Глава 6 ЖЕСТКИЕ ДЕЙСТВИЯ ГЕНЕРАЛА МУРАВЬЕВА

Глава 6

ЖЕСТКИЕ ДЕЙСТВИЯ ГЕНЕРАЛА МУРАВЬЕВА

Муравьев, как только появился в Вильно, сразу понял, что и здесь, как в Петербурге, ничего хорошего для него нет, все шесть губерний охвачены пламенем восстания, правительственной власти нигде нет, войска лишь в городах, а леса и села в руках мятежников, русских людей почти не было, все гражданские должности заняты поляками. Вскоре Муравьев понял, что поляки не скрывают своих чувств, ненависти и презрения к русской власти, над Назимовым просто издевались, не выполняя его указаний. Беспрепятственно действовали вожди революционеров, вооружали, собирали подати на мятеж, и все это открыто, гласно для всего польского населения, лишь правительственные чиновники, преимущественно из поляков, с гордостью наблюдали за действиями мятежников. Попутно Муравьев побывал в Динабурге, поговорил с генералом Длотовским, дал ему указание навести порядок в городе и окрестностях, никаких уступок полякам, возомнившим, что они могут диктовать свою волю и требовать присоединения к независимой Польше всех Западных губерний России.

14 мая Муравьев с гражданскими и военными чиновниками, вместе с ним приехавшими из России, был приглашен на обед, который Назимов дал в честь приезда будущих правителей. Муравьев пытался кое-что узнать у Назимова о секретах возникновения восстания, но оказалось, что Назимов ничего об этом не знал, он назвал своего племянника Мясоедова и одного известного в виленских кругах еврея, подрядчика Алпатова, вот, дескать, они знают все секреты и тайны. Ничего больше от Назимова Муравьев не добился. Но вскоре, через два дня, Назимов с семьей отбыл в Петербург, где и получил от императора награды за безупречную службу.

В Николаевском соборе Муравьев впервые увидел убитого гвардейского солдата и его товарищей, ждавших священника для панихиды. Грустное начало всей его деятельности…

Военные встретили Муравьева с радостью, гражданские чиновники, преимущественно поляки, с недовольством, особенно католические священники, предводители дворянства, местное общество, евреи не открывали своих чувств, хотя Муравьев хорошо знал, что евреи играли в мятеже двусмысленную роль и выказывали будто бы радость, но Муравьев знал, что эта радость притворная, из тайных источников он знал, что они везде тайно помогали мятежу, а уж про деньги и говорить нечего, щедро отпускали на мятеж.

О первых встречах Муравьев подробно рассказал в своих «Записках»:

«Римско-католическое духовенство было принято мною в особой зале, и на лицах, и из разговоров их, в особенности же епископа Красинского, заметна была полная уверенность, что я не успею подавить мятеж. Я всем представлявшимся высказал предназначенную себе систему действий, т. е. строгое и справедливое преследование мятежа и крамолы, невзирая ни на какие лица, и потому выражал надежду найти в них самых усердных помощников, причем советовал тем, которые не разделяют этих убеждений, оставить службу; ибо в противном случае я сам немедленно их от оной уволю и предам законной ответственности. Все они более молчали, вероятно желая убедиться на опыте в твердости моих намерений и не буду ли я вынужден уступить и подчиниться другой системе.

Епископ Красинский так был убежден в неисполнимости моих предположений, что он мне с улыбкою отвечал:

– Какой здесь мятеж? Здесь просто погоня за несколькими несчастными повстанцами; за ними гоняется войско в лесах, как за зайцами.

Еще замечательней был разговор жандармского окружного генерала Гильдебрандта, который во всеуслашание обвинял генерала Длотовского в потачке старообрядцев, уничтоживших шайку графа Платора. Он старался доказать в присутствии поляков, всех чиновников и римско-католического духовенства, что там мятежа не было, а что это чистый грабеж и разбой старообрядцев и вообще русских мужиков.

Я заставил его молчать и, когда все уже разошлись, высказал генералу Гильдебрандту, что я подобных ему лиц, во вверенном мне крае, оставлять не могу, что жандармерия должна мне помогать, а не противодействовать и, еще менее, ободрять поляков и обвинять русских за то, что они исполняли обязанности верноподданных; что за сим я с ним служить не буду и прошу отправиться в Петербург к шефу жандармов, которому напишу о нем для доклада Государю, с просьбою о замене его другим. Гильдебрандт был удивлен моей решительностью, ибо он привык по своему произволу распоряжать действиями главного местного начальства. Через неделю Гильдебрандта уже не было в Вильне, и Долгоруков, хотя с видимым неудовольствием, вынужден был его уволить от занимаемой должности».

В первые недели своего пребывания в Вильне Муравьев напрямую использовал гвардейцев 2-й гвардейской дивизии, которые с полуслова поняли жесткую позицию руководителя края и нигде не упускали возможности достойным образом ответить полякам, продолжавшим хамски грубить, выражая свою ненависть против русских.

Муравьев составил инструкцию правил для управления на местах, подробно изложил обязанности военных и гражданских начальников. Разделил весь край на участки, все уезды также были разделены на соответствующие участки, повсюду были военные отделы, которые по цепочке все подчинялись главному лицу. Инструкция так и называлась – Инструкция военного полицейского управления; в ней Муравьев изложил свою систему, которую излагал и императору, и всем министрам, с которыми успел встретиться. Инструкцию разослал во все участки 24 мая 1863 года, и она, по словам Муравьева, послужила краеугольным камнем всех дальнейших распоряжений по укрощению мятежа и устройству края.

