Глава 3 Финал

Глава 3

Финал

Время шло к полуночи. Мы с Вилли уже час лежали, прикрывшись одеялами и брезентом, на куче песка, окружавшей зияющую черную яму у наших ног. Ясный октябрьский день сменился холодной сырой ночью. Под порывами ветра гнулись сосны и верхушки берез, поднимавшихся над залитым луной горизонтом вокруг обширной пустоши. На поляне шириной в несколько сотен шагов светлыми пятнами выделялись кучи песка вокруг четырех других ям, которые я велел выкопать в форме треугольника, – четвертая яма находилась в нескольких шагах от его вершины. Это была предосторожность на случай, если сегодня ночью случится что-нибудь неприятное, что казалось весьма вероятным в свете общего состояния вещей.

На встрече в Хувелакене, где собирался встречающий отряд, появились неожиданные посетители, пожелавшие присутствовать на одной из операций. Мы вместе приехали в район сброса, проинспектировали ход приготовлений и после моих разъяснений укрылись в леске, расположенном поодаль от точки сброса. Отсюда нам предстояло следить за развитием событий. Гостями были новый глава абвера в Нидерландах – оберет Рейтер, а также недавно назначенный начальник полиции безопасности, бригадефюрер Науманн – преемник доктора Харстера. Они договорились совместно присутствовать на операции – первой после промежутка в четыре с лишним недели, словно понимая, что должны поторопиться, потому что такая возможность может больше никогда им не представиться.

31 августа – в день рождения голландской королевы[8] – два агента «Северного полюса», Уббинк и Дурлейн, сбежали из тюрьмы в Харе-не и исчезли. Утром 1 сентября я получил короткое донесение о происшествии из ведомства Шрайдера. Вскоре после этого Шрайдер сам позвонил мне. Он находился в возбужденном состоянии, и мне пришлось выслушивать бесконечный список мер, предпринятых для поимки беглецов. Мне стало ясно, что из-за этого инцидента операция «Северный полюс» лишилась почвы под ногами. Даже если беглецам не удастся добраться до Испании, Швейцарии, а то и самой Англии, они оказались на свободе – пусть только временно – и, безусловно, должны были каким-то образом переправить через Ла-Манш свой отчет о приключениях после отбытия из Англии. В донесении Шрайдера не приводилось почти никаких подробностей самого побега, но я был столь же удивлен, что он удался, сколь и восхищен дерзостью двоих смельчаков. Тем же днем я поехал в Харен, чтобы самому разобраться в случившемся.

Шрайдер еще с лета 1941 года приспособил стоявшее на отшибе четырехэтажное здание бывшего Теологического колледжа в Харене для того, чтобы содержать там важных узников полиции безопасности. Большинство английских агентов находилось примерно в двадцати больших камерах на втором этаже – по двое или трое в камере. Никаких связей заключенных с внешним миром не допускалось, но они могли общаться друг с другом как в самой тюрьме, так и на ежедневной прогулке. Поэтому следовало ожидать, что каждый из них будет полностью осведомлен о судьбе всех своих товарищей по несчастью и, если кому-нибудь из них удастся вырваться на свободу, он сумеет сообщить врагу обо всем размахе наших контрразведывательных операций. Большая тюрьма и все подходы к колючей проволоке так тщательно охранялись часовыми, что побег казался невозможным. Судя по тому, что докладывали нам с Вурром, пока мы осматривали место события, беглецы тщательно подготовились. После наступления темноты они спустились с высоты в 45 футов из незарешеченного окна коридора во двор, используя веревки, связанные из полос, которые они вырезали из своих матрасов. Затем они пробрались в сад, проползли под колючей проволокой и исчезли. Необъяснимым оставалось лишь то, как они сумели выбраться из своих камер через небольшие вентиляционные отверстия над дверью; более того, никто из часовых не слышал никакого шума, когда они проползали через вентилятор. Очевидно, налицо были серьезные упущения как по части бдительности, так и с точки зрения надзора над всем заведением; нельзя было сбросить со счетов и возможность молчаливого потворства или даже активного содействия со стороны некоторых часовых. Они набирались из числа голландских эсэсовцев, непригодных к военной службе, надежность которых, по моему мнению, ни в коем случае нельзя было гарантировать.

