крейсере «Генерал Корнилов», православная церковь и школа для девочек на «Георгии Победоносце», ремонтные мастерские на «Кронштадте». Моряки готовили корабли к дальнему плаванию — обратно в Россию. На сушу выходить было запрещено — французы обнесли корабли желтыми буйками и поставили карантин. Так продолжалось четыре года.

В 1924 году Франция признала молодую Советскую республику. Начался торг — Москва требовала вернуть корабли Черноморской эскадры. Париж хотел оплаты царских займов и проживания моряков в Тунисе. Договориться не удалось.

Корабли пошли под нож. Настал, пожалуй, самый трагический момент в жизни российских моряков. 29 октября 1924 года раздалась последняя команда: «Флаг и гюйс спустить». Тихо опускались флаги с изображением креста Святого Андрея Первозванного, символ флота, символ былой, почти 250-летней славы и величия России…

Русским было предложено принять французское гражданство, но не все этим воспользовались. Отец Анастасии Александр Манштейн заявил, что присягал России и навсегда останется русскоподданным. Тем самым он лишил себя возможности официальной работы. Началась горькая эмигрантская жизнь…

Блестящие флотские офицеры строили дороги в пустыне, а их жены пошли работать в богатые местные семьи. Кто гувернанткой, а кто и прачкой. «Мама говорила мне, — вспоминает Анастасия Александровна, — что ей не стыдно мыть чужую посуду, чтобы заработать деньги для своих детей. Стыдно их плохо мыть».

Тоска по Родине, африканский климат и невыносимые условия существования делали свое дело. Русский угол на европейском кладбище все расширялся. Многие уехали в Европу и Америку в поисках лучшей доли и стали гражданами других стран.

Но Ширинская изо всех сил стремилась сохранить память о русской эскадре и ее моряках. На свои скромные средства и средства немногих русских тунисцев она ухаживала за могилами, ремонтировала церковь. Но время неумолимо разрушало кладбище, ветшал храм.

И только в 90-е годы в Бизерте начали происходить изменения. Патриах Алексей II направил сюда православного священника, а на старом кладбище установили памятник морякам российской эскадры. И среди африканских пальм вновь прогремел любимый марш моряков «Прощание славянки».

Первая книга Анастасии Ширинской с помощью мэра Парижа и российских дипломатов была вручена президенту Владимиру Путину. Через некоторое время почтальон принес бандероль из Москвы. На полученной в ней книге было написано: «Анастасии Александровне Манштейн-Ширинской. В благодарность и на добрую память. Владимир Путин».

Анастасия Александровна, всей душой любя Тунис, так и прожила в течение 70 лет с Нансеновским паспортом (паспорт беженки, выдаваемый в 20-х годах), не имея права покидать пределы Туниса без специального разрешения. И только в 1999 году, когда это стало возможным, она снова получила гражданство России и, приехав на Родину, навестила свое бывшее родовое имение на Дону.

«Я ждала русского гражданства, — говорит Анастасия Александровна. — Советское не хотела. Потом ждала, когда паспорт будет с двуглавым орлом, — посольство предлагало с гербом Интернационала, я дождалась с орлом. Такая я, упрямая старуха».

Она самая известная учительница математики в Тунисе. Ее так и называют — мадам учительница. Бывшие ученики, приходившие к ней домой за частными уроками, стали большими людьми. Сплошные министры, олигархи и мэр Парижа — Бертрано Делано.

«Вообще-то я мечтала писать детские сказки, — призналась Анастасия Александровна. — Но должна была вдалбливать алгебру в головы школяров, чтобы заработать на хлеб». Вместе с мужем (Сервер Ширинский — прямой потомок старинного татарского рода) она воспитала троих детей. В Тунисе с матерью остался только сын Сергей — ему уже далеко за 60. Дочери Татьяна и Тамара давно во Франции. Мать настояла, чтобы они уехали и стали физиками. «Только точные науки могут спасти от нищеты», — убеждена Анастасия Александровна.

Зато два ее внука, Жорж и Стефан, настоящие французы. Они совсем не говорят по-русски, но все равно обожают русскую бабушку. Степа — архитектор, живет в Ницце. Жорж работал у голливудского режиссера Спилберга, а сейчас рисует мультфильмы у Диснея.

