Лекция 4 Старая колониальная система

Лекция 4

Старая колониальная система

Я уже заметил, что, сравнивая древнюю греческую колонизацию с новою системой, мы можем первую назвать в известном смысле системой естественной. Однако и новую систему можно тоже рассматривать как естественную. По понятиям греков, государство должно по самой своей сущности быть небольшим, и, следовательно, перенаселение, с их точки зрения, может быть урегулировано только путем основания другого государства. Но разве есть что-нибудь противоестественное в противоположном взгляде на государство, как на организм, способный к беспредельному росту и расширению? Зрелый плод падает с дерева и дает начало новому дереву, это вполне естественно; но разве менее естественно превращение желудя в огромный дуб с сотнями сучьев и тысячами листьев? Милет, окруженный городами-братьями, напоминает нам о первом методе растительного размножения; Англия, разрастающаяся в Великую Британию, напоминает о втором.

А между тем должно же было быть нечто неестественное в той системе, против которой сто лет назад возмутились колонии Англии, а несколькими годами позже – колонии Испании и Португалии.

Дело в том, что идея простого расширения редко была понимаема и проводима в жизнь.

Попробуем выработать себе несколько понятий о Великой Британии, об английском государстве, распространившемся беспредельно, не подвергаясь изменению. Нередко спрашивают: какая польза в колониях? Но подобный вопрос был бы вовсе невозможен, если бы колонии действительно являлись простым расширением метрополии. Выполнимо ли такое распространение – в этом еще можно усомниться, но не подлежит никакому сомнению, что если оно выполнимо, то оно желательно.

Мы с самого начала должны признать, что всякая незанятая территория на земном шаре доставляет тем, кто завладел ею, богатство в абсолютном смысле этого слова. Эпитафия, гласившая, что Колумб даровал Леону и Арагонии новый мир, почти буквально справедлива. Он даровал некоторым лицам громадное поместье, и если все же бедняки не стали богатыми, а несчастные благоденствующими, то вина падает на неправильное распределение и управление дарованным богатством. Своим открытием Колумб ввел европейские народы во владение поместьем таких огромных размеров, что каждый нищий в Европе мог бы сделаться земельным собственником.

Однако надо помнить, что использовать все эти богатства и насладиться их обладанием возможно было лишь при одном условии. Собственность может существовать только под охраной государства. Чтобы сделать земли Нового Света обеспеченной собственностью, нужно было создать там государства. При отсутствии государства поселенцы рисковали погибнуть от руки индейцев или подвергнуться нападению со стороны поселенцев враждебной национальности. С другой стороны, положим, что в Новом Свете установились бы законы и правительства, подобные европейским, и собственность сделалась бы столь же обеспеченной. В таком случае бедняку в Европе, для которого жизнь стала в тягость, а приобретение земли в густонаселенных странах не под силу, стоит только переселиться в Новый Свет, где земля дешева, и он сразу, как богатый наследник, делается состоятельным человеком.

Итак, не может быть спора о значении организованных государств в малонаселенных частях земного шара. Но, спрашивается, почему же эти государства должны быть непременно английскими колониями? Что мешает селиться англичанам в колонии, принадлежащей другой европейской державе, или в независимом государстве? К чему же хлопотать Англии о содержании собственных колоний?

Это вопрос странный по существу, и его никогда не задавали бы в Англии, если бы не имело место одно исключительное обстоятельство. Большинство людей любит жить среди своих соотечественников, под законами, религией и учреждениями, к которым оно привыкло, не говоря уже о тех вполне реальных неудобствах, которым подвергаются лица, отправляющиеся на житье в среду народа, говорящего на другом языке. Факты показывают, что, несмотря на свободу иммиграции, число англичан, отправляющихся ежегодно на жительство в совершенно чуждые им государства Нового Света, – южноамериканские республики и Америку, – очень незначительно. Поэтому вопрос о ценности обладания колониями не поднимался бы вовсе, и все сознавали бы, что учреждение колоний – единственный путь сделать богатства Нового Света доступными родному населению, если бы… не существовало Соединенных Штатов. Соединенные Штаты для Англии почти столь же удобны, как и собственные колонии; английский народ может там селиться, не жертвуя своим языком, своими главнейшими учреждениями или привычками. Соединенные Штаты так обширны, так благоденствуют и так ослепляют наши взоры, что мы упускаем из виду их исключительное отношение к Англии и забываем, что если они для англичан почти столь же удобны, как и колонии, то это объясняется только тем, что они создались из английских колоний. Желая сделать отвлеченную оценку колоний, мы только запутаемся, если будем иметь в виду этот единичный факт, и потому в наших рассуждениях нам следует пока совершенно игнорировать Соединенные Штаты.