В Вильне не было даже полиции, полицмейстер каждый день докладывал Муравьеву, что еще сорок – пятьдесят человек горожан ушли в бандитские шайки. Так что Муравьеву пришлось налаживать и полицейское дело. Повсюду продолжалась агитация в пользу Польского мятежа. Муравьев арестовал самых ожесточенных ораторов, двух ксендзов судили и расстреляли как самых главных деятелей мятежа. В городе почувствовали страх, некоторые бежали из города, епископ Красинский поддерживал якобы нейтралитет, но Муравьеву стало известны его тайные мысли и замыслы, и он выслал его в Вятку. В плену оказались капитан Генерального штаба Сераковский, командовавший большим отрядом мятежников, и начальник другого разбитого отряда Колышко. Военный суд приговорил их к смертной казни, Муравьев утвердил приговор, и их публично повесили.

Четыре смертных приговора подействовали на поляков, некоторые поляки стали искать покровительства у русских, не обращая внимания на то, что совсем недавно презирали и ненавидели их. «Таков обычный польский характер, – сокрушенно думал Муравьев, узнав об этих фактах. – Таковы гонители москалей и монголов…»

Вернувшись из Финляндии, Александр Второй увидел, что Муравьев наводит порядок на северо-западе, Анненков тоже активно действует, лишь Варшава мало существенного внесла в успокоение нации. Александр Второй решил назначить наместником и главнокомандующим войсками генерала Берга, а великому князю Константину Николаевичу направил письмо, которое привожу здесь полностью: «Призвав ваше императорское высочество в прошедшем году к управлению царством Польским в качестве моего наместника, я желал выразить мою твердую волю дать постепенное развитие новым учреждениям, мною царству дарованным. Самое назначение любезного мне брата было ручательством моего искреннего желания следовать путем умиротворения к восстановлению нарушенного порядка в Польше и водворению в ней прочного управления на основаниях, согласных с нуждами и пользой края. Вполне постигнув мои благосклонные к народу польскому намерения, душевно им сочувствуя и воодушевленный высокой мыслью примирения, ваше императорское высочество с достойным самоотвержением пожертвовали всем положением вашим в империи, чтобы на новом поприще, неограниченным моим доверием вам указанным, усугубить ваше рвение на пользу службы и отечества. Я имел право ожидать от подданных моих царства Польского, что как намерения мои, так и готовность ваша к приведению в исполнение моих предначертаний будут постигнуты, что, минутно увлеченные против правительства, они поймут значение прибытия ваше в царство и, видя в нем залог попечений моих о благе Польши и доказательство моего расположения простить заблуждение, они возвратятся на путь долга и к чувствам преданности своему монарху. К крайнему моему прискорбию, надежды мои не осуществились. Встреченные на первом шагу вероломством и покушением на драгоценную для меня жизнь вашу, ваше императорское высочество кровью запечатлели преданность ко мне и России. Невзирая на все усилия ваши, учреждения, дарованные мною царству Польскому, доселе не действуют согласно их назначению, встречая постоянные препятствия не в доброй воле и стараниях правительства, а в самой стране, находящейся под гнетом крамолы и пагубным влиянием иноземных возмутителей. С прибытием вашим в Польшу должна была, внушением необходимого уважения и доверия к закону, ознаменоваться новая эпоха для ее внутреннего развития и благоденствия. Неусыпно и не щадя своего здоровья, ваше императорское высочество твердой волей старались осуществить мои благие для царства Польского намерения. Соглашая постоянно ваши действия с целью вашего назначения, имея постоянно в виду пользу службы России и вверенного управления вашему краю, пренебрегая ежеминутно личной опасностью, вы не поколебались в неусыпных усилиях ваших и тогда, когда открытый мятеж противопоставил величайшие затруднения действию закона. Но продолжающееся возмущение, тайные преступные замыслы и возраставшая со всех сторон измена убедили ваше императорское высочество в несоответственности с нынешним состоянием края той мысли благосклонного и кроткого умиротворения, побудившей меня возложить на вас исполнение щедрых льгот, мною царству Польскому дарованных. Народ польский не хотел понять и оценить мысль назначения вашего императорского величества моим наместником и вероломным восстанием и преступными заговорами оказался недостойным данного ему, в лице любезного мне брата, залога благосклонных намерений моих. Сознавая справедливость вашего воззрения на невозможность, при настоящих обстоятельствах, следовать для усмирения края тем путем, который вызвал в прошедшем году назначение ваше, я соизволяю на испрашиваемое вами увольнение от обязанностей наместника моего и главнокомандующего войсками в царстве Польском. Когда же, с помощью Божией, восстание в Польше будет подавлено, когда, вняв, наконец, гласу закона и долга, подданные мои в царстве отвергнут насилие отъявленных поборников измены и обратятся к моему милосердию, когда водворенный порядок дозволит вновь приступить к начатому вами делу, когда обстоятельства дозволят введение тех учреждений, которые мною были дарованы царству и приведение в действие коих есть одно из моих живейших и искреннейших желаний, – тогда я буду надеяться, что вам снова можно будет принять участие в исполнении моих предначертаний и посвятить себя на пользу службе с тою же ревностью и самоотвержением, коих постоянные и несомненные доказательства столь же были отрадны моему сердцу, сколь неограниченны мои к вам доверие и братские дружба и любовь. Молю Бога, дабы испрашиваемый вами отдых, необходимый вашему императорскому высочеству после постоянных и тяжких трудов, понесенных вами среди величайших затруднений и испытаний, глубоко поражавших ваше сердце, столь горячо любящее дорогое отечество, сколь возможно скоро восстановил ваши силы. Да поможет нам Бог. В Его беспредельное милосердие уповаю твердо и непоколебимо. – Искренно вас любящий и благодарный брат Александр».