У Анастасии Александровны прекрасный русский язык, великолепные знания русской культуры и истории. В ее доме простая, но очень русская атмосфера. Мебель, иконы, книги — все русские. Тунис начинается за окном. «Приходит момент, — говорит Анастасия Александровна, — когда ты понимаешь, что должна сделать свидетельство о том, что видела и знаешь… Это, наверное, называется чувством долга?.. Я вот написала книгу — «Бизерта. Последняя стоянка». Это семейная хроника, хроника послереволюционной России. А главное — рассказ о трагической судьбе русского флота, который нашел причал у берегов Туниса, и судьба тех людей, которые пытались его спасти».

В 2005 году за воспоминания, вышедшие в серии «Редкая книга», Анастасии Александровне была вручена специальная награда Всероссийской литературной премии «Александр Невский», которая называется «За труды и Отечество». Именно этот девиз был выгравирован на ордене Святого Александра Невского, учрежденном Петром I. Тунисские кинематографисты в 90-х годах сняли документальный фильм «Анастасия из Бизерты», посвященный Ширинской. За вклад в развитие культуры Туниса она, истинно русская женщина, была удостоена тунисского государственного ордена «Командора культуры». В 2004 году из Московской патриархии пришла награда: за большую деятельность по сбережению русских морских традиций, за заботу о храмах и могилах русских моряков и беженцев в Тунисе Анастасии Александровне Ширинской был вручен патриарший орден «Святой равноапостольной княгини Ольги», которая сеяла на Руси семена веры православной.

И вот новая награда… Площадь в Бизерте, где стоит храм Александра Невского, который строили бывшие черноморцы в середине прошлого века в память о своей погибшей эскадре, названа в ее честь.

Численность русской колонии постоянно колебалась: увеличивалась, когда часть экипажей списывалась на берег, уменьшалась, когда многие в расчете на лучшую долю уезжали во Францию, Югославию, Чехословакию. Но и оставшиеся не считали Тунис постоянным пристанищем. Многие надеялись на скорое падение власти большевиков и возвращение к родным очагам. Короче говоря, текучесть диаспоры, постоянные миграции были в межвоенный период едва ли не самой характерной чертой эмигрантского существования. Если часть моряков и гражданских беженцев перебралась в Европу, то другие предпочитали соседние страны Магриба. Причем в обоих случаях не всегда по собственной инициативе. Квалифицированные специалисты были нужны и в метрополии, и в Алжире, и в Марокко. А таких людей среди морских офицеров всегда хватало. Вот и заманивали россиян французские вербовщики — и государственные чиновники, и доверенные лица частных фирм. Кого во Францию (временами, конечно), кого в иные места французской колониальной империи. Если говорить о русских общинах Марокко и Алжира, то картина здесь предельно ясна: обе неизменно прирастали за счет русской колонии Туниса.

Между тем корабли эскадры по-прежнему стояли на якоре на внутреннем рейде Бизерты. Сменялась ее командная верхушка, новым командующим стал контр-адмирал М. А. Беренс, начальником штаба — контр-адмирал А. И. Тихменев. Быстро прошла эйфория торжественной встречи, потекли однообразные будни. И вскоре начались разного рода неприятности.

Провиантом прибывших русских снабжали со складов французской армии. Некая часть снабжения осуществлялась стараниями американского и французского Красного Креста. Со временем количество французских пайков и их размеры начали сокращаться, а ассортимент — ухудшаться. Сокращение ударило по личному составу эскадры. Его тоже пришлось уменьшать: к январю 1922 г. — до 1500, а к лету того же года — до 500–550 человек. Это означало перевод на берег многих моряков и ухудшение снабжения офицерских семей.

Командование Русской эскадрой

Списание на берег влекло за собой нехватку жилья. Проблема эта вскоре проявилась со всей остротой. Тогда в плавучее общежитие быстро переоборудовали бывший броненосец «Георгий Победоносец», где поселили семейных моряков. Как вспоминают участники событий, флотские острословы тут же окрестили броненосец «бабаносцем». Остальных разместили в лагерях, оборудованных под Бизертой и с самого начала предназначенных для гражданских беженцев. Со временем русские землячества возникли в разных местах — в самой столице протектората, г. Тунисе, в Сусе, Сфаксе, Гафсе, на рудниках, в сельских районах и даже в далеких южных оазисах на границе с Сахарой. В Тунисе на каждой улице можно было услышать русскую речь.

