Глава ПЕРВАЯ «Длинный список разочарований»

Глава ПЕРВАЯ

«Длинный список разочарований»

1

В конце 1937 года, когда предпоследний кризис предвоенного периода уже готов был разразиться над Европой, советский нарком иностранных дел Максим Литвинов встретился с французским послом в Москве Робером Кулондром, чтобы обсудить европейскую ситуацию. Оба предвидели впереди грозные опасности и оба сожалели о не лучшем состоянии государственных отношений между двумя странами. Слишком много было промахов в советско-западной кооперации против нацистской Германии. Это был «длинный список разочарований», отметил Литвинов, а советское правительство ожидало лучшего.1 Несколькими месяцами позже французское посольство в Москве не смогло выразить этого красноречивее, чем сам нарком.

«Советское правительство продолжает придерживаться принципов, которые не переставало отстаивать на протяжении всех последних лет: силам, которые хотят сохранить мир, необходимо образовать коалицию, организоваться, чтобы преградить путь агрессорам. Московская Кассандра продолжает призывать к энергичным действиям, с которыми нельзя медлить ни часу, но она видит, что никто не прислушивается к ее словам и чувствует, что никто им не доверяет, поэтому голос ее мало-помалу становится слабее, а тон все более горестным».2

Нацистская Германия угрожала как Франции, так и Советскому Союзу. Они могли либо выступить вместе, в союзе с Британией, либо пасть поодиночке. Литвинов и Кулондр были противниками умиротворения Германии и сторонниками коллективной безопасности. Но беда и загадка 30-х годов заключалась в том, что они, как и многие им подобные, прекрасно понимая опасность, которая угрожала Европе, все же не смогли предотвратить катастрофы. В этом и заключалось проклятие Кассандры.

2

Оно и привело к году 1939-му. Но начался он все же лучше, чем закончился. В январе, всего четыре месяца спустя после подписания Мюнхенского соглашения, французское и английское правительства медленно приходили к пониманию, что уступками умиротворить нацистскую Германию было невозможно и обуздать ее могла лишь военная сила. Этому процессу прозрения очень способствовала оккупация немцами в марте остатков Чехословакии. Весной 1939 года начались англо-франко-советские переговоры с целью создания антигерманского альянса. Это было последним шансом остановить германскую экспансию. Невероятно, но французское и британское правительства так и не смогли решиться на этот союз. Переговоры не увенчались успехом и в августе Советский Союз подписал пакт о ненападении с нацистской Германией. Это был ошеломивший всех разворот: два архиврага, которые годами громоздили горы клеветы друг о друге, внезапно уладили все свои разногласия. Англо-французы обвинили русских в лицемерии и двурушничестве, в то время как советское правительство возражало, что ни Франции, ни Британии упрекать Советский Союз в двойной игре.

Для британского и французского правительств провал переговоров с Советами был огромной политической неудачей. В 1939 году, а на самом деле с тех пор как нацисты пришли к власти в 1933-м, Советский Союз был ключом к европейскому миру и безопасности. «Неплохо бы помнить, — отмечал в начале 1939 года сэр Роберт Ванситтарт, тогдашний главный советник по дипломатическим вопросам Форин офиса, — что в последней войне, из которой мы едва смогли выкарабкаться, Россия и Италия были на нашей стороне... У фракции в 1914 году не было ни единого шанса выжить, если бы не Восточный фронт. Да и то она едва избежала разгрома» (курсив взят из оригинала).3 Красная армия была многочисленной и хорошо оснащенной, и у Советского Союза были огромные естественные ресурсы. С Россией на своей стороне англо-французы без всякого сомнения нанесли бы поражение нацистской Германии. Без России они оказывались перед лицом смертельной опасности. Как же могли французское и английское правительства упустить последний шанс предотвратить катастрофу?

1 сентября нацистская Германия вторглась в Польшу, двумя днями позже Британия и Франция объявили ей войну. Британские доминионы вскоре последовали примеру Лондона. Топкие нити, которые удерживали европейские державы от соскальзывания в войну, внезапно оборвались. «Надежды на благоразумие растаяли», как сказал В. X. Оден; завыли противовоздушные сирены и на мрачноватый, ненадежный полумир 30-х упали черные завесы светомаскировки. В Европу вновь, всего лишь через двадцать лет после окончания последней войны с Германией, пришла война. Как это могло случиться? «Невыразимый запах смерти корежит сентябрьскую ночь», — продолжается оденовский стих. Но 1939-й был только началом катаклизма, в котором сгинули ужасной, бесполезной смертью десятки миллионов. Были забыты гуманизм, культура, милосердие. Эта война переросла во вселенскую схватку, в которой добро противостояло абсолютному злу. «За тех, кто уже мертв и за тех, кто будет следующим!» — такие тосты выкрикивали в пабах пилоты королевских военно-воздушных сил.

Редко цели конфликта бывали столь ясно очерчены, хотя временами некоторые не видели смысла в таких ясно выраженных условиях. После разгрома Польши война в Европе стала бутафорской. Нудная война, называли ее другие, и это тоже не вносило ясности в ее крестоносные цели. Естественно, когда вы стреляете в противника, он вам отвечает. Но Франция и Британия были не готовы к настоящим военным действиям и не желали их провоцировать. В конце ноября 1939 года схватка внезапно разгорелась на периферии, когда Советский Союз атаковал Финляндию и началось то, что оказалось короткой, но кровопролитной Финской войной. Консерваторы во Франции и Британии были полны решимости помочь Финляндии, некоторые призывали даже к войне с Советским Союзом. Казалось, что с Красной армией легко будет справиться, она была целью гораздо более привлекательной, чем грозный нацистский вермахт. Перспектива схватки с коммунистами воодушевляла англо-французских консерваторов, война же с нацистской Германией наполняла многих из них сомнениями, беспокойством и страхом.