Дмитрий Милютин, прочитав это письмо Александра Второго, задумался о нелегкой судьбе великого князя Константина Николаевича, явно взявшегося не за свое дело и не имевшего столько силы воли, чтобы распоряжаться в вспыхнувшей восстанием Польше, которая за последние два годы лишь к этому и готовилась. В Париже, Лондоне только и думали о том, как бы свергнуть иноземное иго и зажить самостоятельной жизнью.

Одно время казалось, что восстание ослабело, вроде бы подавлено, но это лишь на первый взгляд, происходили стычки, русские полки их разбивали, на какое-то время в Польше становилось тихо, но проходило время, появлялись новые отряды мятежников с оружием, и бои возобновлялись. Граф Берг не раз жаловался Милютину, писал в русское посольство в Париже, что царство Польское можно было бы усмирить за каких-нибудь шесть недель, если бы можно было воспрепятствовать подмоге, которая идет из Галиции. Польша немедленно бы успокоилась, столько тяжелых жертв она испытала за это время, но иностранное вмешательство вновь и вновь порождает надежды, тем более что множество авантюристов, стекающихся из разных стран Европы с оружием и отрядами, вновь и вновь порождают несбыточные надежды освободиться от царского самодержавия. А в его армии было уже 145 тысяч воинов, Милютин хорошо знал об этом, потому что лично распорядился отправить эти полки, к тому же готовил и новые распоряжения о войсках в Польшу. Берг соглашался, что с такими войсками можно было бы выиграть блистательное сражение против серьезного противника. Но где польские войска? Их нет, а есть десятки, сотни мелких отрядов, за которыми трудно уследить, надо наводнить всю Польшу большими отрядами, окружить все польские отряды и уничтожить отряды и восстание. Милютин был вполне согласен с Бергом… Он прав, если не удастся в ближайшее время подавить этот мятеж, то Франция окажется застрельщиком новой войны, из Парижа то и дело слышатся грозные окрики в адрес русского императора. «Политика Франции всех времен, – писал Берг Милютину в августе 1863 года, – была враждебна по отношению к России. Французы постоянно поддерживали наших врагов в Швеции, в Польше, в Турции. История – тому подтверждение. Сегодня они делают то же самое. То, к чему мы можем прибегнуть (так!) при этой враждебности, – это к помощи государств, интересы которых общие с нами. Александр I умел делать это с большим успехом. Всякую политику, враждебную его политике, мы ведем к гибели…»

Александр Второй, узнав от Милютина об этом известии, тут же подсказал военному министру помочь войсками графа Берга. Вскоре в Польшу были направлены 2-я пехотная дивизия, 8-я пехотная дивизия, бригада 3-й кавалерийской дивизии, 10-я пехотная дивизия.

От графа Берга Дмитрий Милютин также узнавал, что все высокие чиновничьи места заняты поляками, возвращение маркиза Велепольского совершенно невозможно, именно при нем сложилась такая польская администрация, которая ничего делать против восставших не может: священники грозят им анафемой, а мятежники обещают расправиться с ними еще проще – кинжалом. Необходимы русские люди, писал граф Берг, в руках поляков железные дороги, которые больше служат мятежникам, чем русскому правительству.

Немудрено было заметить, что здесь граф Берг повторяет некоторые мысли и приемы Михаила Муравьева, за действиями которого тоже внимательно следил Дмитрий Милютин и постоянно возражал министру внутренних дел Валуеву, отчаянно нападавшему на политику Муравьева в отношении Северо-Западного края, где восстание, в сущности, прекратилось.

Дмитрий Милютин часто бывал вместе с Валуевым на заседаниях в императорском кабинете в Царском Селе, в Зимнем дворце, они возвращались в Петербург из Царского Села, обсуждали текущие дела и распоряжения императора, высказывали разные точки зрения, спорили, обсуждали, соглашались или оставались при своих мыслях… И первые серьезные разногласия возникли в разговоре о Муравьеве. Еще в мае на заседаниях Государственного совета и Главного комитета слушали выступления генерала Муравьева о том, что произошло в Северо-Западном крае. Муравьев объяснил тогда, что его решительные меры против мятежников принесли свои плоды, он наложил большие штрафы на женщин, носивших траурные платья в знак протеста против подневольной зависимости от России. Вскоре после этого женщины оделись в цветные платья, мужчинам тоже стало нелегко, и они подчинились строгостям введенных запретов, из России по призыву Муравьева едут русские чиновники, с поляками на ответственных постах просто невозможно работать, тем более действовать против мятежников. Муравьев был в высшей степени неприличен и нахален, думал Валуев, вспоминая эти майские дни. Опираясь на признания майора Павлова, Муравьев обвинил Министерство внутренних дел в том, что оно препятствовало генералу Назимову в его практических действиях против мятежа, а потому вел себя развязно, позволял себе самые неуместные притязания.