О жизни и быте обитателей лагерей сохранились яркие свидетельства. Возьмем наиболее известный из лагерей — Сфаят, в котором поначалу размещались семьи многих преподавателей и офицеров-воспитателей Морского корпуса (сам корпус располагался в одном километре от лагеря). В Сфаяте были возведены деревянные бараки под черепичными крышами. Семейным выделялись отдельные комнаты. Одинокие жили в помещениях казарменного типа, где каждая койка отделялась от другой занавесями из одеял. Женщины не только шили обмундирование для гардемаринов и кадетов, но и ради заработка выполняли заказы французских интендантов. Мужчины в свободное от службы время тачали сапоги. Для дополнения продовольственных ресурсов Морского корпуса было создано подсобное хозяйство; в нем разводили птицу, свиней, коз, кроликов. В лагере имелась своя столовая, больница на 40 коек, гостиница, скорее ночлежка, богадельня и нечто вроде приюта для временных безработных. Позже были созданы мастерские — пошивочная, плотницкая, кустарных художественных изделий, а также мыловарня и прачечная. Располагал лагерь и собственным магазином, торговавшим всем понемногу. Со временем в Сфаяте была открыта библиотека с книгами, журналами, газетами преимущественно на русском языке.

Остававшиеся на кораблях моряки продолжали нести свою, теперь вдвойне нелегкую, службу. Надо было содержать в порядке вооружение, механизмы, машины; зачастую это приходилось делать офицерам, ибо моряков не хватало. Надлежало проводить учения по боевой подготовке, осуществлять текущий и с помощью французов, доковый ремонт. Многое зависело от организации досуга моряков. В новых, непривычных условиях, вдали от родных мест проще простого было опуститься, спиться от тоски. Вот почему всячески поощрялись различного рода кружки, занятия спортом, чтение.

Для молодых офицеров командование организовало учебу. Функционировали артиллерийский класс, класс судовождения, подводного плавания. Особое внимание уделялось Морскому корпусу, в полном составе эвакуированному из Севастополя. Новый директор корпуса вице-адмирал А. М. Герасимов (он сменил на этом посту вице-адмирала С. Н. Ворожейкина) добился от властей выделения учебных помещений на берегу, в бывших казармах форта Джебель-Кебир (по-арабски — «Большая гора»; иногда его называют кратко — Эль-Кебир). В 1921–1922 гг. в корпусе обучались 235 гардемаринов и 110 кадетов. В штат преподавателей и офицеров-воспитателей входили 60 человек; обслуживающий персонал насчитывал 40 человек. С января 1921 г. по май 1925 г. корпус осуществил пять выпусков морских офицеров. Почти лишенный средств и учебных пособий, корпус, по мнению первоисследователей проблемы, сохранял в юношах веру, дисциплину и чувство долга.

Параллельно с сокращением личного состава эскадры упразднялись роты гардемаринов, заканчивавших курс обучения. К маю 1925 г. таких рот в Джебель-Кебире вообще не осталось. Большинство бывших гардемаринов уехало в Европу — во Францию, в Бельгию, Чехословакию. Некоторые из них были приняты на службу в ВМС Франции, а также Югославии. Повезло и тем, кому предоставили возможность продолжать учебу как стипендиатам. Так, 26 гардемаринов выпуска 1922 г. были приняты на математический факультет Сорбонны (Париж).

Тем временем отношение французских властей к эскадре, ее экипажам и командирам ухудшалось. Не довольствуясь сокращением личного состава и упразднением гардемаринских рот, они взялись и за корабли. Прежде всего, полностью изъяли боекомплект к различным видам корабельного вооружения. Впрочем, не без основания. По сведениям врангелевской контрразведки, среди матросов сильны были проболыпевистские настроения. Замечены они были еще до эвакуации из Крыма, и именно тогда командование в срочном порядке стало разбавлять кадровые судовые команды солдатами и офицерами, более надежными с точки зрения верности белой идее, но абсолютными профанами в морском деле. Были среди них и казаки, и юнкера, и гимназисты. Сам генерал Врангель не строил на этот счет никаких иллюзий.