3

Для многих британских тори и французских консерваторов кооперация с Советским Союзом никогда не была приемлемой альтернативой. До 1939 года фашизм или нацизм не воспринимались как абсолютное зло, хотя такая форма правления и пользовалась дурной репутацией. Наоборот, фашизм был эффективным оружием против коммунизма и социализма, барьером для экспансии большевизма за пределы Советского Союза. Русская революция 1917 года на какое-то время потрясла основы европейского капитализма. В 1919 году большевики объявили о создании коммунистического интернационала, Коминтерна, и его целью провозгласили осуществление мировой социалистической революции. Современный Запад рассудил и ответил на это таким образом: на предвыборных плакатах правых партий и на первых страницах газет появились смуглолицые большевистские террористы, сжимающие в кривых, окровавленных зубах ножи, готовые на классовый передел и убийство. Большевики угрожали европейской цивилизации, убивали невинных, насиловали и угоняли в рабство женщин, попирали все на своем безжалостном, бесчеловечном стремлении к коммунизму. Индивидуальность, собственность, благосостояние, свобода — все это грозило исчезнуть под большевистским ножом. Советская национализация частных капиталовложений в 1918 году и денонсация царских иностранных долгов, которые исчислялись миллиардами, ударили в самое сердце капитализма.

Угроза была столь серьезна, что союзные силы взяли Советскую Россию в блокаду, наладили тайные связи с ее внутренними врагами и послали войска, чтобы остановить большевистскую опасность. У союзников не было сил подавить революцию, но они никогда с нею не смирились, злоба и страх сохранялись и через много лет после того, как большевики победили. Французы и англичане до 1924 года отказывали советскому правительству в официальном признании, сначала вообще отказывались торговать с ним, а потом предоставлять кредиты. С их точки зрения такая позиция была вполне разумна, ведь большевики так и не признали государственных долгов России. Почему мы должны давать большевикам еще какие-то деньги, говорили западные финансисты, если они не хотят расплачиваться за старые долги России? Потому что это выгодно, отвечали советские торговые представители, и старались доказать это. Это может удивить, но большевики оказались неплохими бизнесменами, и советско-западная торговля мало-помалу развивалась. Несмотря на все препятствия советские дипломаты пытались построить на этом фундаменте если не нормальные, то по крайней мере корректные политические отношения. Лидер большевиков, Владимир Ильич Ленин называл такую политику «мирным сосуществованием». Ей было нелегко следовать, ибо пока советские дипломаты трудились ради развития торговли и корректных отношений с Западом, Коминтерн продолжал трубить во все рога о мировой революции. Правда, действия Коминтерна были неэффективными и откровенно дилетантскими, но они раздражали и пугали западные правительства, впрочем как и советских дипломатов, потому что Коминтерн сводил на нет все их прагматические усилия по сближению с Западом.

Таким образом, большинство советских дипломатических инициатив не достигало цели, хотя торговля продолжала развиваться. В 1927 году произошел разрыв англо-советских дипломатических отношений, а чуть позже были почти разорваны отношения и с Францией. Потом наступило некоторое улучшение и в 1929 году Британия восстановила дипломатические отношения. Но старая вражда осталась, мучил и жег страх перед социализмом. Временами поднималась на щит и использовалась красная угроза: в 1924 году английскими консерваторами во время предвыборной кампании, в 1919, 1928 и 1936 годах во Франции. В Соединенных Штатах красная угроза тоже служила верой и правдой. Кроме того, американское правительство после 1919 года совсем отошло от европейской политики и до 1933 года вообще отказывалось признавать Советский Союз. В период между войнами главными антагонистами Советского Союза на Западе были Франция и Англия.

Читатели могут задать вопрос, что общего между вышесказанным и 1939 годом, а также началом Второй мировой войны. Большинство историков ассоциируют холодную войну с периодом после 1945 года и с великой борьбой за гегемонию между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Всем известными составляющими послевоенной холодной войны стали красная угроза и красные, сдерживание, мирное сосуществование, предвыборные кампании под знаком антикоммунизма и нагнетание страха. Но ведь в этих бросающихся в глаза чертах холодной войны не было ничего нового. Они были обычны и популярны уже в период между войнами и самым фундаментальным образом влияли на формирование европейской внешней политики. Межвоенный антикоммунизм стал серьезным препятствием для достижения англо-французской и европейской безопасности, особенно в 30-е годы. Кто был «врагом номер один», кто был главной угрозой европейскому миру — Германия или Советский Союз?