Тюремная администрация, как и ее шеф – Шрайдер, – металась от страха к надежде. Если бы беглецов удалось быстро изловить, инцидент удалось бы замять и избежать крупномасштабного расследования. В противном случае старшие офицеры могли быть уверены, что виновные понесут суровое наказание. Как всегда в таких случаях, ярость одураченных обрушилась на головы остальных заключенных, которых лишили тех немногих поблажек, что имелись в их распоряжении. Мы постоянно указывали ЗИПО, что следует усилить охрану, а не подвергать страданиям узников, и через некоторое время добились своего, но это привело к резкому столкновению абвера и ЗИПО по поводу обращения с вражескими тайными агентами. Сотрудничество нашей организации с должностными лицами ЗИПО было необходимо для успеха операции «Северный полюс». Благодаря этому непрерывный и постоянно разрастающийся конфликт между управлением имперской безопасности в Берлине и штабом абвера в Голландии был не таким острым, как в случае со штабами абвера в других странах. В таких условиях требовалось ни в коем случае не давать полицейским чиновникам предлога к изменению условий ранее заключенного нами соглашения об обращении с агентами «Северного полюса». О новых настроениях в РСХА мы узнали после прибытия бригадефюрера Науманна и начальника отдела радиоперехвата при ЗИПО Кинхардта.

В общем военном положении летом 1943 года произошли явные перемены к худшему. На востоке после сталинградского кровопускания нам становилось все сложнее и сложнее отбиваться от наступающих русских. Нас изгнали из Северной Африки, после чего мы с большим трудом удерживали дорого обходившийся нам фронт в Италии, а после свержения Муссолини полного краха не произошло лишь потому, что союзники явно не стремились к военной победе ни там, ни на Балканах – чего они вполне могли достичь в тот момент. Наша козырная карта – подводные лодки – была бита, так как враги научились с помощью радара определять положение наших лодок и уничтожали их в большом количестве. Ночь за ночью радары численно превосходящих союзных ВВС со смертоносной уверенностью находили свои цели в Германии, и, несмотря на тяжелые потери, вражеские бомбардировочные эскадрильи сметали с лица земли один город за другим. Где же та перемена, которая принесет нам победу? Получим ли мы чудесное оружие, о котором столько говорят партийные фанатики? Когда «гений фюрера», в который они верят, нанесет решающий ответный удар? Когда настанет конец, о котором все так давно молятся, – конец страданиям народных масс, оцепенело влачащих существование под гнетом морального террора?

А мы, старые солдаты? Не оставила ли нас надежда на «полную победу»? И хотели ли мы когда-нибудь этой безусловной победы? Не сражались ли мы с первого дня из-за того, что фюрер объявил: «Отечество в опасности!» И теперь не ведем ли мы отчаянную борьбу лишь для того, чтобы предотвратить полное поражение? Полное поражение Германии – нашей Германии, а не Германии Гитлера и партии!

Ночной ветер унес облака на восток и стих. Мы с Вилли несколько раз обошли район под холодным звездным небом. Уже миновал час ночи, а все было глухо, как в гробу. Ничто не нарушало ночной тишины. Мы знали по своему опыту, что враг не любит тихие, лунные, безоблачные ночи. Если самолет все равно прилетит, невзирая на неблагоприятную ясную погоду, вероятность неприятного сюрприза повышалась. Я не говорил о своем беспокойстве служащим ОРПО, которые занимались сигнальными огнями, но те и так все понимали…

Через полчаса все кончилось. Самолет прилетел неожиданно и с первого же раза сбросил груз после долгого, прямого выхода на цель, облегчавшегося хорошей видимостью. Шесть тяжелых контейнеров лежали в треугольнике фонарей, которыми мы с Вилли управляли из нашей глубокой ямы.