В сентябре 1920 г. ему был совершенно ясен, по его собственным словам, «сборный, случайный, неподготовленный состав команд». Падение уровня морского профессионализма привело, в сочетании со штормовой обстановкой, к ряду серьезных аварий во время перехода эскадры через Средиземное море. Все это отнюдь не было секретом для французских спецслужб. Вот почему русским адмиралам трудно было спорить с командованием военно-морской базы Бизерты. А оно настойчиво требовало разоружения кораблей и списания экипажей (не только из соображений экономии флотских пайков) на берег.

Начали французы с малых кораблей. Чтобы восполнить недавние потери французского флота в мировой войне, отобрали транспорт-мастерскую «Кронштадт», ледокол «Илья Муромец», танкер «Баку», спасательное судно «Черномор». В порядке погашения царских долгов передали частным судовладельцам четыре канонерки, два транспорта, тральщик, буксир, посыльное судно.

Пока тогдашние хозяева Туниса не трогали боевых кораблей. Как вскоре выяснилось, их ждала иная судьба. Напомним, что 28 октября 1924 г. Франция признала СССР и установила с ним дипломатические отношения. Одним из пунктов на франко-советских переговорах о признании был вопрос о русской эскадре в Бизерте. Париж согласился передать эскадру Москве. И уже на следующий день после признания СССР правительством Эррио на всех судах эскадры Андреевский флаг был спущен. А 30 октября военно-морской префект Бизерты адмирал Эксельманс объявил о том, что французские власти протектората прекращают всякую поддержку эскадры. Одновременно в знак протеста против такого решения своего правительства он подал в отставку. Один эмигрантский автор горько прокомментировал незаурядный поступок французского военачальника: «…Нашелся лишь один адмирал, который посмел пойти на резкий протест, и адмирал этот, к нашему стыду, был французской службы, с которой он ушел». Французские власти нервничали. Они опасались реакции моряков, возмущенных резким поворотом Парижа в сторону Кремля. Нельзя было исключить актов саботажа: иные отчаянные матросские головы могли причинить судам ущерб, заминировать их, а то и открыть кингстоны и затопить. Но командующий эскадрой Беренс заверил французов, что ничего подобного не случится. Его поручительство было передано прибывшей в конце декабря 1924 г. советской технической комиссии во главе с известным кораблестроителем академиком А. Н. Крыловым.

После тщательного осмотра эскадры комиссия составила список судов, которые должны были быть переданы СССР. В него вошли броненосец «Генерал Алексеев», шесть миноносцев, четыре подводные лодки. Поскольку не все корабли были в технически удовлетворительном состоянии, комиссия потребовала произвести необходимые ремонтные работы. Франция эти требования отклонила. Тогда свои услуги предложила Италия.

Однако Москва так и не дождалась передачи обещанных кораблей. В Западной Европе поднялась волна протестов против выполнения франко-советской договоренности по части передачи эскадры. Большинство государств опасалось, что это приведет к чрезмерной активизации советской внешней политики. Особенно были встревожены правительства причерноморских и прибалтийских стран. С ними соглашалась и Англия. Только Швеция и Италия занимали нейтральную позицию. Острая дискуссия развернулась в Лиге Наций. Да и в самой Франции, прежде всего в сенате и колониальных кругах, громко заговорили о советской угрозе французским заморским владениям и морским коммуникациям. От имени российской эмиграции с резким протестом выступил П. Н. Врангель.

Враждебная Советам кампания сделала свое дело. Франция уклонилась от выполнения соглашения по флоту. Корабли эскадры остались в Бизерте, но их судьба была незавидной. Лишенные необходимого повседневного ухода и с годами капитального ремонта, суда, несмотря на попытки консервации механизмов, ветшали, утрачивали мореходные и боевые качества. Одни из них французы успели продать тем или иным странам. Другие были обречены на демонтаж, продажу на металлолом. В обоих случаях экипажи снимали корабельные орудия, отсоединяли замки к ним, а затем сбрасывали те и другие в море.

Последним подвергся разборке броненосец «Генерал Алексеев». Незавидной была и судьба экипажей. Часть моряков покинула Бизерту, перебралась в Европу и на другие континенты. Другая осела в Тунисе на временное или постоянное жительство.

