Разгул насилия

Разгул насилия

На Принц-Альбрехт-штрассе, 8 Гейдрих получает тот же самый сигнал и немедленно посылает его в различные города и районы Германии, где его людям не терпится приступить к действиям, словно гончим, рвущимся с поводков. Несколько дней назад им прислали запечатанные конверты; сегодня утром они взломали печати с орлом и свастикой и вытащили из конвертов списки. Это – списки их бывших товарищей, с которыми они когда-то сражались бок о бок и которых должны теперь арестовать или убить. Они нашли в этих списках фамилии уважаемых людей, отмеченных наградами, которых они должны отвезти в концлагеря или сделать так, чтобы они исчезли в лесу или утонули в болоте. Люди Гейдриха преследуют свою добычу группами по два или три человека, неумолимые, никому не известные. Они стучатся в двери, называя себя торговцами вразнос, а когда им открывают, сразу же открывают огонь – безо всяких объяснений и угрызений совести. Они и вправду самые настоящие торговцы, эти вышколенные, не знающие жалости агенты СС и СД – коммивояжеры нового рейха, торговцы смертью, одним из самых распространенных товаров.

В Берлине агенты гестапо получают списки с номерами. Под каждым номером подразумевается тот или иной общественный деятель. Убийство этих лиц без суда и следствия поручено отряду из восемнадцати эсэсовцев под командованием гауптштурмфюрера Гильдиша, бывшего офицера полиции. Приказы Гиммлера, Гейдриха и Геринга кратки и точны. В своем кабинете на Лейпцигерштрассе Геринг с легкостью приговорил врагов режима к смерти. Гильдишу он сказал: «Найдите Клаузенера и убейте его». Гауптштурмфюрер щелкнул каблуками и отправился в министерство связи на поиски руководителя католической организации. Пока агенты в ливреях приносят Герингу и Гиммлеру бутерброды и напитки, агенты гестапо кладут рядом с бутылками пива маленькие белые полоски бумаги, на которых написаны фамилии людей, которых они арестовали или отвезли в Лихтерфельдское кадетское училище. Геринг в диком восторге кричит: «Расстрелять их! Расстрелять!»

В эту минуту во дворец Геринга входит Гизевиус. Его поражает царящая здесь атмосфера. «Мое горло неожиданно сжал спазм, – вспоминает он, – я вдохнул воздух, насыщенный ненавистью и напряжением, воздух гражданской войны и, в первую очередь, крови – целых рек крови. На всех лицах, начиная с часовых и кончая обыкновенными ординарцами, лежала печать понимания того, что в стране происходит что-то ужасное».

В приемную Геринга, где все еще сидит дрожащий от ужаса Каше, вталкивают еще одну группу арестованных. Зубы офицера СА стучат от страха под холодным взглядом охраняющего его эсэсовца. Вызванный по телефону Каше, ни о чем не подозревая, явился во дворец и был встречен потоком оскорблений. Геринг обозвал его «гомосексуальной свиньей» и сказал, что его расстреляют. Встревоженные Гизевиус и Небе встретились у кабинета Геринга. «Мы приветствовали друг друга, – вспоминает Гизевиус, – как обычно – крепким рукопожатием и подмигиванием». Небе сообщает другу, что ему удалось узнать, несколькими намеренно бесстрастными фразами: «Первые жертвы, которых должны расстрелять, уже находятся в лагерях или подвалах гестапо». Еще в министерстве Гизевиус узнал, что большинство руководителей СА уже арестованы или скоро будут арестованы. Среди них «фрейлейн» Шмидт, адъютант Хайнеса, Герт, Сандер и Фосс. Первыми взяли людей Карла Эрнста. Сейчас они находятся в Лихтерфельде, а может быть, уже мертвы и их тела лежат на камнях плаца, отполированного многими поколениями курсантов, которые маршировали здесь под выкрики прусских сержантов.

Гизевиус смотрит и слушает. Все люди, непосредственно не занятые в операции, не могут не испытывать тревоги. Всем ясно, что началось крупномасштабное сведение счетов, а Гизевиус в свое время имел несколько стычек с Гейдрихом и гестапо. «Я ощущал запах опасности, – позже вспоминал он, – и посчитал, что в эти жаркие июньские дни надо будет избегать разговоров один на один. Кроме того, я решил, что мне надо находиться среди тех людей, которые могут меня спасти, если возникнет такая необходимость. Поэтому я держался поближе к Далюегу». Но Далюег и сам боялся, и Небе тоже – он считал вполне вероятным, что к концу дня будет убит, как сообщник.