Нам снова повезло, и я больше не думал о возможных результатах бегства двух агентов, случившегося шесть недель назад. В реальности мы за это время отправили в Англию сообщение, что Уббинк и Дурлейн переметнулись на сторону ЗИПО и по заданию полиции безопасности попытаются пробраться в Англию. Я не принимал всерьез эту и другие отчаянные попытки обмануть врага и был убежден, что в Лондоне вскоре раскроют нашу игру. Последний успех также не вернул мне былой уверенности. Я не видел никаких причин разделять громогласный оптимизм Науманна и его людей из ЗИПО, которые, конечно, недооценивали наших лондонских противников.

Мы с Вилли молчали во время неторопливого возвращения в Дриберген. Его мысли также возвращались к тому решающему моменту, когда самолет на бреющем полете выбросил из своего брюха шесть черных контейнеров.

Несколько дней спустя группа «Гольф» получила из Лондона приказ приготовить в Брюсселе убежище для двух агентов, которые вскоре прибудут из Англии. Каким путем они явятся и какое им поручено задание, не сообщалось. В то время у нас имелся плацдарм в Брюсселе – благодаря F2087, который жил там с 1942 года, оставаясь под контролем Вилли. Благодаря обширным связям F2087 со многими вождями так называемой «Белой армии» – крупнейшей группы бельгийского Сопротивления – мы получали подробную информацию об их деятельности.

Теперь в Брюссель отправился сам Вилли, чтобы как можно быстрее подготовить надежное, тщательно замаскированное убежище. Я намеревался поставить дело так, чтобы новоприбывшие оставались на свободе под опекой F2087 и начали работу, используя его связи. Последующие шаги зависели бы от развития событий. Мы проинформировали Лондон о приготовлениях в Брюсселе и вскоре получили подробные инструкции. В Бельгию будут заброшены два агента – Брут и Аполлон, – а нам сообщался пароль, с помощью которого они откроются нам в Брюсселе. В конце октября группе «Гольф» велели ждать Брута и Аполлона в течение трех ближайших дней и помочь им перебраться из Брюсселя в Голландию.

До того момента я действовал исходя из предположения, что двум этим людям надлежит наладить контакты в Бельгии, поэтому последний приказ – а именно переправить их в Голландию – оказался неожиданным. Мы не видели смысла в новой тактике – сбрасывать в Бельгии агентов, которым следовало действовать в Голландии, ведь им придется совершить рискованный переход через границу – и с тревогой ждали развития событий. Я временно отправил Вилли в Брюссель и в целях контроля организовал прямую линию связи между Брюсселем и Дрибергеном.

Что бы Лондон ни думал о надежности радиоконтактов с Голландией в целом, его доверие к «Гольфу», очевидно, нисколько не уменьшилось. Забросив «вслепую» несколько агентов в Голландию, англичане были бы куда лучше информированы. Королевские ВВС, которые предпочли перенести свои операции в Бельгию под предлогом тяжелых потерь над Голландией, в деле с Брутом и Аполлоном серьезно просчитались. Из-за того, что мы не имели представления, где и когда будут сброшены эти два агента, вмешался случай: самолет, на котором они летели, был сбит зенитками в районе Антверпен – Мехелен.

Однажды ранним утром в брюссельском убежище появился страшно потрепанный и грязный человек. Он явно испытал большое облегчение, оказавшись в безопасности среди друзей. Полностью доверившись F2087, пришелец подробно рассказал ему о своих приключениях. Он вместе с Аполлоном и командой выпрыгнул из горящего самолета, оставшись без снаряжения, радиостанции и т. д. О том, что случилось с Аполлоном, он ничего не знал, но надеялся на его скорый приезд в Брюссель, если ему удалось благополучно приземлиться.