Говоря о русской колонии в Тунисе, историки, и особенно публицисты, обычно делают основной упор на трагедии эскадры. Более того, зачастую вообще ограничиваются военно-морским аспектом темы. Это не совсем справедливо. При таком подходе на первый план невольно выходят корабли, а люди, экипажи явно обделяются вниманием. Не будем забывать и о другом: помимо моряков в Тунис попали тысячи россиян, прибывших на кораблях в качестве пассажиров. Долгие годы и даже десятилетия многие из них жили и трудились в этой стране.

Итак, что же происходило с местными русскими — и бывшими морскими чинами, и прочими — после спуска с флагштоков Андреевского флага? В беженских лагерях страны, а именно туда пришло в конце 1924-го — начале 1925 г. значительное флотское пополнение, было немало высокообразованных людей, специалистов широкого профиля, с хорошим знанием иностранных языков. Морские офицеры всегда входили вместе с верхушкой гвардейских кавалерийских полков в элиту русской императорской армии. Да и рядовой, и унтер-офицерский состав экипажей набирался обычно из горожан, в первую очередь из квалифицированных рабочих. Стало быть, моряки, решившие осесть в Тунисе, могли в принципе рассчитывать на получение работы. И они ее находили, правда, чаще не такую, которая отвечала бы их квалификации, поскольку они не являлись гражданами Франции.

Одним из условий постоянной работы была натурализация (отказ от российского гражданства и приобретение французского). Власти протектората даже поощряли в 20–30-е годы натурализацию европейцев, в том числе русских. Расчет был прост: они были заинтересованы в том, чтобы французская община, пополнявшаяся за счет натурализовавшихся, численно превышала бы итальянскую. Дело в том, что с приходом в начале 20-х годов к власти в Италии Муссолини итальянские притязания на Тунис, восходящие к последней четверти XIX в., получили новый импульс. А для проведения в жизнь своих экспансионистских замыслов в отношении Туниса Рим очень рассчитывал на местную итальянскую общину.

Со временем состав беженских лагерей менялся и сокращался; в основном в них оставались женщины и дети, инвалиды и больные. Работоспособные мужчины отправлялись на заработки. Найдя работу, они выписывали к себе родственников. Заключались браки, молодые семьи стремились создать очаг за пределами лагерей. Иные юноши и девушки отваживались на рискованные шаги: уезжали на учебу или просто в расчете на удачу в Европу, благо она была рядом.

И в Тунисе нашим соотечественникам приходилось в поисках постоянного рабочего места забывать о самолюбии. Доставалось всем — дворянам, интеллигентам, простолюдинам. Просто первым было труднее переносить оскорбительные для самолюбия испытания. О прежних престижных профессиях и способах заработка приходилось забывать и привыкать к новым. Юристы и филологи вынуждены были становиться сапожниками или поварами. Появилась тунисская разновидность египетских «сигаретчиков» — «бисквитчики». Так называли здесь уличных торговцев. При этом считалось, что этим людям еще повезло. А неудачниками были, по мнению земляков, те, которые работали грузчиками, шахтерами, сельскохозяйственными рабочими на виноградниках, апельсиновых и оливковых плантациях и фермах европейских колонистов, трудились землекопами на прокладке подземных магистралей или тянули телеграфные линии через сахарские пески. Еще один немаловажный момент.

Соглашаясь на любые условия труда, русские невольно становились конкурентами местных тружеников (арабов и берберов, итальянцев) и тем самым вызывали к себе неприязненное, если не враждебное, отношение. Борьба за рабочие места, даже между мелкими торговцами, приобретала жесткий характер.