Напуганы и Папен с Чиршским, ибо убийцы уже наносят свои удары. Приехав в Канцелярию вице-канцлера, они увидели, что ее наводнили агенты гестапо, и поняли, что их вызывали к Герингу для того, чтобы его люди смогли без помех оккупировать здание. Направляясь в кабинет Папена, они прошли через кабинет Чиршского, в котором был проведен обыск. Об этом свидетельствовал царивший там беспорядок: ящики стола были выдвинуты, а на полу валялись бумаги. Обыск был сделан очень грубо, и люди Гиммлера с торжествующими наглыми улыбками все еще были здесь. Они даже установили в кабинете пулемет. Один из сотрудников отдела кадров сообщает Папену, что Герберт Бозе, один из ближайших помощников вице-канцлера, написавший вместе с Юнгом Марбургскую речь, был убит за несколько минут до их прихода. В здание вошли два человека в черном, которые заявили, что хотят видеть Бозе, а когда он подошел к двери, молча застрелили его и ушли, оставив тело в кабинете. У двери стоит эсэсовец, который никого не пропускает внутрь. Когда Папен спросил, за что убили Бозе, ему ответили, что он оказал сопротивление полиции.

Неожиданно раздается взрыв. Это агенты гестапо взорвали замки на толстых сейфах в подвале (раньше в здании Канцелярии располагался банк), надеясь найти документы, компрометирующие вице-канцлера и его сотрудников. Несколько минут спустя агенты СД арестовывают Чиршс кого. Он обменивается с вице-канцлером долгим рукопожатием, после чего его уводят. Это третий арест среди коллег Папена. Когда Чиршский, в сопровождении двух эсэсовцев, спускается по лестнице, появляются двое полицейских (на этот раз это люди Геринга) и заявляют, что пришли арестовывать Чиршского.

«Меня уже успели арестовать, – говорит тот, показывая на эсэсовцев. – Уладьте это дело между собой, господа». И с презрительной усмешкой ждет их решения.

Наконец эсэсовцы отвозят его в гестапо в своей машине, а люди Геринга едут за ними по пятам. Таким образом, операция, продуманная и просчитанная заранее, допускает сбои и несогласования, что позволило некоторым людям чудом избежать смерти, а другие погибли по ошибке, поскольку все руководители заговора преследуют свои собственные интересы, а также имеют своих собственных врагов и протеже, которым сохранили жизнь в надежде на то, что они окажутся полезными в будущем.

Поэтому-то Геринг и не разрешает арестовать Папена. Вице-канцлера под охраной отделения эсэсовцев провожают до дома. «Телефон был отключен, – вспоминает Папен, – а в своей гостиной я обнаружил капитана полиции, в чьи обязанности входило обеспечение моей полной изоляции. Он сказал, что мне запрещено поддерживать контакт с окружающим миром и принимать посетителей». На самом деле офицера приставили к Папену для того, чтобы его не убили люди Гиммлера. Ему разрешено выдать вице-канцлера только тому, кто предъявит официальный ордер на арест, подписанный лично Герингом. Папен находился под домашним арестом вместе со своим сыном в течение трех дней, охраняемый эсэсовцами, которые никого к нему не допускали. Это сохранило Папену жизнь. Геринг сберег его в обмен на те услуги, которые тот ему оказал, а еще потому, что Папен был личным другом Гинденбурга, и вице-канцлер это знал. «Между мною и убийцами встал один человек – Геринг».

Но таких, кто благодарен Герингу, мало. Наоборот, его внимание в то утро означает смерть для очень многих, смерть, настигающую как античный рок – слепой и неумолимый. Геринг ликвидирует всех, кто его раздражает, или тех, чья жизнь каким-нибудь образом может ему угрожать. Гиммлер и Гейдрих ведут себя точно так же, и список жертв растет очень быстро. Тот факт, что человек давно уже оставил политику и отказался от всех своих притязаний в этой области, не имел никакого значения. Нацисты не умеют прощать. Лидеры рейха не могут полагаться на случай. Они не верят в наивные сказочки идеалистов и считают, что мертвый враг, в отличие от живого, уж ничем не сможет им навредить.