Политики и государственные деятели регулярно задавались этим вопросом в годы между войнами. Франция, которая, не имея Ла-Манша, чтобы защитить себя, была стратегически наиболее уязвима и понесла бы в еще одной войне с Германией наиболее тяжелые потери. Сама география принудила Францию стать перед этим кардинальным вопросом раньше других. Уже в начале 20-х годов центристская радикальная партия, в особенности, один из ее лидеров Эдуард Эррио, выступали за более тесные взаимоотношения с Советским Союзом, чтобы восстановить баланс европейских сил и обуздать набирающую силу Германию. На первый взгляд невозможно понять, с чего бы это Эррио делаться сторонником франко-советского сближения. Он находился в самом центре французской политики; буржуазный, добродушный, эпикуреец до мозга костей, мэр Лиона и лидер радикальной партии в палате депутатов. Едва ли похож на сурового каменноликого упрямца, готового рисковать своей комфортабельной жизнью и политической репутацией, оправдывая прошлые обиды, нанесенные большевиками и выступая в конечном счете за тесное франко-советское сотрудничество. Просто с его точки зрения было важно возобновить хорошие отношения с Россией. До 1914 года Франция была союзницей царской России, и этот альянс сыграл очень важную роль, позволив Франции успешно сдерживать германские армии на начальном этапе Первой мировой войны. С точки зрения Эррио восстановление добрых франко-советских отношений было вообще жизненно важно для французской безопасности. Для Франции не должно быть разницы, какой царь в России — красный или белый. Эррио был не одинок в пропаганде таких взглядов, и разделяли их не только политический центр и левые. Среди консерваторов тоже были сторонники такой линии.

4

Сначала приход Гитлера к власти в январе 1933 года дал ответы на некоторые из вопросов о том, кто теперь являлся большей угрозой для европейского мира и безопасности. В 1933 году Советский Союз, который поддерживал очень деловые, если не сердечные отношения с постверсальской веймарской Германией, пересмотрел свою внешнюю политику. При Литвинове советское правительство возобновило усилия по улучшению отношений с Западом. В 20-е годы Литвинов был заместителем наркома, а в 1930 году стал наркомом иностранных дел. Это был старый большевик, который бегал с царской каторги, выпускал нелегальные газеты, закупал оружие и отмывал нелегальные большевистские деньги. Он десять лет провел в английской эмиграции, женился на англичанке, прекрасно знал Запад и говорил на нескольких европейских языках. Как бы противореча западным карикатурам, изображавшим звероподобного, похожего на убийцу большевика, Литвинов был круглолицым, небольшого роста человеком, даже можно сказать коротышкой с обаятельной, неотразимой улыбкой и прекрасно развитым чувством юмора. Среди своих товарищей его любовно называли Папаша. Но в делах государства он был твердым, беспристрастным мастером переговоров, демонстрирующим острый ум и еще более острый язык, при этом гибким, готовым к сделке и компромиссу, если это служило интересам его страны. Он старался держаться в стороне от советской внутренней политики, что — в сочетании с везением — наверное и спасло его от сталинских чисток, и ненавидел Коминтерн, который постоянно вмешивался в его налаженные отношения с Западом. Его кредо было простым: мир и безопасность для Советского Союза, торговля с Западом и дешевые кредиты, чтобы восстанавливать и развивать советскую экономику. Западных дипломатов иногда приводила в ярость манера Литвинова выражаться, прямая и нелицеприятная, но все они уважали его, а некоторым даже правилась его открытость и приветливость. «Посмотрите на него внимательно, — говорил французский министр иностранных дел Луи Барту в 1934 году. — Разве он похож на бандита? Нет. Он вовсе не похож на бандита. он похож на честного человека».4

На протяжении многих лет, особенно вначале, когда советское государство боролось за свое выживание, Литвинов, по воспоминаниям Р. А. Липера (чиновника британского Форин офиса и одного из первых посредников между Британией и Советской Россией), подвергался «бесчисленным нападкам и оскорблениям», но «за исключением нескольких случайных вспышек, я всегда находил его добродушным и вполне здравым в суждениях. Он всегда был настолько честен и естественен, насколько позволяли обстоятельства».5 Литвинов испытал в своей жизни немало разочарований и политических неудач, но самой большой из них оказался провал его усилий создать антинацистскую коалицию. В своих отношениях с западными дипломатами он не особенно скрывал свое довольно циничное к ним отношение, не стеснялся выражать сомнения и применять обескураживающие приемы, но с такой же быстротой воспринимал все полезное и упорно добивался своей цели. Ясность его видения в том, что касалось нацистской опасности, была сродни черчиллевой, если не превосходила ее, хотя доказательства этого читателям сих строк будет получить гораздо труднее. Как и все антиумиротворители, Литвинов отличался выдержкой и характером. У него хватало мужества не только защищать непопулярное дело, каковым было дело сопротивления нацизму — а оно оставалось таковым не только до 1939, но даже и в 1940 году — но и постоянно преодолевать страх, что то самое правительство, которому он служил, может не только арестовать, но и уничтожить его. Рассказывали, что он спал с револьвером под подушкой, чтобы встретить сталинскую охранку. Но применить револьвер так никогда и не пришлось, хотя он признавался французскому послу в феврале 1939 года, что выполнять свою работу и служить своей стране в удушающей атмосфере сталинских чисток было чрезвычайно трудно.6 Литвинов является столь важным действующим лицом событий, приведших в 1939 году к войне, что вполне заслуживает читательского внимания и уважения.