Министр Валуев ничем не стеснял энергию генерала Назимова, а если распространяют такие нелепые слухи, то Валуев тут же готов подать в отставку, хотя с этим местом он связывал большие надежды. Он подготовил записку императору, в которой выразил свои надежды на продолжение реформы, которую начал государь. А в то время Валуев просил императора положить предел неуместным проделкам генерала Муравьева. Император имел с Муравьевым весьма серьезный разговор и надеялся, что тот исправится. Но разговоры о Муравьеве продолжались, министр государственного имущества генерал Зеленый в докладе императору тоже пожаловался на неуместные выходки Муравьева, а император от ярости просто вышел из себя и требовал от всех своих министров уладить отношения с Муравьевым в связи с нынешними затруднениями, призывает их вспомнить о своих патриотических чувствах и многое простить Муравьеву, его неприличные выходки и нахальство.

А Дмитрию Милютину были по душе строгие меры Муравьева по отношению ко всем, кто принимал участие и содействовал мятежу.

Как только он узнал о мятеже, тут же посыпались заявления некоторых офицеров польского происхождения, что они не могут воевать против мятежников и просят их направить в полки, действующие во внутренних губерниях России, а другие офицеры, в том числе и русские, просто подавали заявления об отставке. И это было принято по высочайшему повелению, по гуманным соображениям. Значит, думал Милютин, офицер, давший присягу русского знамени, может уклониться от исполнения присяги, может стать клятвопреступником и оставаться русским верноподданным? Многие польские офицеры подавали в отставку и уходили к восставшим. Правительство само посеяло в душах русских офицеров эту мысль, поляки – все католики, а епископы и ксендзы активно призывали все польское население присоединиться к восстанию. По всем российским полкам Польский революционный комитет разослал листовки, в которых говорилось о Польском восстании в борьбе за независимость и за границы Речи Посполитой 1772 года и призывалось все польское офицерство встать в ряды восставших. Дмитрий Алексеевич вспомнил печальную судьбу капитана Генерального штаба Сигизмунда Сераковского: сначала он показался министру бойким и ретивым, хорошо и своевременно исполнял все поручения, но потом подолгу находился за границей, как оказался был тесно связан с парижскими революционными кругами, вел активную пропаганду в русской армии, накапливал офицерские силы для того, чтобы, когда придет время, уйти руководителями отрядов восстания. Возглавил большой отряд восставших, был одним из известных польских руководителей, разбит, попал в плен и, несмотря на ходатайства петербургских чиновников, приговорен к смертной казни. «Итог этой жизни вполне закономерен. – Это типичный поляк, хоть и много лет служил в русской армии, он выказал во всей полноте те отличительные черты польского характера, которые особенно антипатичны для нас, русских, – иезуитскую двуличность, вкрадчивость и вероломство. Много лет он разыгрывал роль усердного, преданного службе офицера, но по свойственной же полякам самонадеянности слишком уж далеко зашел в своем расчете на мою доверчивость. Какие могли произойти вредные последствия, если бы я имел неосторожность допустить его хозяйничать в Динабурге и других крепостях Западного края… Сколько бы он принес неприятностей, овладев этой крепостью… Но, видно, Бог нас спас от этого злоумышленника…» Милютин внимательно следил за всем, что происходило в Западном крае. Полностью одобрил приказ Муравьева о прекращении в полках различия по национальностям, все рядовые и офицеры давали присягу Русскому государству, русскому императору быть честными и верными, все давали верноподданническую присягу, а те, кто вознамерится уклониться от оной, будут осуждены по всей строгости законов, как клятвопреступники. Военное министерство, а вслед за ним и правительство отменили это устаревшее положение, оставив только право подачи заявления об отставке. Но сколько еще проблем возникало в Северо-Западном крае… Александр Второй наградил Муравьева за успешные действия при подавлении Польского мятежа орденом Святого Андрея Первозванного, но противная в правительстве Муравьеву партия настояла на том, что дать такой же орден и генерал-губернатору Юго-Западного края генералу Анненкову. Генерал Муравьев был тем самым унижен и оскорблен, а это только и нужно было Валуеву и Долгорукову… А Муравьев продолжал действовать… Не раз озлобленные поляки подсылали к нему убийц, один из них близко подобрался к нему в церкви, но вскоре был разоблачен и повешен. Так и со многими, кто покушался на его жизнь… Сотни писем приходили к нему за это время, во всех письмах обещали лютую смерть. Но Муравьев собирал их в альбом и показывал любопытствующим.

Семьям, у которых был действительно траур, выдавали особые билеты от полиции. А те, кто носили траур в угоду польской революционной тирании, из опасений тут же сбросили его. Генерал Муравьев обратился ко всем сословиям Северо-Западного края, чтобы они прекратили связь с мятежниками, местным помещикам запретил куда-либо выезжать без разрешения военного начальника уезда, установить десятипроцентный сбор с дохода помещичьей усадьбы, установить штраф за отсутствие помещика в своей усадьбе без разрешения военного начальника уезда. Польских чиновников, которые были связаны с мятежниками, отдавал в ведение военного суда. Вместо губернаторов виленского, ковенского, гродненского, витебского, минского, содействовавших Польскому мятежу, приехали русские губернаторы действительный тайный советник Степан Панютин, сын известного генерал-адъютанта Федора Панютина, генерал-майор Николай Муравьев, сын Михаила Николаевича, генерал-майор Скворцов, генерал-майор Веревкин, генерал-лейтенант Василий Заболоцкий. А польских чиновников Муравьев заменил на русских, из Петербурга, Москвы и других городов приезжали русские чиновники, получали разные льготы и другие служебные преимущества и служили своему Отечеству. Естественно, поляки были недовольны этими переменами, по каждому поводу писали императору, Валуеву, в Военное министерство. «Дело шло о передаче администрации целого обширного края, с миллионами населения, – вспоминал Милютин, – из польских, враждебных правительству рук, в руки природных русских, и ввиду такой важности государственной цели разумно ли сетовать на то, что в числе привлеченных к делу новых личностей попали некоторые недостойные доверия. Как ни прискорбно это, все-таки общая цель была достигнута: в шести северо-западных губерниях водворилась наконец действительная власть правительственная, а вместе с тем открылась возможность окончательно избавить весь край от польского гнета».