Грегор Штрассер, бывший близкий друг Гитлера и создатель нацистской партии, в ту субботу обедал дома с семьей. И хотя его имя часто упоминалось в последние несколько недель и, если верить слухам, он где-то в середине июня встречался с Гитлером, он на самом деле давно уже отошел от активной деятельности. Но это только усугубило его вину. В дверь звонят. Он открывает ее и видит восемь человек с револьверами в руках. Произнеся всего одно слово: «гестапо», Штрассера уволакивают, не дав ему возможности даже попрощаться с семьей. Утром Чиршский, которого, прежде чем отправить в Дахау, в окружении эсэсовцев ведут на допрос, встречается со Штрассером в здании гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

Почти час дня. На Вильгельмплац продавец сигар стоит рядом со своей тележкой. Это самое лучшее время для торговли. У чиновников министерств обеденный перерыв, и они гуляют по площади. Вскоре им захочется выкурить сигару, расслабиться и ощутить эйфорию от воздействия табака. Люди болтают о своих делах и планах на завтрашний день. Многие уже закончили работу, но решили еще немного побыть с друзьями.

В нескольких сотнях метров от площади гауптштурмфюрер СС Гильдиш, зашедший в министерство связи, спрашивает, где находится кабинет директора Клаузенера. Часовые, немного поколебавшись, сообщают ему. Он поднимается по лестнице и в коридоре проходит мимо Клаузенера, который ходил мыть руки. Увидев Гильдиша, Клаузенер, вероятно, почувствовал опасность. В кабинете доктора Отмара Фесслера этажом выше раздается телефонный звонок. Фесслер удивлен: кто это звонит ему в такое время? Это Клаузенер, голос которого звучит встревоженно. «Спуститесь ко мне, пожалуйста, прямо сейчас», – просит он Фесслера и вешает трубку. Фесслер, крайне удивленный, встает, чтобы идти к шефу, но уже поздно. Гильдиш входит в кабинет Клаузенера. Директор Организации католического действия с изумлением слышит, что он арестован. Он поворачивается к шкафу, чтобы достать шляпу, и в этот момент Гильдиш стреляет ему в голову. Пока по полу медленно растекается кровь, Гильдиш звонит Гейдриху, кратко докладывает ему, что задание выполнено, и спрашивает, какие будут еще указания. Они очень просты: сделать так, чтобы все подумали, что Клаузенер сам застрелился. Гауптштурмфюрер вкладывает свой револьвер в правую руку убитого и вызывает эсэсовцев, которые сопровождали его до здания министерства, а теперь ждут внизу. Через несколько минут двое молодых милиционеров в черной форме занимают пост у кабинета Клаузенера, никого туда не впуская. Гильдиш спокойно уходит, даже не оглянувшись. Он слышит, как какой-то чиновник в ужасе говорит Фесслеру, который спросил его, что случилось: «Господин директор покончил с собой – он только что выстрелил в себя из револьвера!» Бесстрастные и неподвижные, эсэсовцы стоят у входа в кабинет – они ничего не видели и не слышали.

Прошло всего пятнадцать минут. Гауптштурмфюрер СС Гильдиш работает быстро и точно. Выполнив одно задание, он тут же возвращается во дворец Геринга и рапортует, что готов к выполнению следующего. Атмосфера здесь по-прежнему тяжелая и напряженная. Геринг орет: «Расстрелять его!» И майор полиции Якоби бежит через комнату, крича эсэсовцам, чтобы они немедленно арестовали Пауля Шульца, друга Штрассера, одного из старейших членов партии, которого не смогли найти, хотя его имя было внесено в список намеченных жертв. В гостиной между центральным коммутатором и кабинетом Геринга непрерывно снуют адъютанты.

В это время в городе уже начинают догадываться, что происходит нечто из ряда вон выходящее, – сотрудники министерств, посольств и иностранные журналисты звонят, чтобы выяснить, что случилось.