На первых порах все же можно было найти занятия, приносившие хоть какой-то доход. Со временем, однако, делать это становилось все труднее. В особенно тяжелом положении оказались высшие и старшие командиры бывшей эскадры. Люди преклонного возраста, не имевшие гражданских специальностей, не обладавшие крепким здоровьем а главное — тяжелее других переживавшие крах идеалов, служению которым была отдана еще со времен Порт-Артура и Цусимы вся жизнь, с большим трудом адаптировались к новой реальности. Надежды на то, что французские власти как-то позаботятся о них, не оправдались. Вице-адмирал Ворожейкин начал с разведения кроликов и коз, продажи молока, одно время был даже кладбищенским рабочим, а в конце концов получил место бухгалтера в одном из учреждений общественных работ. Контр-адмирал Беренс шил и продавал женские сумочки, работал в типографии. Генерал-майор Завалишин трудился сторожем во французском лицее. Командир миноносца «Жаркий» A.C. Манштейн делал домашнюю мебель, мастерил на продажу байдарки, а его жена трудилась горничной.

Не могли найти достойного применения своим знаниям и многие гражданские беженцы. В силу объективных причин в Тунисе спрос на специалистов был вообще ограничен. Далее, большинство россиян не желало, как и в Египте или Марокко, расставаться с российским гражданством. Получить же должности в структурах протектората можно было лишь при условии все той же натурализации. И опять же они вынуждены были возвращаться к такому своеобразному работодателю, как Иностранный легион.

На тунисской земле через вербовочные пункты легиона прошло немало бывших пассажиров русских кораблей, прибывших сюда из крымских портов. В их числе были кубанские и донские казаки, бывшие студенты, чиновники. Для всех тех, кто не нашел работы, но мог носить оружие, оставался еще легион или другие части колониальных войск, например Французская африканская армия (ФАА). По некоторым оценкам, в Тунисе в легионе, а также в ФАА служили сотни русских. В составе легиона впервые сформировался кавалерийский полк, в котором только командир и его заместители являлись французами, а остальные бойцы — рядовые, сержанты, офицеры — все были казаками. Полк дислоцировался в районе г. Сус; его подразделения также охраняли конными разъездами границу протектората с итальянской колонией Ливией. Служба в легионе не могла, конечно, вызывать симпатий у коренного населения Туниса к тем русским, которые, как и легионеры иных национальностей, участвовали в карательных операциях. В тех самых, о которых Николай Туроверов, бывший донской подъесаул, а затем и известный поэт и легионер, скажет:

Нам все равно, в какой стране

Сметать народное восстанье,

И нет в других, как и во мне,

Ни жалости, ни состраданья!

Как и в других африканских странах, беженцы пытались как-то сплотиться, создать собственные организации — залог выживания. Организации и объединения носили исключительно общественный и благотворительный характер. Правовой режим протектората не разрешал иностранцам основывать общества политической направленности. Впрочем, членам таких обществ не возбранялось публично выражать свои взгляды и мнения о положении в России и мире.

Еще на эскадре был создан Комитет защиты интересов беженцев в Северной Африке. Затем уже на берегу возникли объединения офицеров полков бывшей Добровольческой армии — алексеевцев, корниловцев, дроздовцев, марковцев. Затем организовалось Общество гардемаринов — выпускников Морского корпуса. Формировались, как водится, филиалы (отделы) ветеранских объединений, центры которых находились в Европе. Например, Союза русских комбатантов (ветеранов войны), его главой был вице-адмирал Ворожейкин, Общества русских офицеров (руководитель тунисского отдела — подпоручик Б. Шкунов).

Со временем в стране сформировалась общая организация военных — Союз русских офицеров, которую возглавил капитан 1-го ранга Лебедев. При нем был учрежден суд чести (председатель — генерал-майор В. М. Власов). Группировались и невоенные элементы эмигрантского сообщества. Так, возникло Русское собрание. Просуществовало оно недолго; здание, где размещалось собрание, уже в конце 1922 г. занял Студенческий союз.

В Тунисе, по сообщениям эмигрантских изданий, находилось до 600 бывших студентов. Правда, сюда по инерции зачисляли и студентов, служивших в Иностранном легионе. Формально же вступать в любые общественные и тем более политические организации легионер никак не мог: он подписывал на этот счет строжайшее обязательство. Союз установил связи со студенческими эмигрантскими центрами в Париже и Праге, примкнул к международной студенческой организации. В его руководство входили П. Т. Проценко (председатель), П. Г. Орсич, Г. В. Батурин и В. П. Сахаров. Бывший председатель Я. С. Ященков представлял союз в Париже. Таким образом, если исключить заочное членство легионеров (300–400 человек), то кажется, что в Студенческом союзе в Тунисе насчитывалось немногим более 200 человек.