Разве эти мысли Дмитрия Милютина не могли вызвать у Петра Валуева резкие возражения? Конечно могли! Тем более что Муравьев установил такой порядок: уездный военный начальник вместе с жандармами объезжал свой уезд и находил там мятежников с оружием в руках, тут же происходил суд, и мятежников ждала печальная участь, приговор сразу приводили в исполнение. Та же комиссия собирала налоги, контрибуционный сбор, штрафы, вмешивалась в другие административные дела и службы.

Валуев и некоторые из его высших чиновников считали эти меры драконовскими, но как же обойтись без этих мер, если повсюду полыхает мятежный пожар, повсюду поколеблена власть правительства. Неограниченные полномочия учрежденных Муравьевым комиссий, при всей их ненормальности, достигли своего: власть виленского генерал-губернатора повсюду исполнялась, за поимку каждого повстанца выдавалась премия в 3 рубля, с оружием в руках – 5 рублей, получали прощение те, кто добровольно сдавался в плен, их допрашивали и, если он не совершал преступления, прощали, отправляли туда, где проживал, под надзор односельчан.

Такие известия из Вильны возбуждали острейшие споры между Петром Валуевым и Дмитрием Милютиным, уж очень по-разному смотревших на деятельность генерала Муравьева. Валуев пытался создать сильную и согласную администрацию, но это у него не получалось. Валуев добился, чтобы обер-прокурор Святейшего синода стал членом Государственного совета и Комитета министров, затем добился, чтобы князь Долгоруков стал, хотя бы временно, председателем Государственного совета, император весьма любезно соглашался с этими предложениями. Но разве дело только в этом? Валуев подготовил записку, в которой ратовал за английскую систему управления государством (двухпалатный парламент, верхний и нижний, император с минимальными властными функциями), и передал ее императору. Александр Второй любезно улыбался и говорил, естественно по-французски:

– То, что я вам говорю, ни слова.

Но ничего не делал, чтобы восторжествовала конституция. Валуев видел, что на самом деле и все происходит не по конституции. Это слово пугает царский двор, императрица вмешалась в земские дела, чувствуя, что этими делами царский двор может откупиться от конституции, ведь это же представительство местного населения в управлении государством. Разве сейчас у нас не конституция, думал Валуев, пусть конституция неправильная и беспорядочная под маской самовластия. Но разве мы не остерегаемся направо и налево, не бережем там и сям, не любезничаем с тем и другим, не переносим многого от многих?

Эти заботы Валуева не раз возникали, раздражали от их неудовлетворенности, порой ему казалось, что необходимо уходить с этого заметного поста министра внутренних дел, но любезный император вновь отговаривал его от этой спешки: все будет так, как вы думаете! Но также был далек от исполнения обещанного…

25 августа со всей семьей в Петербург прибыл Николай Милютин: в ходе докладов император не раз спрашивал Дмитрия Милютина о судьбе брата, а тут после развала польской администрации в Варшаве и решении об отзыве великого князя Константина Николаевича с поста наместника возникла кандидатура на пост, который совсем недавно занимал маркиз Велепольский, – возглавить польскую администрацию по гражданским делам. Дмитрий Милютин тут же отправил Николаю Алексеевичу приглашение приехать в Петербург для того, чтобы вновь получить должность на службу России.

Больше двух лет братья Милютины не виделись, писали письма друг другу, но все это не то, а встреча многое для них раскрыла. Дмитрий Алексеевич рассказал о недавнем заседании у императора, который возложил на свой кабинет министров восстановить в царстве Польском общественный порядок, уважение к власти и восстановить это военной диктатурой. С этим предложением все согласились, но, как выяснилось потом, великий князь Константин Николаевич на подобную систему согласиться не мог, она противна его убеждениям. А после заседания у императора вдруг выяснилось, что великая княгиня Александра Иосифовна уговаривала свиту великого князя присматривать за ним и не давать ему всякой возможности уйти в отставку со своего поста наместника и главнокомандующего. Несколько дней назад великий князь уехал в Варшаву, полный растерянности и безволия. С таким наместником военную диктатуру не установишь.

Вскоре, 31 августа, накануне своего отъезда в Финляндию на открытие сейма, император Александр Второй принял Николая Милютина, вел с ним долгие переговоры. Разговор был все о том же – император возлагал на Николая Милютина гражданское управление в царстве Польском. Когда он узнал об этом поручении от брата, он решительно отказался… Но император был так милостив и добродушен…

– Я хорошо знаю от вашего брата Дмитрия Алексеевича, что двухлетний отпуск и лечение за границей, – сказал при встрече Александр Второй, – вам пошел на пользу, пора потрудиться на Отечество…

– Я тут же явился, ваше величество, чтобы работать, соскучился без работы, отдых и лечение – это одно, уж очень хочется и поработать.