То, что оба агента оказались разделены, играло мне на руку. Я воспользовался случаем и немедленно отправил Брута в Голландию. Чтобы поддерживать друг с другом контакт, агенты были бы вынуждены пользоваться моей системой курьеров, благодаря чему я имел бы полное представление об их планах и действиях. Голландский полицейский чиновник, который время от времени сотрудничал с нами, не вникая в суть дела, по просьбе Вилли перевел Брута через границу из Бельгии в Голландию. F2087 довез Брута до границы в районе Барле – Хертог и передал его голландскому полицейскому, который благополучно вывез агента в Голландию на багажнике своего мотоцикла. В Марне Брута приняла группа участников голландского Сопротивления, с которой мои люди поддерживали связи, оставаясь полностью вне подозрений. Таким образом Брут оказался под нашим прямым контролем, а тот, разумеется, находился под глубоким впечатлением от приема, который оказали ему в Брюсселе, от тайной поездки и того, как его встретили в Голландии.

Аполлон, такой же потрепанный и грязный, как его товарищ, прибыл в Брюссель через сутки после Брута. Его рассказ совпадал с рассказом Брута. С моей подачи F2087 заявил агенту, что тому нечего делать без радиопередатчика, одежды, оборудования и денег, и предложил немедленно отослать его обратно в Англию через Париж и Испанию, чтобы тот мог вернуться, полностью экипированный для работы.

Аполлон мог бы стать первым подлинным агентом, который бы вернулся в Англию и сообщил о своих приключениях, поэтому мы, разумеется, многое поставили на него. Если бы он доложил, что убежище в Брюсселе вполне надежно, у нас оставался бы шанс продолжать игру на передатчике «Гольфа», даже если вследствие донесений Уббинка и Дурлейна были бы прерваны все остальные радиоконтакты с англичанами. Затем Аполлон после недолгого промежутка вернулся бы в Голландию.

Мы отправили через передатчик «Гольфа» несколько подобных предложений, но Лондон решительно возражал. Раз Аполлон попал на континент, он должен отправляться в Голландию и выполнять там свое задание. Обмен дальнейшими инструкциями и донесениями предполагалось осуществлять через «Гольф». Я был рад получить такое трогательное подтверждение доверия Лондона к радиоконтактам с «Гольфом», хотя оно расстраивало все мои планы. Аполлон ничего не утаивал от F2087, благодаря чему мы случайно узнали все подробности его задания. Оно включало разведку немецких укреплений вдоль Эйссела, а также подготовку к обеспечению гражданского населения «крепости Голландии»[9] продовольствием. Большую часть скота из Оверэйссела, Дренте, Гронингена и Фрисландии перед началом вторжения союзников на континент предполагалось перегнать в «крепость Голландию». Эти гуманитарные планы привели нас к выводу, что «крепость Голландия», вероятно, останется в стороне от главного направления удара союзников.

После двухнедельного обмена посланиями Лондон уступил нашим настойчивым просьбам дать добро на возвращение Аполлона и приказал, чтобы его переслали курьерским маршрутом «Гольфа» в Испанию. Брут тем временем сидел в Марне, строча яростные статьи для подпольных газет, которые переправлял туда с нашей помощью. Кроме того, он составлял длинное личное донесение, крайне благоприятный тон которого служил бы великолепной рекламой для «Гольфа». Аполлон отбыл в Англию с этим донесением в кармане, увезя с собой наши лучшие пожелания и изъявления надежды, что вскоре мы снова увидимся.

Бруту мы позволяли спокойно работать в Марне, а его связи с голландской подпольной печатью не считали ни опасными, ни вообще сколько-нибудь существенными. Донесения, которые он отправлял в Лондон, вполне нас удовлетворяли. Когда впоследствии мы узнали, что Лондон раскрыл нашу игру, Брут был арестован.