Литвинов стал наиболее заметным советским сторонником новой политики, которую назвали «коллективной безопасностью». Мир, как он утверждал, был неделим. И если ему угрожают в одной части Европы, это значит, что подвергается опасности общеевропейский мир. Главным врагом для всех, не уставал повторять он, была перевооружавшаяся с головокружительной скоростью нацистская Германия, а Гитлер, боготворивший войну, все проблемы был склонен решать военным путем. Литвинов неоднократно заявлял, что единственным способом обеспечить европейскую безопасность, было создание под руководством Франции, Британии и Советского Союза коалиции государств, готовых сдержать нацистскую агрессию, или, если не поможет сдерживание, применить военную силу. Пока Германия управляется нацистами, говорил Литвинов в 1934 году, она будет оставаться «сумасшедшей собакой, которой нельзя доверять, чьи амбиции и соглашения с которой могут контролироваться только кольцом решительных соседей». Война, утверждал он, неизбежна, если не обуздать нацистскую Германию.7

Слова Литвинова находили сторонников и среди некоторых британских и французских официальных лиц и политиков, которые тоже видели опасность. Ванситтарт, постоянный заместитель британского министра иностранных дел вплоть до конца 1937 года, называл сторонников альянса с Советами «реалистами», которые признавали, что главная опасность исходит от нацистской Германии. Во второй половине 30-х годов известным сторонником улучшения отношений между Британией и Советским Союзом стал Черчилль, бывший прежде «твердолобым» антикоммунистом, полным решимости уничтожить «болши». Он не стал лучше относиться к коммунизму, но утверждал, что тот был меньшим злом для Британии, чем нацизм. Другие реалисты тоже били в набат. «За границей снова завелся бешеный пес, — предупреждал А. С. Темперли, делегат от Британии на женевских переговорах по разоружению весной 1933 года. — И мы должны решительно сплотиться, чтобы или безоговорочно уничтожить его, или добиться по крайней мере его изоляции, пока болезнь не будет вылечена».8 Забавно, если литвиновский образ «бешеного пса» был почерпнут именно из британских источников.

Ванситтарт или «Ван», как его называли достаточно близкие люди, был самым последовательным и наиболее мужественным из той небольшой группы британских официальных лиц, которые безуспешно пытались обратить внимание английского правительства на существование нацистской опасности. Он был карьерный дипломат, который трудом проложил себе дорогу на самый верх Форин офиса. Уверенный в себе, жизнерадостный, типичный представитель английского правящего класса, владевший домами и прислугой, он был членом благопристойно шикарного Сент-Джеймского клуба и не прочь был провести время за картами. На самом деле, впечатления, почерпнутые в клубе и за картами, нет-нет да и мелькнут в его протоколах или дипломатических записках. Между прочим, он был еще и талантливым писателем и драматургом. Это сквозит иногда в его эпиграммах, неожиданных оборотах фраз, написанных крупным размашистым почерком. Ванситтарт был настолько уверен в своих воззрениях и проводимой им политике, что порой раздражал даже собственных министров, и в конце концов, как ни были велики его власть и влияние, министр иностранных дел приходился ему прямым начальником. Один из министров, Энтони Иден, которому тоже не правилось иметь своим постоянным заместителем такого сильного и твердого человека, говорил, что «по складу ума» Ванситтарту следовало бы быть именно министром, а не чиновником при нем.9 Поэтому Иден и хотел от него избавиться.

Ванситтарт стремился проводить политику реализма, не заводя постоянных друзей или постоянных врагов и ставя превыше всего интересы Британии. Он не любил большевиков, но научился терпеть их и даже одобрял сотрудничество с ними, когда нацистская Германия стала угрожать Европе. По мере развертывания событий 30-х годов он все более подозрительно относился к немцам и ненавидел нацистов. Годы уступок требованиям Гитлера, неоднократно утверждал он, создали Британии репутацию ослабленной второстепенной державы. Он верил, что только мощь державы рождает международное уважение и дает верных союзников, в то время как ее недостаток ведет к ущемлению британских интересов и к изоляции. В середине 30-х, когда британское правительство совсем не спешило перевооружать армию и отказывалось воспринимать нацистскую опасность настолько же серьезно, как и он, Ванситтарт проявил большую горячность. Из-за этого он и нажил себе серьезные неприятности в отношениях со своими начальниками-консерваторами.

Ванситтарт сумел воспитать из некоторых сотрудников Форин офиса верных последователей своего дела, его «ребят», как называли их иногда. Среди них можно назвать Ральфа Вигрэма и Лоуренса Коллье. Вигрэм безвременно умер в конце 1936 года, а Коллье стал главной «рапирой» Ванситтарта в деле ускорения советско-британского сближения и противостояния политике бесконечных уступок нацистской Германии. Это не пошло на пользу их карьере. Но они наверняка считали — если думали об этом вообще, — что безопасность страны была гораздо важнее их собственной карьеры.

В отношении нацистской опасности Ванситтарт был всегда прямолинеен, а это качество не очень приветствуется политиками. «Нынешний режим в Германии, — говорил он, — обязательно развяжет новую европейскую войну, как бывало не раз, стоит ему почувствовать себя достаточно сильным».10 Но очень немногие в Британии прислушивались к его словам, а даже когда прислушивались, принимались обвинять его в паникерстве, самонадеянности и чрезмерной враждебности к нацистской Германии. Его отчеты в материалах Форин офиса, подписанные характерным размашистым «R», кажется до сих пор дрожат от негодования и тревоги за свою страну.