– Вы, конечно, знаете о том, что происходит в царстве Польском, мятеж еще продолжается, лишь на северо-западе у нас восстанавливается более или менее мирное состояние, генерала Муравьева критикуют за драконовские меры против мятежников, но я ему полностью доверяю. Вот и сейчас бы начать теми же способами вводить военную диктатуру против польских мятежников, великий князь Константин Николаевич явно не справляется, слишком мягок, убеждения ему не позволяют быть жестоким, русская кровь льется не только в сражениях, но нападают из-за угла, убивают хороших людей, самые настоящие террористы, но вы, Николай Алексеевич, будете заниматься мирными делами, целый ряд важных преобразований ожидает Польшу, здесь нужен тонкий ум, умение вести административную работу, а вы таким опытом обладаете…

– Да, ваше величество, кое-какой опыт у меня есть, но ведь я совершенно не знаю Польшу, ее порядки, ее привычки, не знаю языка, а ведь там надо говорить по-польски… Я полностью с вами согласен, действительно невозможно примирить русские государственные интересы с польскими лозунгами дворянства, духовенства, городского населения, но есть сердца польских крестьян, которые находятся в весьма бедственном положении, они в полной зависимости от помещиков, землевладельцев.

– Вот на них и опирайтесь в своей деятельности, вы способный и энергичный работник, дело новое, тяжелое, трудное, неблагодарное, но начинать его пора. И только вы способны его начать, не торопитесь с выводами и предложениями.

– Ваше величество! Я согласен принять ваше предложение, но для этого мне надо поехать туда, ознакомиться с положением дел, собрать необходимые сведения, переговорить, с кем найду нужным, просмотрю записки и доклады ответственных лиц, а потом уж доложу вам о состоянии дел гражданского самоуправления.

– Здесь, в Петербурге, целая библиотека докладов и записок, изучайте пока здесь, а вернусь из Финляндии, тогда подробнее поговорим об этих проблемах.

Николай Милютин вышел от императора мрачным: еще столько непродуманного, рыхлого в предначертаниях императора, а нужно уже действовать, что-то изучать, а на кого вообще положиться в этом сложнейшем деле… Он пока знал только одно, что его мысли об устройстве и налаживании польских дел полностью совпадают с императорскими, русскому правительству не стоит заигрывать с польской аристократией, пропитанной до мозга костей враждой и ненавистью к России в силу вековых исторических традиций, а вот о польских крестьянах стоит подумать, ведь они по-прежнему под властью панов и шляхты, вот они надежная опора русского гражданского управления в Польше. Эти мысли приободрили Николая Милютина, вселили в него уверенность, предстоящее дело казалось ему не таким уж неисполнимым. Тем более он узнал, что Юрий Самарин выступил в журнале «День» со своими статьями. Он поблизости, пора написать князю Черкасскому…

И он с обычной ретивостью принялся за польские доклады и записки, а Дмитрий Милютин, повидавшись с братом и узнав о его решении, отбыл вместе с императором в Финляндию.

11 сентября, в день отъезда в Крым, Александр Второй еще раз принял Николая Милютина и имел с ним продолжительную беседу.

Дожидаясь назначенного часа в приемной в Царском Селе, Николай Алексеевич побывал у князя Василия Андреевича Долгорукова и у князя Горчакова, которые просто удивились, узнав о колебаниях Николая Алексеевича, ведь столько льгот выпадало на его долю, и служебных, и патриотических, и личных, такое доверие императора необходимо оправдывать, а высшие государственные интересы разве не стоят того, чтобы рискнуть своей головой…

Наконец Николая Милютина пригласили в кабинет императора.

– Николай Алексеевич, что-нибудь изменилось в ваших отношениях с Польшей? Это самый, пожалуй, волнующий для меня вопрос, военные справляются с мятежом, у Муравьева, говорят, положение самое терпимое, беспорядки уменьшились, а вот в самой Польше…

Император мрачно посмотрел на Милютина.

– Я, ваше величество, ознакомился с общим положением края, собрал необходимые сведения, посоветовался с друзьями. Ведь нет никакой системы и руководящей идеи в управлении царством Польским, дела велись против России, потворствовали польским намерениям… Но, ваше величество, остается главный вопрос о высоком назначении на пост управляющего гражданскими делами… Я пока не готов к этому, я согласен начать работу в Польше как простой работник, необходимо изучить положение польских крестьян, освободить их от помещиков…

– И я об этом много думал, занимайтесь прежде всего этим делом, но не устраняйтесь от других административных дел, которые тоже нуждаются в радикальных преобразованиях, предстоят большие реформы там.

– И еще есть у меня, государь, просьба – образовать комиссию по польским реформам, включить туда моих соратников по крестьянскому делу в России, прежде всего Юрия Федоровича Самарина и князя Черкасского…

– Я помню, как Юрий Самарин отказался принять орден Святого Владимира 3-й степени из-за того, что могут возникнуть неблагоприятные толки среди дворян и могут повредить ему как члену губернского присутствия. Граф Панин докладывал мне об этом и о письме к нему Самарина… Но если вам это совершенно необходимо, мы так и сделаем… Берегите себя, в Польше беспокойно, стреляют высоких начальников, начальству в царстве Польском будет отдано распоряжение оказывать вам самую достойную встречу и благоприятные условия для работы.