В первые десять дней декабря сообщения из Лондона стали такими вялыми и бесцветными по сравнению с их обычным характером, что нам не пришлось долго думать, чтобы прийти к выводу: враг, в свою очередь, пытается обмануть нас. Не осталось почти никаких сомнений, что Уббинк и Дурлейн осуществили свое намерение. Тем не менее, мы ничего не предпринимали и делали вид, будто до нас еще не дошло, что огромный мыльный пузырь агентурной сети и радиоконтактов в Голландии наконец лопнул. Еще месяц мы продолжали работать как обычно, однако нас все больше и больше занимала мысль: какие фокусы Лондон может изобрести, чтобы начать с нами ответную игру? Но не происходило ничего, достойного упоминания. Все возраставшая банальность сигналов из Лондона уже не могла лишить нас плодов операции «Северный полюс».

Перед самым Рождеством 1943 года из Харе-на сбежало еще трое агентов, что привело к обмену резкими упреками между Науманном, главой ЗИПО, и мной. В своих донесениях в Берлин Науманн пытался возложить ответственность за этот последний инцидент на меня – на том основании, что я настаивал на гуманном обращении с арестованными агентами. Он не собирался упускать случая напоследок свести счеты со мной и отделом абвера IIIF в Голландии. Берлинские друзья в частном порядке сообщили мне, что началась охота на ведьм и что мне следует воспользоваться хорошими отношениями со штабом Верховного командования в Нидерландах, если я не хочу обвинений в том, что из-за моей халатности операция «Северный полюс» поставлена под удар. Когда Раутер[10] отправил главнокомандующему послание, содержавшее скрытую угрозу применить меры, если тот ничего не сделает с офицером абвера, ответственным за провал, отпали последние сомнения на этот счет. К счастью, мой шеф в Голландии начальник Генштаба генерал-лейтенант фон Вюлиш был не таким человеком, чтобы сдаваться перед столь несправедливым и враждебным выпадом в адрес одного из его офицеров, и я предоставил ему множество материалов для контратаки на Раутера и ЗИПО. И в донесениях фон Вюлиша в Берлин, и в его ответах Раутеру резко отвергались все обвинения в мой адрес и без всяких околичностей указывалось, где именно следует искать виновных.

Не успели мы отбить эту атаку, как возникли новые источники для разногласий. В декабре 1943 года в Берлине прошло совещание представителей абвера и РСХА, оказавшееся тщетной затеей. Представитель РСХА в течение часа разглагольствовал о проводившейся в последние восемнадцать месяцев в Голландии антишпионской операции под кодовым названием «England-Spiel» («Английская игра»), основанной на нескольких радиоконтактах с английской разведкой. Оратор был явно уверен, что его подробное описание находится в полном соответствии с фактами и что он сообщает господам из абвера нечто новое. Представитель отдела IIIF при абвере осведомился, не имеет ли тот в виду операцию «Северный полюс», и тогда выяснилось, что с лета 1942 года голландское ЗИПО подавало берлинскому РСХА операцию «Северный полюс» как операцию ЗИПО – к сожалению, забыв упомянуть, что на самом деле ее проводил исключительно отдел IIIF абвера. Настроения в ЗИПО после того, как их поймали на таком примитивном обмане, едва ли способствовали дальнейшему плодотворному сотрудничеству.