Итак, колонии в отвлечении являются значительным увеличением национальной земельной собственности. Колонии – это земли для безземельных, богатство и благосостояние для тех, которые находятся в стесненных обстоятельствах. Это очень простой взгляд, а между тем он упускается из виду; он чересчур прост, чтобы быть понятым. История представляет множество примеров того, как народ, стесненный недостатком простора, неудержимыми толпами переходил свои границы и потоком разливался по соседним странам, где иногда находил и земли, и богатство. Мы же можем положительно утверждать, что никогда в древние времена ни один народ не бывал так скучен благодаря недостатку простора, как английский народ в настоящее время. Такое густое население, какое мы видим в современной Англии, явление совершенно исключительное, по крайней мере для Европы. Мы постоянно говорим, что Англия страдает от избытка населения, а рост населения довольно постоянен, и мы с тревогой спрашиваем себя: что же будет лет через пятьдесят? «Территория, – говорим мы, – есть величина постоянная; у англичан 120 000 кв. миль; они уже теперь переполнены народом, а между тем население удваивается приблизительно через каждые семь-десять лет: что же станет с ним?» Вот вам любопытный пример английской привычки не принимать в расчет колоний. Как! Англия мала, всего каких-нибудь жалких 120 000 кв. миль? Я нахожу, что дело обстоит совсем иначе. Я нахожу, что территория, управляемая королем, почти беспредельна. Исключим Индию, в значительной мере закрытую для иммиграции, – и все же территория, подвластная королю, окажется значительно пространнее Северо-Американских Штатов, которые постоянно приводятся как пример страны, не обремененной населением и представляющей безграничный простор для расширения. Правда, метрополия этой великой империи страдает от чрезмерного населения, но ведь для облегчения этого гнета англичанам нет нужды, подобно готам или туркам, захватывать территории своих соседей; им даже не приходится подвергаться риску и значительным лишениям: им стоит только занимать беспредельные территории Канады, Южной Африки и Австралии; там уже говорят на родном их языке, исповедуют их религию и установлены их законы. Если в Уильтшире или Дорсетшире господствует пауперизм, то в Австралии есть никому не принадлежащее богатство; с одной стороны, мы видим людей, лишенных собственности, с другой – собственность, ожидающую владельца. А между тем англичане не могут в своих умах сочетать эти два факта и в тревоге, почти в отчаянии ломают себе головы над проблемой пауперизма; когда же кто-нибудь заговорит об их колониях, они наивно спрашивают: какой прок в них?

Объяснение этого недомыслия надо, несомненно, искать в отсутствии системы в приемах мышления о предметах подобного рода, но отчасти виновато в нем и то, что на колонии никогда не смотрели как на простое распространение английского государства и английского народа по новым территориям. Их рассматривали одновременно и как английскую собственность (правда, ненадежную), и как нечто, стоящее вне Англии; поэтому все, что переходило от метрополии к колониям, считалось потерянным для Англии. Это ясно видно из аргумента, столь часто приводимого против эмиграции в крупном масштабе, о которой говорят, что, будучи, быть может, выгодна для переселенцев, она пагубна для самой Англии, которая благодаря ей лишается лучшей, самой выносливой части своего населения. Употребляя выражение «лишается», враги эмиграции не представляют себе, что переселенцы могут остаться англичанами и могут еще принести пользу английскому государству. Сравните этот взгляд на эмиграцию с тем, который господствует в Соединенных Штатах, где постоянное движение на запад, постоянное заселение новых «территорий», которые со временем делаются «штатами», не считается признаком или причиной ослабления, не толкуется как истощение жизненности, а, напротив, считается наглядным доказательством силы и лучшим способом ее увеличивать.

Таким образом, сейчас Англия еще не представляет собою Великой Британии. Когда я говорю о создании Великой Британии в восемнадцатом веке, я до известной степени извращаю действительность. В лице колониальной империи Англия положила основание Великой Британии, и в конце концов из нее может образоваться Великая Британия; но ничего подобного первоначально не имелось в виду, и даже позже не поняли истинного значения того, что произошло. Колония понималась в то время не как распространение метрополии, а как нечто совсем иное. Мы снова вынуждены задаться вопросом: в чем же именно состояло тогда понятие о колонии?