С одиннадцати часов жители богатого района Берлина, расположенного между Тиргартеном и Кенигин-Августа-штрассе, улицами, тянущимися по берегам тихого, живописного канала, стали проявлять беспокойство. Район оказался в самой настоящей осаде. Полиция Геринга установила пулеметы на углу Тиргартенштрассе и Штандартенштрассе и закрыла ее для движения. Это тихая, спокойная улица, которая в своей середине пересекает такую же тихую площадь с красивой Матфейкирхе в центре. В северной части рядом с Тиргартеном стоит здание Генерального штаба СА. Здание окружено, занято и обыскивается гестаповцами, эсэсовцами и людьми Геринга.

На той же самой улице, позади небольшого палисадника, расположены дом Рема, штаб-квартира организации «Стальной шлем», а также французское консульство и итальянское посольство. Французский консул пытается понять, что происходит, и звонит в посольство, надеясь получить побольше информации. Но Андре Франсуа-Понсе с 15 июня находится в Париже, в отпуске. Консул может сделать только одно – послать срочные телеграммы. Люди в соседних зданиях тоже с изумлением смотрят на улицу. Из окон итальянского посольства дипломаты видят пулеметы, устанавливаемые на тротуаре у входа в дом Рема. Синьора Черутти, жена посла, так и сыплет вопросами, ведь после обеда у нее прием. Пропустят ли ее гостей через заслоны на дорогах? Она звонит в министерство иностранных дел, но ни Государственный секретарь по иностранным делам господин фон Бюлов, ни глава протокола господин фон Бассевиц ничего не могут ей ответить. Они сами ничего не знают. Иностранные журналисты тоже задают вопросы. Одни говорят, что видели, как полиция обыскивала дом Рема, что самого Папена тоже арестуют, что многих высокопоставленных чиновников застрелили прямо в их служебных кабинетах. Журналисты обращаются к Ашману, руководителю министерской пресс-службы, но и он ничего не знает. Перед лицом стремительно разворачивающихся событий и потока вопросов дипломаты с Вильгельмштрассе вынуждены признать, что происходят очень серьезные события и в Берлине началась кровавая резня, но ни ее размеров, ни целей никто еще не знает. Известно только одно – резня эта грубая и безжалостная, она не подчиняется никаким законам; смерть может настичь каждого, кто принадлежит к оппозиции, невзирая на его положение и прошлые заслуги; значительное число штурмовиков и консерваторов уже пали от рук убийц.

Время приближается к одиннадцати часам. Генерал Курт фон Шлейхер работает в своем кабинете на первом этаже. Сидя за столом, он хорошо видит не только всю Грибницзеештрассе, но и само озеро Грибницзее, которое является одним из достопримечательностей Нейбабельсберга. Сегодня на нем много лодок, белые и оранжевые паруса выделяются яркими пятнами на фоне воды и зеленых полей и садов. Здесь, в Нейбабельсберге, перед роскошными виллами директоров компаний и высокопоставленных правительственных чиновников, которые обладают деньгами и могуществом, сохранились еще зеленые лужайки. Курт фон Шлейхер свой в этом кругу – бывший рейхсканцлер и близкий друг президента Гинденбурга, с которым служил в одном полку. После прихода к власти Гитлера ему пришлось уйти в тень. Несколько дней назад он вернулся из путешествия со своей молодой женой и уже устраивает приемы «чисто светского характера», как уверяет он своих доброжелателей, которые спрашивают его, кого он туда приглашает. Его друзьям совсем не нравится, что он снова хочет вернуться в большую политику. Но Курт фон Шлейхер по натуре своей игрок, он никак не может забыть вкус власти и то возбуждение, которое дают уважение людей и интриги. Шлейхеру льстит, когда ему приглушенным голосом говорят, что его «держат в резерве для нации». Однако недостатка в предостережениях и советах вести себя осторожней тоже нет. Вчера вечером, 29 июня, ему позвонил друг его юности, с которым они учились в одном военном училище. На Бендлерштрассе, сообщил он, ходят слухи о союзе между Шлейхером и Ремом. Офицер уточняет: ближайшие дни будут очень опасными для Шлейхера.

Своей встревоженной жене Шлейхер отвечает, что он уже несколько месяцев не встречался с Ремом и что все эти слухи – ерунда.

Мария Гюнтель, горничная, хорошо запомнила тот вечер. Она открыла большую раздвижную дверь, ведущую из столовой в кабинет генерала. Шлейхер и его жена сидели на кожаном диване, и, подавая им послеобеденные напитки, Мария слышала, как Курт фон Шлейхер шутил по поводу слухов и страхов, которые одолевают офицеров с Бендлерштрассе, осторожных и робких, словно институтки.