Подобные трения являлись не более чем побочным симптомом борьбы, которая в то время шла за контроль над немецкими спецслужбами. С лета 1943 года, когда генерал Остер[11], начальник штаба Канариса, был смещен – а точнее говоря, арестован, – всем посвященным стало ясно, что независимость абвера, стоявшего во главе немецкой военной разведки, подходит к концу. Предыдущее дублирование спецслужб, столь тщательно организованное, вожди Третьего рейха перестали считать надежным с тех пор, как выяснилось, что ведущие фигуры абвера выступают против гитлеровской войны и против мер, принятых для смены его руководства. Передававшиеся шепотом слухи о том, что абвер подозревается в контактах с иностранными и даже союзными разведками, еще не оформились в четкие обвинения в адрес отдельных лиц, и ничего не могло быть доказано в судебном порядке. В конце концов, абвер просто обязан был через подходящих посредников поддерживать контакты с другими разведками, если он хотел должным образом выполнять свою работу.

Естественно, мы – персонал внешних станций – о том, что происходит в Берлине, знали немногое, и то в основном из ходивших по столице сплетен. Именно таким образом я услышал в ноябре, что принято решение с нового года включить нашу службу в состав б-го управления РСХА. Такая мрачная перспектива подтверждалась волной добровольных отставок множества старших офицеров, много лет прослуживших абверу, – они предпочитали заняться другим делом, нежели перейти под непосредственное подчинение РСХА.

Мы, представители отдела контрразведки, тем временем придумали другой план, который мог предотвратить это ненавистное подчинение Гиммлеру. Вступив в союз с западным отделом Генштаба, который заведовал иностранными армиями, и с IC Верховного командования на Западе, мы преобразовали ранее изолированные службы военной контрразведки на Западе в мобильные разведывательные группы под руководством начальника штаба «Запад». Практически в последний момент, в конце декабря 1943 года, это дальновидное предложение было одобрено Верховным командованием вермахта. Подобная реорганизация стала необходима в свете ожидавшегося вторжения на Западе. Тем не менее мы были удивлены, когда до нас дошел приказ, так как всесильное РСХА вовсю вело подготовку к полному включению всей организации абвера в систему ЗИПО и СД.

Приказ о формировании мобильных разведывательных групп вермахта привел к большому скрежету зубами в полицейских учреждениях на Западе. РСХА пыталось задним числом отменить свершившийся факт; кульминацией его усилий стала попытка получить право «профессионального руководства» этими группами. Однако мы оставались равнодушными, так как нам уже не грозила участь быть поглощенными РСХА. Мобильные разведывательные группы оставались подразделениями вермахта, и это позволило нашему IIIF вести войну по тем же принципам, которыми мы руководствовались прежде. Мои подробные инструкции предусматривали слияние существовавших военных антишпионских организаций в Голландии, Бельгии и северной Франции в ФАК (Frontaufklarungskommando) 307 со штабом в Брюсселе и под моим командованием.

Эти приказы было так же легко понять, как трудно исполнить. Требовалось преодолеть сопротивление не только со стороны более или менее независимого руководства мелких подразделений IIIF, но и командующих станциями абвера, которые не понимали, что с независимостью абвера фактически покончено, и всячески саботировали эту реорганизацию, которая лишала их лучших кадров. Разумеется, это нами и задумывалось. Мы полагали, что самые надежные и опытные люди должны и дальше работать в военной контрразведке, и старались не допустить, чтобы они попали в РСХА вместе с остатками абвера. В итоге нам удалось в апреле 1944 года заложить основу формирований ФАК-III, работоспособную во всех отношениях, прежде чем оставшаяся часть абвера оказалась включена в ЗИПО и СД.

Наша юная независимость подверглась суровому испытанию в январе 1944 года. При аресте радиста в Гааге, которого застали врасплох во время сеанса связи с Англией, среди прочих донесений, ожидавших передачи, ЗИПО захватило следующее послание: «Военную контрразведку в Голландии возглавляет оберст-лейтенант Гискес. Ранее он был в Париже, а сейчас его штаб находится в Дрибергене. Этот человек особенно опасен. Его главные помощники – Арно и Ферди. Всячески остерегайтесь его. Источник этой информации – оберет Штеле, Берлин-Потсдам, Хартвигштрассе, 63».