Я уже указал на то, что в шестнадцатом веке не было естественного оттока населения из Европы в Новый Свет. Европа не была перенаселена; не ощущалось настоятельной нужды в большом просторе. Каким же образом у тех, кто жил в эпоху открытий, могла зародиться столь естественная для нас мысль о территориальном расширении государства? Мы видим, что государственные люди того времени не знали, как поступить со вновь приобретенными землями, и даже сомневались в том, возможно ли извлечь из них какую-нибудь выгоду. Себастиан Кабо (Cabot)[37] получает покровительство Генриха VII, но, когда оказывается, что он не привозит пряностей, его забывают, и он меняет английскую службу на испанскую.[38] Таким образом, та же самая причина, которая вызывала необходимость в помощи государства, повела к особенно материалистическому воззрению на дело переселения. Государство больше всего нуждалось в доходах, поэтому на новые страны смотрели скорее как на источник богатства, которое нужно перевезти в Европу, чем как на новую арену для европейской цивилизации.

Я прежде говорил о типе естественной колонизации, подразумевая под этим колонизацию, возникающую как результат распространения расы по беспредельным территориям в ту эпоху, когда политические учреждения последней находятся в младенчестве. Колонизация XVI века представляет собою нечто иное.

Она возникла как следствие открытия в отдаленных странах баснословного богатства, открытия, совершенного нациями, привыкшими к ограниченному пространству и к суровому правительству. В колонизации первого типа государство почти отсутствует, и все дело совершается отдельными личностями или скорее племенами, которые, основывая новые поселения, создают тем самым новые государства. В колонизации второго рода государство занимает первое место – оно заведует поселениями, снабжает их, держит их в подчинении и в результате ожидает получать от них какую-нибудь прибыль. С первого взгляда эта последняя система может показаться менее материальной; она предполагает, что государство покоится не только на местных, но и на родственных узах; однако на практике она оказалась более материалистической, ибо смотрит на колонии исключительно глазами правительства, то есть с чисто фискальной точки зрения. Так, при первом заселении Америки понятие об испанской колонии, как расширении самой Испании, переплеталось с совершенно иным представлением о ней, как о владении, принадлежащем Испании. Первое понятие чувствовалось инстинктивно, но не имело себе реальных прецедентов, ибо тогда казалось немыслимым, чтобы две части одного и того же государства были разделены всей шириной Атлантического океана; второе понятие, наоборот, не представляло практических затруднений, ибо вовсе не было ново. В Средние века бывали примеры того, что государства имели владения, отделенные от них морем, и, вероятно, можно было бы доказать, что испанский совет обеих Индий руководствовался прецедентами Венеции в ее сношениях с Кандией и с владениями на Адриатическом море. Понятие о зависимом владении у Венеции было чисто эгоистическое и коммерческое. Она вовсе не смотрела на него как на составную часть республики, а как на живой инвентарь, входящий в богатства республики.

Из смешения этих двух радикально не соответствующих теорий возникла новая колониальная система. Она была первоначально установлена Испанией, а затем более или менее видоизменена другими европейскими державами. Этим же понятием руководится и современное английское общество, когда задает вопрос: какая польза Англии от колоний? Сам вопрос предполагает, что задающие его мыслят о колонии не как о части своего государства, а как о принадлежащем ему владении. Возбуждение подобного вопроса относительно признанной части политического тела мы сочли бы нелепостью. Кому приходит на ум спрашивать: вознаграждает ли Англию Корнуэльс или Кент за те деньги, которые она на них тратит? Стоит ли содержать эти графства? Узы, скрепляющие между собою части государства-нации, суть узы иного рода. Они не основаны на расчете прибылей и убытков; они в основе аналогичны с семейными узами. Такие же узы должны были бы связать нацию с ее колониями, если бы на последние смотрели как на непосредственное распространение нации. Если бы Великая Британия действительно уже существовала, то Канада и Австралия были бы для Англии тем же Кентом или Корнуэльсом. Но раз англичане отвергли эту точку зрения на колонии и вышедшие из Англии переселенцы перестают принадлежать английскому обществу, то нам придется составить иное понятие об отношениях Англии к ее колониям. Мы должны будем или смотреть на колонии подобно древним грекам, то есть считать их взрослыми детьми, вступившими в браки и устроившимися на чужбине, признавая, таким образом, распадение семейного союза неизбежным в силу обстоятельств; или же если – как на том настаивает современное государство – связь должна поддерживаться во что бы то ни стало, то сам характер этой связи должен измениться. Она должна быть основана на выгоде. Вот в таком случае действительно должен ставиться вопрос: какая польза в колониях? И отвечающий должен будет привести доказательства, что колония, рассматриваемая как собственность или как место для помещения общественных капиталов, окупается.