Руководство эмиграции в странах Европы было обеспокоено судьбой студентов, попавших на африканский континент. В студенческой молодежи они усматривали будущее России. Отсюда стремление облегчить участь многих, а в перспективе добиться получения стипендий для продолжения образования во Франции, в Югославии, Чехословакии, Болгарии. В эмигрантских центрах рассчитывали при этом на субсидии не только отдельных правительств, но и Лиги Наций. Не пренебрегали и поддержкой международной студенческой общественности.

Известно, например, что практическими аспектами помощи русским студентам, находившимся в Африке, занимался Международный студенческий съезд, собравшийся в 1922 г. в Лейпциге. Серьезные усилия предпринимались для вызволения студентов из Иностранного легиона. Делать это было не так-то просто: студенты-легионеры служили как добровольные контрактники, и французский закон был отнюдь не на их стороне. К большому удовлетворению русской колонии в Тунисе, удалось уберечь от вступления в легион большинство гардемаринов, закончивших Морской корпус в Бизерте. Почти весь выпуск 1922 г., более 80 человек, отправили в Чехословакию, где выпускники смогли продолжить учебу.

Нельзя не упомянуть эмигрантские издания, выходившие на тунисской земле. Ориентированы они были в основном на молодого читателя. Под руководством капитана 2-го ранга H.A. Монастырева, командира подводной лодки «Утка», в Бизерте с 1921 г. выходил первый журнал русского морского зарубежья — «Морской сборник».

За пять лет вышло три десятка номеров. Сюда надо добавить еще четыре выпуска «Журнала Кружка Морского училища», издававшегося молодыми энтузиастами из числа военных моряков. В первые годы изгнания в стране пользовались популярностью и «гражданские» журналы общественного и литературно-художественного профиля. К ним относились «Студенческий листок» (издание Центрального бюро по объединению студенческих организаций в Северной Африке), «Скорпион» (юмористический, редактор — капитан Игнатьев, «Черная лилия» и «Жили-были» (редактор — А. Воеводин). Журналы издавались в трудных условиях; редакции испытывали постоянную нехватку денег, бумаги, множительной техники (шапирографы и гектографы).

И все же Монастыреву и его помощникам удалось развернуть небольшую типографию. В журналах начинали свою литературную жизнь молодые писатели и поэты; некоторые из них впоследствии снискали известность далеко за пределами Туниса.

Ветеранские, студенческие объединения, редакции журналов служили важными очагами общественной жизни.

Однако главным средоточием оставались православные приходы. Они создавались всюду, где существовали русские землячества. Самыми крупными являлись приходы в городах Бизерта и Тунис. Первый приход в столице организовал еще в конце 1920 г. протоиерей Константин (Михайловский), успевший завоевать симпатии не только соотечественников, но и местных арабов и греков. Начинал он с проповедей в греческом православном храме. Первый собственно русский православный храм был основан в начале 1921 г. в одном из помещений форта Джебель-Кебир. Иконостас перенесли с крейсера «Генерал Корнилов», а всю церковную утварь изготовили умельцы из прихожан. Церковными колоколами служили снарядные гильзы и судовые колокола. Нашлись и собственные иконописцы: «свою» икону выполнили в древнерусском стиле. О строительстве постоянного храма в первые годы еще не думали, ибо все зависело от дальнейшей судьбы эскадры. Пока же многое оставалось слишком зыбким и неопределенным.

Православная паства гордилась своими духовными наставниками. Наибольшую известность получил протоиерей Георгий (Спасский). Отец Георгий родился в 1877 г. Окончил Московскую духовную академию, был законоучителем в Вильне, настоятелем собора в Севастополе, главным священником Черноморского флота; с ним и ушел сначала в Константинополь, а затем в Бизерту. Его отличали высокая образованность и ораторский талант. С прихожанами он общался во время постоянных перемещений по Тунису — с корабля на корабль, из лагеря в лагерь, пешком со странническим посохом в руках. Впоследствии о. Георгий описал в эпистолярной форме свои странствия; его письма были опубликованы в 1938 г., через четыре года после его кончины.