«Я делал все возможное, — писал Ванситтарт в своих мемуарах, — но это оказалось не так уж много».11 Он недооценивал свои усилия. Он сделал ровно столько, сколько было в силах государственного служащего, чтобы предупредить об опасности, грозившей его стране. «С каждым месяцем, — писал он в 1935 году, — я получаю все больше свидетельств, которые подтверждают мои подозрения и все больше убеждают меня в конечных целях германской политики. Думаю, скоро они будут ясны всем, кроме предубежденных и слепых».12 Или в 1936 году: «...какие бы необоснованные надежды мы ни питали на будущее, реалии сегодняшнего дня вселяют мало оптимизма. Нынешняя Германия не собирается оставаться в пределах существующих границ...» Герр Гитлер уверял нас в своей «дружбе и самых сердечных намерениях, но никаких действий за этим... не последовало», отмечал Ванситтарт. «Обещанного "завтра", как известно, три года ждут. И это завтра не наступит никогда...».13

Ванситтарт пытался возродить альянс с Италией и Россией, который существовал в годы Первой мировой войны. И то, что Италия была фашистской, а Россия коммунистической, ничего не значило, если они готовы были выступить вместе с Британией против нацистской Германии. Эррио и Литвинов вынашивали похожие планы. Самым важным было создать мощную коалицию антинацистских государств. В 1934 году Ванситтарт начал выдвигать идею сближения с Советским Союзом. Какое-то время в консервативном правительстве к ней прислушивались. Нам необходимо поддерживать «дружбу» с Советами, говорил Ванситтарт в 1935 году, и тогда нас не собьет с толку плакатный Гитлер «в виде пустоголовой тыквы со свечкой внутри». Мы должны руководствоваться «реалистической оценкой момента».14

Пытаясь проводить свою политику, Ванситтарт начал регулярно встречаться с советским послом в Лондоне, Иваном Михайловичем Майским. Майский играл важную роль в улучшении англо-советских отношений. Бывший меньшевик, посол, уже приезжал в Лондон в качестве советника в 1926—1927 гг., а потом уже, в конце 1932 года как советский посол. «...Многие избегали его, — писал Ванситтарт в своих мемуарах. — Мне его было жаль, потому что и дома его положение было слишком непрочным... Я думал, что если он не добьется здесь успеха, его могут просто убить». Майский был одним из людей Литвинова и сторонником коллективной безопасности. Как и Литвинов, еще до русской революции он провел некоторое время в эмиграции в Лондоне и хорошо знал английский язык. Он был невысокого роста, с круглым приветливым лицом, на котором часто появлялась теплая улыбка, татарскими усами и реденькой эспаньолкой. Ванситтарт и Майский понравились друг другу, их жены, по словам Майского, облегчили дело, познакомившись первыми. «Помогать хромым собакам лазить через барьер (когда их прямая задача — кусать) не слишком почетная обязанность, — писал Ванситтарт, — но я и моя жена делали все от нас зависящее, чтобы расширить круг их знакомств и часто приглашали их отобедать, вчетвером или в компании...» Пользуясь подобной помощью, Майский завел в Лондоне широкий круг знакомств с интеллектуалами, журналистами, политиками и министрами. Эти контакты, считал он, были особенно важны для разъяснения взглядов и политики его правительства, которые часто превратно толковались Форин офисом и антикоммунистической британской прессой. Майский так преуспел в своей работе, в которую вкладывал, надо отметить, все силы, что многие сотрудники Форин офиса были просто в ярости от его успехов и столь легкого «завоевания» британской элиты. Во время войны он стал очень популярен в Лондоне, и Сталин перед самой своей смертью в 1953 году наградил Майского, как и многих других, за службу своей стране арестом.15 К счастью, через несколько недель после этого Сталин умер и Майский был впоследствии освобожден Никитой Хрущевым, дожил до преклонного возраста и написал мемуары.

Обеды у Ванситтартов оказались не только веселыми, но и очень полезными. В компании часто бывал «Уинстон», и тогда разговор фокусировался на зарождающемся англо-советском сближении и его главной причине — быстро перевооружающейся нацистской Германии. Примерно с этого времени Черчилль стал выступать за более тесные англо-советские связи. У него были хорошие деловые и личные отношения с Ванситтартом, и «Ван» организовал в июне 1935 года тот самый обед, где Черчилль впервые встретился с советским послом. Они, по воспоминаниям Майского, встретились в «семейной» обстановке с Черчиллем, «который искал возможности со мной побеседовать». Двое мужчин во многом сошлись и стали видеться регулярно. Черчилль, который разделял взгляды Ванситтарта о необходимости установления лучших западно-советских отношений, стал советчиком Майского, и нельзя сказать, что его советы оказались плохи. Он неоднократно заявлял, что советская политика должна быть осторожной и терпеливой. Твердолобые тори не хотят кооперации с Советским Союзом, предупреждал Черчилль: они думают, что безопасность Запада может быть обеспечена соглашением с нацистской Германией в обмен на свободу германских действий на Востоке. Все это чепуха! — фыркал Черчилль. Гитлеровская Германия — «огромная, научно организованная военная машина с полудюжиной американских гангстеров во главе». Литвинов прав, европейский мир неделим: если Гитлер двинется на Восток, то в конце концов он все равно повернет на Запад, но тогда его будет гораздо труднее остановить. Англо-французские сторонники альянса с Советским Союзом в конечном итоге одержат верх, полагал Черчилль, но эта победа не придет в одночасье, в британской политике будет еще достаточно «зигзагов» (взлетов и падений). Советское правительство должно «запастись терпением и выдержкой». Но Красная армия должна вооружиться до зубов, потому что «наш общий враг у ворот». Тупая неприязнь приводит к тому, что прямого советского участия в большом антинацистском альянсе сразу достигнуть не удастся. Твердолобых нужно обойти, говорил Черчилль, но вся беда в том, что обойти их невозможно.16 В 1936 году Ванситтарт утратил большую часть того влияния, которое оказывал на британскую внешнюю политику. Его закат начался после того, как Италия осенью 1935 года, стремясь расширить свои североафриканские колонии, вторглась в Абиссинию (Эфиопию). Когда англо-французские планы щедрых территориальных уступок Италии просочились в прессу, министр иностранных дел сэр Сэмюэль Хор, только шесть месяцев находившийся на своем посту, был вынужден уйти в отставку. Часть вины была возложена и на Ванситтарта, а Италия, как один из ожидаемых участников союза против нацистской Германии, была вычеркнута из списков. Вскоре оттуда пришлось вычеркнуть и Советский Союз, потому что новый министр иностранных дел Энтони Иден положил конец сближению с Советами. «Я не доверяю [Советам], — говорил Иден, — и уверен, что в самой сердцевине их коренится ненависть ко всему, что так дорого нам».17 Доводы были привычными: Коминтерн, коммунистическая пропаганда, враждебное отношение Советов к Британской империи и вмешательство в британские внутренние дела. Я не хочу «исключительно доверительных отношений с Советами, — отмечал Иден. — Они должны быть корректными и все».18 Большинство тори, а тори и составляли большинство, потому что они контролировали британское правительство, были идеологами, которые принимали ленинскую концепцию о том, что социализм породила война, а следующая война распространит коммунизм до самого сердца Европы. Поэтому альянс с Советским Союзом против нацистской Германии был нежелателен.