Известный историк Сергей Татищев еще сто лет тому назад писал об этом предложении как о значительном в императорском правлении:

«Задача была нелегкая, но, по убеждению императора Александра Второго, никто не мог разрешить ее лучше того из русских государственных людей, которому принадлежала столь значительная доля участия в законодательных трудах по упразднению крепостного права в империи. Николай Милютин долго уклонялся от тяжкого бремени, ссылаясь на совершенное незнакомство свое с краем, польской историей, языком, наконец, на расстроенное состояние своего здоровья. Государь настоял, однако, на том, чтобы Милютин, зрело обдумав дело, представил ему свои соображения относительно тех преобразований в Польше, которые являлись наиболее настоятельными и целесообразными. Вторая аудиенция Николая Алексеевича состоялась по возвращении государя из Финляндии и накануне отъезда в Крым, в середине сентября 1863 года. Милютин повторил свой решительный отказ от назначения на какую-либо должность в царстве Польском, но выразил готовность отправиться для произведения на месте расследования и составления общего плана будущих законодательных мер, на что император выразил согласие. Отпуская Милютина, он изъявил ему милостивое доверие, сказав, что предоставляет ему полную свободу действий. На замечание Николая Алексеевича, что он намерен прежде всего заняться устройством быта сельского населения, как вопросом наиболее неотложным, с которым он и сам ближе знаком, чем со всем прочим, государь отвечал: «Так я и думаю, но желал бы, чтобы ты не ограничился этим. Все управление в Польше в плохом положении. Там надо заняться всем». В заключение государь разрешил Милютину в новом возложенном на него поручении прибегнуть к содействию ближайших его сотрудников в крестьянском деле: Самарина и князя Черкасского.

Оба друга не замедлили откликнуться на призыв Николая Алексеевича, и все трое отправились в Варшаву, а оттуда объехали пять Привислинских губерний, тщательно изучая местные условия, знакомясь с положением польского крестьянина, отношения его к землевладельцу, с особенностями сельского управления и т. д. Плодом этой разведки, продолжавшейся шесть недель, был подробный доклад, составленный Самариным и представленный Милютиным государю, по возвращении его из Ливадии, в конце декабря. Император Александр ласково благодарил Милютина и обоих его сотрудников и согласился на назначение Самарина и князя Черкасского в состав особого комитета, которому поручено было рассмотреть и обсудить предложения триумвирата. Кроме них, членами комитета были назначены: шеф жандармов князь Долгоруков, министры: Валуев, Зеленый, Рейтерн, председатель департамента экономии в Государственном совете Чевкин, статс-секретарь по делам царства Польского Платонов, вновь назначенный вице-председатель Государственного совета царства Арцымович и статс-секретарь Жуковский, под председательством князя П.П. Гагарина, по смерти графа Блудова назначенного председательствующим в Государственном совете империи и в Комитете министров. Два месяца продолжалось обсуждение проектов Милютина в особом комитете, а затем в Государственном совете. Наконец, 19 февраля 1864 года, в девятую годовщину своего царствования и третью годовщину дарования свободы русским крестьянам, император Александр подписал указы, наделявшие землей крестьян царства Польского».

В указах императора гласило, что земля переходила в полную собственность польским крестьянам, выкуп гарантировало правительство, чем и прекращалась полная зависимость от землевладельца. Второй указ императора определял полную независимость гмины (волости) от землевладельцев, в управлении гмины участвуют сами крестьяне, получившие свободу и право владеть своими земельными участками.

Вскоре после торжественного оглашения этих указов в Варшаве и губерниях граф Баранов, привезший их в Варшаву, доложил императору, что польские крестьяне готовят депутацию в Петербург, чтобы лично поблагодарить императора за оказанную честь польским крестьянам.

7 апреля 1864 года император принял делегатов от польских крестьян. Как только император вошел в зал, польские «крестьяне пали на колени и поднесли ему хлеб-соль». А через несколько дней императорский двор дал обед в честь польских крестьян, на котором присутствовали сам император с детьми и братьями, волостные старшины и сельские старосты петербургской и соседних губерний.

Император предпринял все эти действия только после того, как узнал, что мятеж в Польше ослабевал, меньше происходило стычек, все меньше надежд на помощь Запада, все больше разногласий среди руководителей мятежа. Вызывали опасения только решения подпольного трибунала. Так по приговору трибунала был убит в Варшаве обер-полицмейстер Туган-Барановский, совершено серьезное покушение против графа Берга: когда он проезжал мимо дома графа Замойского, одного из вдохновителей Польского восстания, раздался выстрел и брошено в экипаж несколько бомб; пуля попала в воротник пальто графа, два казака и девять лошадей было ранено. Граф Берг приказал оцепить дом, найдено было оружие и документы, подтверждающие причастность жильцов дома в мятеже.

Генерал Берг не пострадал от покушения, пуля застряла в воротнике, но покушения продолжались. Чиновники – поляки, полицейские – поляки, в каждом из них можно было подозревать пособника восстания, можно ли после этого им противостоять… Граф Берг просил присылать в Варшаву русских людей, так и сделали, это несколько улучшило обстановку в Варшаве и других городах Польши. Но проблемы оставались… Порой неразрешимые в чужой стране, так и не ставшей российской.