Подобная материальная связь может иногда служить хорошим основанием для союза между двумя странами, но при условии, что получаемая ими польза обоюдна. В таком случае образуется обыкновенно федерация, и бывало много примеров, где страны, лишенные родственных уз, удерживались вместе чувством общности интересов. Примерами служат Австрия и Венгрия, а равно немецкие, французские и итальянские кантоны Швейцарского Союза. Такой же характер могла бы принять и английская империя, но для этого надо, чтобы не только Англия чувствовала, что колонии для нее прибыльны, то есть что она получает от них выгоду, которую перестала бы получать, если бы они сделались независимыми, но чтобы и колонии, со своей стороны, также сознавали, что метрополия им оплачивается, то есть что они получают выгоду от связи с нею. В настоящее время весьма легко представить себе существование такого сознания общности интересов между Англией и даже самыми ее отдаленными колониями, ибо расстояние в наши дни почти уничтожено паром и электричеством. В первое же время после открытия Нового Света подобная общность интересов была менее возможна. Атлантический океан составлял тогда для практических целей несравненно более глубокую и широкую бездну, через которую установить взаимный обмен услуг было нелегко. Вот почему старая колониальная система вообще не носила характера равноправной федерации.

Принято считать, что старые колонии приносились в жертву интересам метрополии. Мы должны остерегаться принимать такое заявление без оговорки. Полагают, например, что восстание американских колоний Англии было вызвано эгоистическими поступками метрополии, убивавшими их торговлю и не дававшими им взамен этого никаких выгод. Это далеко не верно. Между Англией и ее американскими колониями существовал настоящий обмен услуг. Взамен торговых привилегий Англия давала свою защиту. В середине восемнадцатого века, то есть в то время, когда начался американский спор, в долгу оставались скорее колонии, чем метрополия. Англия была вовлечена в две жестокие войны главным образом из-за своих колоний, и окончательный разрыв произошел не столько вследствие давления Англии на колонии, сколько вследствие давления колоний на Англию. Правда, Англия облагала их податями. Но это было сделано для уплаты долга, в который она вошла из-за колоний, и не без горечи Англия убедилась, что сама дала возможность своим колониям обходиться без себя, уничтожив, в их интересах, владычество французов в Северной Америке.

Тем не менее, совершенно верно, что старинная колониальная система ставила колонии скорее в положение завоеванной страны, чем в положение федеративного государства.

Обычно употребляемые наши выражения явно это показывают. Мы говорим о колониальных владениях (possession) Англии или Испании. Но в каком же смысле может одно население называться владением другого? Такое выражение подразумевает почти рабство, но отнюдь не применимо к тем случаям, когда хотят только сказать, что это население подчинено тому же самому правительству, как и другое. В основании этого выражения, несомненно, скрывалось понятие о колонии, как о поместье, которым надо было воспользоваться в целях благоденствия метрополии.

Отношение Испании к ее колониям сделалось типом, который другие государства постоянно имели в виду как образец. Туземное население обращается в рабство; в некоторых местностях оно принуждается к насильственным работам кациками, превращенными в государственных чиновников; в других – оно вымирает от непосильного труда и заменяется неграми; владычица-метрополия извлекает из колонии постоянный доход и управляет ею посредством хитрого механизма – разделения: поселенцы сдерживались при помощи духовенства и рабского населения, с которым метрополия обращалась отечески в надежде воспользоваться им при случае – такова была типичная колониальная система. Она вовсе не годилась как образец для колонии, подобной Новой Англии, – колонии, которая не приносила никаких доходов, не имела ни подчиненных индейцев, ни золотых и серебряных рудников. И однако правительство не могло забыть прецедента выгодных колоний: Карл II ссылается на него даже в 1663 году Воззрение на колонию как на владение делается установившимся принципом.