5

Похожие политические дебаты по тем же самым вопросам велись и во Франции, хотя начались они раньше. К реалистам в 30-е годы здесь можно причислить Эррио, Жозефа Поль-Бонкура, социалиста и Луи Барту, консерватора-антикоммуниста. Многообещающее движение к франко-советскому сближению начали еще Эррио и Поль-Бонкур, которые были министрами иностранных дел в 1932—1934 гг. В 1932 году французское правительство подписало с Советским Союзом пакт о ненападении, в 1933 году послало в Москву военного атташе, а в начале 1934 года подписало временное торговое соглашение. Роль Поль-Бонкура еще мало оценена историками, но именно он приложил в 1933 году немало усилий к подписанию франко-советского торгового соглашения и начал консультации с Литвиновым и советским послом в Париже о коллективной безопасности против нацистской Германии. Поль-Бонкур был миниатюрным, приятной наружности человеком с ниспадающими на плечи локонами седых волос. Некоторые считали его недостаточно серьезным, другие видели в нем убежденного антиумиротворителя. Один современный историк писал, что он рассматривал пост министра иностранных дел, как «работу по совместительству».19 Но только не тогда, когда дело касалось франко-советского сближения. Он не давал спуску своим подчиненным, от которых зависело подписание торгового соглашения, рассматривая его как важный шаг к улучшению политических отношений.20 Весной 1938 года, когда Поль-Бонкур ненадолго вернулся на Кэ д`Орсе в качестве министра иностранных дел, британский посол в Париже сэр Эрик Фиппс устроил целый заговор, чтоб изгнать его с министерского поста, боясь, что он может ужесточить политику Франции в отношении нацистской Германии.21

На фойе нестабильной политической ситуации во Франции, где правительства менялись каждые несколько месяцев, растущее франко-советское сближение было значительным достижением. К началу 1934 года доверие французской публики к парламенту и даже к самому институту парламентской демократии было чрезвычайно низким. Промышленный спад добрался до Франции позднее, но ударил по ней особенно тяжело: по стране прокатилась волна банкротств, росла безработица, зарплата уменьшилась на треть. Волнения и уличные демонстрации в Париже случались чуть ли не каждый вечер. К парламенту относились презрительно. В парижских бистро встречались вывески «Депутаты не обслуживаются». Правительственная чехарда во Франции беспокоила и Наркоминдел, советское внешнеполитическое ведомство.22 Французский посол в Москве Шарль Альфан был вынужден давать смущенные разъяснения по этому вопросу. Парламент, признавался он советскому дипломату Б. С. Стомонякову в июле 1933 года, «сборище грязных дельцов», а пресса принадлежит тому, кто больше заплатит.23 Альфан возможно не знал, что даже Советский Союз покупал благосклонность французской прессы.24

Советским официальным лицам признания Альфана должны были показаться пророческими. В январе 1934 года разразился скандал вокруг Ставиского, когда французская полиция наконец арестовала печально известного Сержа Александра (он же Саша Ставиский), у которого годами находились на содержании госслужащие и даже депутаты, помогавшие ему вершить свои аферы и спасавшие от тюрьмы. Это была «Республика приятелей», где «безупречно честные люди были в хороших отношениях с отменно честными людьми, которые были в хороших отношениях с людьми не совсем честными, которые были в хороших отношениях с отъявленными плутами». Эта республика едва не рухнула 6 февраля, когда на площади Согласия в Париже вспыхнул кровавый мятеж правых.25