Сегодня утром Шлейхер сидит в кабинете, глядя на Грибницзеештрассе, залитую ярким солнечным светом. Последний прогноз по радио обещал тридцатиградусную жару в Берлине, потом диктор прочитал большие отрывки из статьи генерала Бломберга, утверждавшего, что рейхсвер сохранит верность Гитлеру. Эти заявления раздражали Шлейхера. Он никогда не любил «резинового льва», его бесило услужливое и подобострастное отношение Бломберга к фюреру и те способы, которыми он выжил Шлейхера из военного министерства.

В эту минуту звонит телефон. Это старый, еще со времен войны, друг Шлейхера, который решил поприветствовать его после возвращения из путешествия. Несколько минут они беседуют. Шлейхер рассказывает о дорожном происшествии, которое чуть не стоило ему жизни. Потом он просит извинить его, объясняя, что звонят в дверь. В прихожей Мария Гюнтель открывает окошечко у входной двери и видит пятерых мужчин в длинных плащах. У двери стоит черная машина.

– Мы хотели бы поговорить с генералом Шлейхером.

Голос звучит властно – так разговаривают только представители власти, – и с ним не поспоришь. Горничная в сомнении приоткрывает дверь. Но еще до того, как Мария успевает понять, что произошло, дверь резко распахивается, и она оказывается прижатой к стене одним из мужчин. Другие проходят прямо в кабинет генерала. На другом конце провода собеседник Шлейхера слышит стук, означающий, что трубку положили на стол. Он слышит отдаленные, но очень четкие слова Шлейхера: «Да, я – генерал Шлейхер». И тут же раздаются пистолетные выстрелы, после чего в трубке слышатся гудки отбоя.

Пораженная и испуганная Мария Гюнтель входит в комнату. Шлейхер, со слегка согнутыми ногами, лежит на ковре. На правой стороне его шеи ясно видна рана, а на левой стороне спины – еще несколько. Он лежит ничком, как будто, неожиданно узнав своих посетителей, понял, зачем они явились, и попытался спастись. Неожиданно раздается крик фрау фон Шлейхер, вышедшей из соседней столовой. Убийцы еще держат в руках револьверы. Молодая женщина идет к ним, не отрывая взгляда от тела мужа. Она снова вскрикивает, но ее крик заглушает сухой треск выстрела. Она падает мертвой. Мария Гюнтель замирает в дверях от ужаса. Один из убийц подходит к ней: «Не бойтесь, фрейлейн. Мы вас не тронем...»

Остальные быстро обыскивают кабинет генерала и затем, не говоря ни слова, покидают дом, не потрудившись даже закрыть дверь в кабинет. Мария так и осталась стоять в дверях, глядя расширенными от ужаса глазами на тела фрау Шлейхер и ее мужа, лежащие на залитом кровью ковре.

Служанка, прятавшаяся на третьем этаже, спускается вниз и находит горничную сидящей неподвижно, закрыв лицо ладонями. Девушка звонит в полицию.

В дом Шлейхера является сам префект, а следователи собирают улики. В министерстве внутренних дел префект сообщает о смерти Шлейхера Гизевиусу. Далюег звонит Герингу и Гиммлеру. Но едва он расстается с Гизевиусом, новый телефонный звонок из Потсдама сообщает ему, что префект получил приказание, которое предписывает ему писать отчет следующего содержания: генерал Шлейхер, замешанный в заговоре Рема, оказал сопротивление агентам гестапо, когда они явились его арестовывать. Началась свалка, в результате Шлейхер и его жена были убиты. Следствие закрыто, а следователи уже опечатывают кабинет бывшего рейхсканцлера. На вилле стоит тишина. У входной двери поставлен полицейский. Горничная по-прежнему сидит на своем месте. Она – единственный свидетель убийства.

Несколько месяцев спустя было обнаружено ее безжизненное тело. Она покончила с собой, по-видимому, от отчаяния и страха. Как бы то ни было, пресса не стала обсуждать это самоубийство. В Третьем рейхе никто не хочет знать о таких вещах. Никто не хочет вспоминать страшную смерть генерала фон Шлейхера и его жены, которая произошла субботним утром 30 июня 1934 года на их спокойной, уютной вилле в Нейбабельсберге.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.