Это был жестокий удар. Я лично знал оберста Штеле. Прежде он служил в абвере и уже несколько лет заведовал приютом для сирот войны в Потсдаме. Приезжая в Голландию, он несколько раз посещал меня в моем штабе в Схевенингене, и я оказывал ему содействие во время служебных командировок в Голландию, совершавшихся под предлогом достать продовольствие для сирот. Гаагское ЗИПО переслало мне копию этого зловещего сообщения, одновременно отправив донесение в РСХА. В сопроводительном письме недвусмысленно намекалось, что я поддерживаю связи с ненадежными и предательскими элементами.

Очевидно, в ЗИПО знали о моем личном знакомстве со Штеле. В таких обстоятельствах мне осталось лишь доложить о произошедшем главе абвера-III в Берлине и попросить о проведении расследования, поскольку сам Штеле находился в Берлине. Оберет Гейнрих, глава абвера-III, поднял этот вопрос во время моего очередного приезда в Берлин и попросил меня лично поговорить со Штеле, а до тех пор не предпринимал никаких действий. Я отказался от разговора со Штеле на том основании, что он живет в Берлине и что подобные расследования находятся в компетенции местного руководства абвера. Оберет Гейнрих не согласился с этим аргументом, и я сумел уклониться от сомнительного поручения лишь под предлогом, что на следующий день мне нужно прибыть с докладом в Бреслау. В итоге Гейнрих приказал мне встретиться со Штеле и допросить его через несколько дней после моего возвращения в Берлин, но мне удалось избежать выполнения приказа, устроив так, что из Парижа мне прислали в Бреслау срочную телеграмму с вызовом на совещание, после чего я отправился прямо в Париж, не заезжая в столицу.

Поразительное требование оберста Гейнриха лишь усилило мою решимость любой ценой держаться в стороне от таинственного дела Штеле. Фон, на котором оно разворачивалось, и его атмосфера мне чрезвычайно не нравились; у меня сложилось впечатление, что между главой абвера-III и Штеле существует какая-то связь, хотя я не смог выяснить ничего конкретного. Со временем я узнал из надежных источников, что Штеле входил в группу активистов немецкого Сопротивления в Берлине. Эти события послужили мне очередным напоминанием ни в коем случае не упоминать имен сочувствующих, что так любили делать участники Сопротивления в Берлине. Начиная с жутковатого случая со Штеле я практически убедился в том, что эти люди не способны ничего добиться. Я просто не мог поверить в то, что известные мне члены Сопротивления обладают необходимыми конспираторскими навыками, чтобы совершить в Германии революционный переворот. Успех ответного удара РСХА после покушения 20 июля[12] лишь подтвердил мои опасения.

Вернувшись в Дриберген после поездок в Берлин, Бреслау и Париж, я в частном порядке сообщил оберсту Гейнриху, что не в состоянии исполнить предназначенную мне роль в деле Штеле. Было бы лучше, если обвинение в том, что я неосознанно совершил акт предательства, исходило из нейтрального источника, а именно от соответствующей службы абвера в Берлине. Несколько месяцев спустя я услышал, что расследование не принесло никаких сюрпризов и что Штеле был арестован гестапо по подозрению в нелегальной деятельности. После покушения 20 июля его казнили.

Нечто подобное мне довелось испытать в результате еще одного контакта с немецким подпольным движением. В момент инцидента со Штеле я прервал личные связи с оберстом Фрайхерром фон Ренне, главой западного отдела Генштаба по иностранным армиям, которые завел по служебным соображениям. Исходя из опыта работы в абвере-I я испытывал крайние сомнения в прямолинейных методах фон Ренне и его необузданном темпераменте, хотя не в меньшей мере восхищался его выдающейся личностью и непоколебимой верой в возвышенные идеалы подпольного движения.