Такое развитие событий беспокоило советских дипломатов. Перед самым путчем В. С. Довгалевский, советский посол в Париже, предупреждал Литвинова, что французское правительство и общество раскололись на просоветский и прогерманский лагеря. Альфан поспешно заверил: он не думал, что политика Франции в отношении Советского Союза может измениться. Но вместе с этим он признавал, что часть правительственной бюрократии и влиятельные околоправительственные круги противостоят сближению с Советами. «Наши капиталисты, — говорил он, — боятся вас». Переманите на свою сторону правительственную бюрократию, призывал Альфан, и отношения сразу улучшатся.26 Сообщения из советского посольства в Париже были более оптимистичны: новый министр иностранных дел, Барту уверял Довгалевского в своей приверженности улучшения отношений, он даже обязался провести переговоры с целью заключения франко-советского соглашения о взаимопомощи.27

Барту принимал политическую линию Эррио и Поль-Бонкура как свою собственную, но в следующем октябре был убит в Марселе во время покушения хорватских фашистов на югославского короля Александра. Его преемник Пьер Лаваль был человеком скользким и ненадежным, без определенных убеждений, впоследствии склонившийся к консерватизму. Советские представители были обеспокоены: останется ли французская политика преемственной? Лаваль давал заверения, но было хорошо известно, что лично он предпочитал сближение с Германией. Литвинов не верил заверениям Лаваля: Франция хочет лишь держать Советский Союз на поводке, чтобы добиться как можно больших уступок от Германии.28 На самом деле, Лаваль относился к тесному сотрудничеству с Советским Союзом без большого энтузиазма. Он был закоренелый антикоммунист, и это было одно из немногого, чему он оставался верен всегда, даже во время пребывания Барту в кабинете на Кэ д`Орсе он выступал против франко-советского сближения. Более тесные отношения с Советским Союзом, говорил он, принесут Франции только «Интернационал и красные флаги». А если случится европейская война, она приведет к «вторжению» большевизма.29

Был ли Коммунистический интернационал такой страшной угрозой? В 1933 году Альфан отмечал, что он был таким же мощным инструментом советской внешней политики, как и Красная армия, но был опасен только для государств, враждебных Советскому Союзу. «Дайте нам доверие, чтобы не быть такими глупыми и не запутаться... в вопросе, который не касается нас»30, — скажет позже маршал К. Е. Ворошилов, нарком обороны. В своем отчете в 1935 году французский поверенный в делах в Москве, Жан Пайяр, утверждал, что советское правительство вовсе не заинтересовано в мировой революции, а Коминтерн находится на последнем издыхании.31 Это были вполне реалистичные наблюдения. Коминтерн мог вызывать раздражение, но не являлся угрозой европейской безопасности, гораздо большей угрозой была нацистская Германия.

Но Лаваль не был реалистом. Его глобальной идеей, по замечанию польского посла в Париже, было улаживание отношений с Германией. Лаваль признавался в этом и В. П. Потемкину, советскому послу в Париже, сменившему Довгалевского: «Мое германофильство, — говорил он, — ...это пацифизм французского народа; без улучшения отношений Франции с Германией мир не осуществим».32 Лаваль пользовался определенной поддержкой в Лондоне, в особенности среди сотрудников Форин офиса, которым не правились франко-советские отношения. Это «губительная политика, — заявлял помощник заместителя министра Орме Сарджент, — которая может привести... только к одному результату — европейской войне, в которой единственной выигравшей стороной, используя возможности агентов Третьего интернационала, окажется советское правительство».33 Как в Британии, так и во Франции, связка «война — революция» была главным доводом консервативной оппозиции франко-советскому сближению.

Потемкин обвинял Лаваля в лицемерии и намеренном представлении ситуации таким образом, будто Франция, заключая соглашение с Советским Союзом, приносит себя в жертву.34 Конечно, Лаваль лицемерил. В марте 1935 года советское правительство выступило с заявлением, которое можно было расцепить как ультимативное требование завершить переговоры по соглашению о взаимопомощи. В апреле Литвинов выдвинул новые предложения, которые Франция «забаллотировала».35 Но в конце концов Лаваль заключил соглашение, потому что жесткая позиция Гитлера не оставила ему выбора. 9 марта нацистское правительство объявило о создании люфтваффе, германских военно-воздушных сил, а неделей позже Гитлер объявил о возобновлении воинской повинности и увеличении германской армии до 500 тыс. человек. Эти действия были весьма побудительны для улучшения франко-советских отношений, но против этого были два весьма влиятельных чиновника французского внешнеполитического ведомства, генеральный секретарь Алексис Леже и политический директор Поль Баржетон. Они буквально выхолостили проект соглашения, начинив его взамен множеством ограничений и препон.36 И все же Лаваль был хорошим политиком, ведь не зря же в парижском пригороде Обервиле, где он переизбирался на должность мэра, несмотря на его антикоммунистические убеждения за него голосовали даже коммунисты. Поэтому в мае 1935 года с большой помпой и в окружении обширной свиты он отправился в Москву подписывать пакт о взаимопомощи. Вскоре после этого Советский Союз подписал симметричное соглашение с Чехословакией, подкрепив таким образом франко-советский договор и франко-чешский пакт 1925 года о взаимопомощи. Советские обязательства по этому договору были пропорциональны размерам французской помощи чехам, этим достигалась уверенность, что Франция не взвалит всю тяжесть помощи на Советский Союз.