Его преемником и новым пастырем русской общины в Тунисе стал отец Константин. Последнему принадлежала главная заслуга в возведении постоянных православных храмов в городах Бизерта и Тунис. Это был высокообразованный, преданный своему делу и интересам верующих священнослужитель. Именно он стал одним из инициаторов строительства храма — памятника кораблям Русской эскадры. Храм-памятник, построенный на пожертвования, открылся в Бизерте в 1937 г. Ему присвоили имя св. Александра Невского. Его настоятелем был и оставался до своей смерти в 1942 г. о. Константин. Храм является действующим по сей день.

Храм производит сильное впечатление. Его фрески, иконы, украшения выполнены руками прихожан. Часть фресок написал игумен Пантелеймон (Рогов). Иконы иконостаса и фигуры двух евангелистов в верхней части свода были выписаны художником Г. Чапегой. На одной из стен храма помещена мемориальная доска с названиями кораблей, пришедших в Бизерту в конце 1920-го — начале 1921 г.

В 1953 году во время французского протектората русская православная община получила от французских властей право на строительство в городе Тунисе другого храма — Воскресения Христова — и дарственную на земельный участок. Строительство храма завершилось в 1956 году.

Те русские, кто оставался в Тунисе, трудились, как говорили они сами, не за страх, а за совесть. И их труд, каким бы он ни был, даже самый простой и малозаметный, служил вкладом в развитие страны, в наращивание ее культурного потенциала. Отмечались и крупные достижения, достойные внимания и через много десятилетий после описываемых событий.

Один из примеров таких достижений — научная работа и практическая деятельность биолога, хирурга и терапевта А. Т. Васильева. Он открыл новые методы борьбы с чумой в условиях тропиков и субтропиков (помимо Туниса врач работал в Ливии и Сенегале). Благодаря применению его методов борьбы с чумой болезни пошли в Тунисе на убыль. Еще одно имя, которым гордится отечественная наука, — профессор В. К. Агафонов, один из авторитетнейших почвоведов своего времени. В Северной Африке он проработал не один год. Изучал местные почвы, составлял почвенные карты (в том числе Тунисе), которыми пользуются в странах Магриба до сих пор. Десятки лет трудились в Тунисе онколог и хирург А. Н. Поздняков, инженер А. В. Иванов и землемер B.C. Махров (бывший полковник Генерального штаба).

Лики истории

Наталья Маркова-Лагодовская, русская художница, которая была замужем за русским архитектором, жила в Тунисе. Ее картина экспонировалась на выставке «Антология тунисской живописи» и вошла в одноименный сборник. Она была частым гостем у Рубцова. По ее словам, когда он заболел туберкулезом, то лежал в военном госпитале на жесткой железной кровати в очень маленькой комнате и говорил только по-русски. Тогда мсье Фише, художник и президент тунисского Салона, позвонил ей и сказал: «Наташа, Александр в госпитале, но он говорит только по-русски, никто его не понимает». Наталья Маркова пришла к нему и была с ним до последнего момента.

Гениальный музыкант А. Горчаков уехал вместе с остатками армии Врангеля из Крыма. Благодаря помощи своей матери, которая происходила из Бессарабии, и небольшому денежному довольствию, которое было определено для русских студентов в Тунисе, Горчаков сумел уехать в Европу, остановился в Марселе, где он занимался охраной кораблей. Затем он скопил денег и, став своеобразным Растиньяком, снова уехал в Париж. Там он встретил Прокофьева. Надо сказать, что великий русский композитор Сергей Сергеевич Прокофьев с 1923 по 1932 год жил во Франции. В течение десяти лет они работали вместе, играли, выступали в крупнейших концертных залах Европы, но, когда Прокофьев возвратился в Москву в 1932 году, Горчаков вернулся в Тунис. Как и Рубцов, он во время войны прятался от немецких оккупантов и являлся воспитателем в семье бея. В тот период дворец бея был единственным местом, в котором немцы не проводили обысков. Интересно, что Горчаков, как и Рубцов, старался игнорировать русскую колонию, и его ученики вспоминают его своеобразным аскетом в белой блузе, в круглых очках в металлической оправе. Это был удивительный человек: его энциклопедические знания, не конформистские, очень своеобразные, привлекали к нему людей. Он жил в старом дворце вплоть до 1980-х годов.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.