Второе бегство трех агентов «Северного полюса» в декабре 1943 года произошло в обстоятельствах, почти идентичных первому инциденту, за исключением того, что на этот раз узники вырвались из камеры через потолок и сбежали по крыше. Один из них был более или менее случайно схвачен в январе и водворен обратно в Харен. Прочие – агенты Ритсхотен и ван дер Гиссе – оставались на свободе, и мы напали на их след лишь в апреле 1944 года.

Тем временем радиоконтакты «Северного полюса» продолжали поддерживаться и обе стороны обменивались незначительными сообщениями, что не давало мне возможности противиться требованиям ЗИПО перевести агентов «Северного полюса» в немецкую тюрьму или концлагерь. До того момента этих людей не увозили из Харена из-за моего требования, чтобы они всегда были доступны для допросов. Теперь же меня просто уведомили, что большая их часть переведена в тюрьму в Ассене.

В марте 1944 года я предложил Берлину положить конец радиоконтактам, которые уже не могли никого обмануть, отправив с этой целью финальное послание. Мне тут же приказали предоставить на одобрение в берлинский абвер проект этого послания, которое должно было содержать уверенность в окончательной победе. Мы с Хунтеманном принялись сочинять послание, которое бы отвечало не только требованиям Берлина, но и нашим размышлениям над двухлетней мистификацией, которую мы вели с таким успехом. Это послание – первое, которое предстояло отправить незашифрованным, на обычном языке, тем не менее не должно было ни в чем отступать от стандартов тысячи с чем-то ранее отправленных нами шифрованных донесений. Мы уселись за мой стол и обменялись первыми набросками текста, в надежде придумать что-нибудь, достойное такого уникального случая. Каждый из нас сочинял по очереди несколько фраз, словно при игре в буриме, и в итоге получилось следующее:

«Господам Бланту, Бингему и компании, Наследники лимитед, Лондон. Мы догадываемся, что вы были вынуждены некоторое время вести дела в Голландии без нашей помощи. Мы тем более сожалеем об этом, поскольку долгое время оставались вашими единственными представителями в этой стране к нашему взаимному удовлетворению. Тем не менее можем вас заверить, что, если вы подумываете нанести нам на континент сколько-нибудь масштабный визит, мы уделим вашим посланцам точно такое же внимание, как и прежде, устроив им не менее теплую встречу. Надеемся на скорое свидание».

Перечисленные в начале послания имена принадлежали руководителям нидерландской секции СОЕ. Этот черновик мы переслали на одобрение в Берлин. Однако там, очевидно, были заняты более важными делами, и нам пришлось ждать две недели, прежде чем после пары напоминаний пришло разрешение передать послание без каких-либо поправок.

31 марта я передал незашифрованный текст на станцию радиоперехвата, приказав на следующий день отправить его в Англию по всем каналам, находившимся под нашим контролем, – их в то время насчитывалось десять. Мне пришло в голову, что 1 апреля – самая подходящая для этого дата.

Назавтра станция радиоперехвата доложила, что Лондон принял послание по четырем каналам, но по остальным шести не ответил на позывные…

Операция «Северный полюс» завершилась.

Попытка вражеской разведки захватить плацдарм в Голландии была отсрочена на два года. Мы предотвратили создание вооруженных организаций саботажников и террористов, которые могли бы устроить хаос за Атлантическим валом и ослабить нашу оборону в критический момент вторжения. Проникновение в подпольное движение привело к ликвидации широко разветвленной и решительной вражеской разведывательной сети. Абсолютное незнание врагом реального положения в Голландии было чревато для него тяжелым поражением, если бы он решился на вторжение в 1942-м или 1943 годах. Полученная нами информация о деятельности и планах вражеской разведки позволила принять меры против осуществления аналогичных планов в других странах.

Операция «Северный полюс» была не более чем каплей в океане крови и слез, страданий и разрушений Второй мировой войны. Тем не менее она оставила заметный след в запутанной и занимательной истории разведки – истории столь же старой, как война и само человечество.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.