После обещания скорейшей ратификации договора о взаимопомощи и согласия на военные переговоры, данного Сталину, Лаваль отложил ратификацию до конца года и позволил французскому генеральному штабу избежать военных переговоров. Генеральный штаб обвинял в затяжках Лаваля, но генералы сами не горели желанием о чем-либо договариваться. Литвинов был убежден, что если Лаваль останется у власти, то он будет до конца препятствовать ратификации договора или превратит его «в клочок бумаги».37 Бесконечные французские оттяжки выводили Литвинова из себя, и временами он давал волю своим чувствам по поводу двуличия французской политики.38 В феврале-марте 1936 года французский парламент наконец-то ратифицировал франко-советский пакт, но к тому времени он уже на самом деле стоил немногим более бумаги, на которой был написан.

Как бы скептически ни был настроен Литвинов, в промежутке 1935—1937 гг. советское правительство не прекращало попыток организовать переговоры штабов и получить от французской оборонной промышленности доступ к военным материалам. Французское правительство пообещало, что материалы будут поставлены, но этого так и не произошло. А французский генеральный штаб уворачивался от неоднократных советских требований начать штабные переговоры, хотя уже в 1935 году имел достоверные сведения о крупной модернизации в советских вооруженных силах. Французы считали, что штабные переговоры могли подтолкнуть нацистов на оккупацию демилитаризованной Рейнской зоны, или спровоцировать британских тори, которые в большинстве своем были враждебны Советскому Союзу и противились улучшению франко-советских отношений. Польша, с которой Франция заключила военный союз еще в 1921 году, также создавала большие трудности: она боялась Советского Союза больше, чем нацистской Германии. В Варшаве не было сомнений в том, кто является «врагом номер один». Такие расчеты привели польское правительство в 1934 году к заключению пакта о ненападении с нацистской Германией.39 Ухудшала ситуацию и усиливающаяся поляризация политических сил, вызванная путчем правых в феврале 1934 года. Центристы и левые, готовясь к всеобщим выборам следующего года, объединились в 1935 году в Народный фронт. Растущая мощь левых напугала французских консерваторов и усилила боязнь слишком тесных отношений с Советским Союзом.

Когда в начале 1936 года Лаваль был отставлен от власти, советское правительство должно быть с радостью пожелало ему счастливого пути. Испытавший явное облегчение Альфан телеграфировал в Париж, что теперь вред, нанесенный последними месяцами еще может быть не поздно исправить.40 В феврале 1936 года Литвинов встретился в Париже с новым французским премьером Пьером-Этьеном Фланденом. У нас есть свои собственные «изоляционисты», предупредил Литвинов, но в целом советское правительство хочет «полной ясности» в отношениях с Францией, а не той неопределенности предшествовавших восьми месяцев, когда у руководства был Лаваль.41 Но Литвинов так и не добился той ясности, которой хотел. В марте, как раз в то время, когда французский парламент обсуждал франко-советский пакт, разразился Рейнский кризис. Советское посольство в Париже было обескуражено слабостью англо-французского ответа на германское военное вторжение в демилитаризованную зону по левому берегу Рейна. Действия Гитлера нарушали ключевые положения Версальского договора и впредь Франция уже не могла с такой легкостью оказывать помощь своим восточным союзникам. Несмотря на столь высокие ставки французское и английское правительства не сделали ничего, чтобы воспрепятствовать нацистскому продвижению. По словам Потемкина, нетрудно было понять почему. Французское правительство слишком зависело от британской поддержки и боялось потерять ее, проводя слишком наступательную политику против нацистской Германии. Кроме того, не было особой уверенности в советской военной поддержке в случае войны. Мы слишком далеко, говорил Потемкин: у нас нет общей границы с Германией, и Красная армия не готова к наступательной войне. Жорж Мандель, член французского кабинета и сторонник франко-советского альянса, начал встречаться с советским послом. Весной 1936 года Мандель говорил Потемкину, что «никто не решится предстать перед избирателями как сторонник войны и защитник непримиримых позиций в отношении Германии... Выборы [в мае] должны пройти под знаком пацифизма». Мандель полагал, что в таких обстоятельствах у французского правительства не было другого выбора, кроме как сидеть и ждать, выигрывать время и надеяться, что под влиянием растущей агрессивности нацистов общественное мнение наконец протрезвеет.42

Имя Манделя встретится на страницах этой книги еще много раз. Парижский журналист на рубеже столетий, он начал работать еще на Жоржа Клемансо, который был французским премьером в последний год Первой мировой войны. Клемансо, известный как «тигр», а позднее как творец победы, придерживался линии бескомпромиссной войны с Германией, и Мандель стал его правой рукой на внутреннем фронте. Политиков-«пораженцев» сажали в тюрьму, шпионов расстреливали, никакой мягкотелости в войне с бошами не допускалось. Мандель заслужил репутацию премьерского заплечных дел мастера, его наемного убийцы, роль, за которую и уважали и боялись.

Мандель был консерватором, но кроме того был евреем, что не очень вязалось с политическими взглядами правых, в среде которых был обычен антисемитизм. В первый раз он вошел в правительство в 1934 году, как министр почт. В 1936 году он способствовал формированию правительства Национального единства и неустанно выступал за франко-советский военный альянс. Франция должна была либо отречься от своих военно-политических интересов на Востоке, либо сотрудничать со всеми странами, которым угрожала нацистская Германия. Поэтому Мандель наладил связи с Потемкиным и его преемником Я. З. Сурицем, в их отчетах иногда приводятся записи разговоров с ним. Один из последних клемансистов, он был убежден, что война с нацистской Германией неизбежна, и предпочитал начать ее раньше, чем когда будет слишком поздно.43