Проездом в Варшаву Николай Милютин, Юрий Самарин и князь Черкасский были тепло приняты Муравьевым, о многом они успели переговорить, но самое главное – о крестьянском деле в Польше. Милютин изложил свою систему, а Муравьев тут же изложил свою:

– У мятежников нет опоры в населении, крестьяне только слышали о русских реформах, о 19 февраля 1861 года, но толком ничего не знают, они долгое время были под страхом истязания и мучительных казней, которые производили над ними мятежники. Только сейчас крестьяне резко осуждают мятежников, начинают освобождаться от страха и содействовать правительству, помогают отыскать в лесах мятежников, так что скоро, надеюсь, из самих крестьян можно будет образовать сельскую вооруженную стражу, которая окончательно поможет истребить шайки мятежников…

– Представляете, Михаил Николаевич, Манифест 19 февраля 1861 года о прекращении крепостного права не был даже введен в действие…

– Вспоминаю, Николай Алексеевич, вспоминаю, как мы терзали комиссию по подготовке редакции Манифеста, а сейчас без оного трудно себе представить нашу государственную жизнь. Вот здесь крестьяне во многих местах отправляют барщинную повинность или платили неимоверные оброки там, где была прекращена барщина. Мировые посредники были избраны из местных помещиков, они-то и стали большею частью агентами мятежа, даже главными тайными распорядителями оного. А в уездах собирались якобы по своим делам, а на самом деле договаривались о сроках мятежа, а если полицейские сообщали об этом правительственным чиновникам, то их, узнав об этом доносительстве, жестоко избивали. Вот так-то, Николай Алексеевич, вам еще предстоит…

– В Петербурге я посмотрел некоторые документы о Польше и пришел в ужас. Оказывается, Положение 19 февраля превратно истолковано крестьянам, при составлении же уставных грамот отняты у них лучшие земли и обложены высокими оброками, далеко превосходящими их средства. Якобы так распорядился русский император, в этом, дескать, милость и свобода…

– И вот если крестьяне пойдут на восстание, то отдадим землю даром, не будете платить никаких податей… Столько обмана и лжи здесь, столько превратного, ох разгребать и разгребать… К сожалению, вы приехали на короткий срок, Николай Алексеевич, в Варшаве придется вам поработать… Ох придется…

О своих первых варшавских впечатлениях и о встрече с генералом Муравьевым по дороге в Польшу Николай Алексеевич написал брату Дмитрию Милютину:

«Разница между Вильной и Варшавой огромная: там власть действительно восстановлена; она в себя верит, и ей верят; между начальником и подчиненными (насколько я успел заметить) полное единство в стремлениях и действиях; наконец, есть план, хотя, быть может, отличающийся чрезмерной суровостью, но в основании разумный и строго исполняемый; здесь – ничего подобного мне еще не удалось открыть, да и едва ли откроется; во всяком случае, с первой минуты поражает взаимное недоверие и разъединение. Тут брошено такое семя взаимного недоверия не только между гражданскими и военными элементами, но даже в среде последнего, что только сильная личность могла бы связать все части и дать им одно твердое направление; а именно этой-то личности нет… Не могу скрыть, что я не нашел здесь никакого определенного плана. Все делается наудачу, по случайным соображениям, и я боюсь, что даже эффект, на который рассчитывают, едва ли удастся.

Муравьев понял очень ясно, что стычки с шайками не разрешают вопроса; что надо побороть и разрушить местную революционную организацию, разорвать нити этой подземной паутины. Для этого он противопоставил свою военно-гражданскую организацию; для этого он поднимает народ и подкашивает денежные источники революции. Он меня поразил ясностью взгляда (и даже ясностью речи) в этом вопросе (что, впрочем, не мешает ему во всех других общих вопросах отличаться по-прежнему крайней шаткостью понятий и речей). Дело в том, что он попал на настоящее свое призвание и до поры до времени приносит несомненную пользу.

Здесь, наоборот, суровости – дело случайное. Рядом с ними – явные признаки шляхетской тенденции. К крестьянскому делу – ни малейшего сочувствия. Гражданские власти если не помогают косвенно и тайно мятежу, то относятся к этому как-то нейтрально, и к этому все привыкли. Мне уже попались в руки некоторые документы, которые истинно изумительны. Я постараюсь собрать поболее и представлю при особой объяснительной записке. Первые мои разговоры с здешними властями дают мало надежды, чтобы серьезные меры по крестьянскому делу могли совершиться при настоящем составе здешнего управления…»

До Дмитрия Милютина доходили слухи, что генерал-губернатора Муравьева называли то пашой, то свирепым проконсулом, то палачом, но Муравьев прекрасно понимал и другое – суровые методы могут дать только временный успех, а потому он понял, что визит к нему Николая Милютина, много говорившего по крестьянскому делу, совершенно не случаен, он тоже пришел к выводу, что крестьян надобно освободить от помещиков, дать им полную самостоятельность, а главное – устранить польских помещиков от владения землей и на их место поставить русских помещиков, он всеми силами стремился к обрусению Северо-Западного края. После встречи с Николаем Милютиным Муравьев писал Дмитрию Милютину, что он покорен недавней встречей с группой Николая Алексеевича и мечтает снова увидеться с ним, чтобы еще раз поговорить о крестьянском деле. «Я надеюсь, – писал он Дмитрию Милютину 17 ноября 1963 года, – что по общему с ним соглашению мы удовлетворительно окончим дело, столь важное для упрочения здешнего владычества, – устройства быта сельского населения. Необходимо усилить здесь самобытность крестьян и уничтожить влияние на них польских помещиков».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.