Подобная система является по существу варварской, ибо одна община обращается с другой как со своей собственностью, конфискует плоды ее промышленности не взамен даруемых ей благодеяний, а на основании безусловного права завоевания или какого-либо другого права. Даже в тех случаях, где подобные отношения покоятся открыто на факте завоевания, они настолько безнравственны, что могут существовать долгое время только в обществе, стоящем на варварской стадии развития. Так, если допустить, что Англия приобрела Индию путем завоевания, она не может, да и не хочет владеть ею исключительно ради своих собственных денежных выгод. Она не получает с нее никакой дани; Индия не является для Англии доходной статьей, и англичанам было бы стыдно, если бы, управляя ею, они каким-либо образом жертвовали ее интересами в пользу своих собственных. Следовательно, a fortiori было бы варварством приложение старого понимания к колониям, ибо это значит обходиться с соотечественниками, которые связаны с Англией лишь узами родства, как с побежденным врагом или, точнее, хуже, чем цивилизованная нация может позволить себе обращаться с побежденным врагом. Вероятно, и при старой колониальной системе это понятие проводилось бессознательно и неумышленно. В шестнадцатом веке оно открыто применялось к завоеванным владениям; а так как колонии Испании были в известном смысле ее завоеванными владениями, то легко понять, как бессознательно и ненамеренно это варварское начало вкралось в колониальную систему Испании, развилось в ней и отравило ее в позднейшие времена. Понятно также, что пример, поданный Испанией, и установленные ею прецеденты повлияли и на другие европейские государства – Голландию, Францию и Англию, – вступившие на поприще колонизации столетием позже.

Результатом этого было то, что некоторые из этих государств, например, Франция, наложили на свои колонии железный авторитет своей власти. В Канаде французские поселенцы подвергались суровой регламентации, от которой они были свободны, пока оставались во Франции. Ничего подобного не было в английских колониях. Их жители были подчинены известным установленным ограничениям в деле торговли, но вне этого они были безусловно свободны. Унося с собою свою национальность, они везде пользовались правами англичан. Мистер Меривэль замечает, что старая колониальная система не допускала ничего подобного тому, что существует в современной коронной колонии, где англичане управляются административно, без представительных собраний. Хотя при старой системе собрания не были установлены формально, но они вырастали сами собою, ибо для англичанина, по самой природе его, собрания были необходимы. Так, старинный историк колоний, Гетчинсон, пишет в 1619 году: «В этом году палата представителей внезапно появилась в Виргинии».

Действительно, в те времена английское правительство не грешило излишком вмешательства. Колонии были в такой мере предоставлены самим себе, что некоторые из них, особенно в Новой Англии, с самого начала во многих отношениях держали себя как совершенно независимые государства. Еще в 1665 году, то есть всего сорок лет спустя после основания первого поселения и за сто лет до декларации независимости, Массачусетс не считал себя на деле подвластным Англии. «Они говорят, – пишет один комиссионер, – что, пока ими уплачивается одна пятая золота и серебра, согласно условиям хартии, они ничем не обязаны королю, кроме долга вежливости».[39]

Итак, старая английская колониальная система вовсе не была на практике тиранической, и когда произошел разрыв, то тягости, на которые жаловались американцы, хотя и существовали, были, однако, менее обременительны, чем те, которые налагались на колонии и до и после этого, а между тем они повлекли за собою такие крупные последствия. Слабая сторона системы состояла не в том, что она вмешивалась слишком много, а в том, что практикуемое ею вмешательство было таково, что легко могло возбудить недоброжелательство. Она требовала очень малого, но то, чего она требовала, было несправедливо. Она допускала полную свободу во всех областях жизни, кроме одной, именно торговли; здесь она вмешивалась, облагая колонистов в пользу торговцев из собственно Англии. А это значило – ставить метрополию в ложное положение, дать ей право обращаться с колониями как с владением или как с поместьем, которое должно работать на пользу англичан, оставшихся на родине. Никакое требование не могло вызвать более вражды. Если это и не есть требование господина, обращенное к рабу, то, во всяком случае, оно походило на требование лендлорда, не живущего в своем поместье, предъявленное к его арендаторам, в судьбе которых он ничуть не заинтересован. Однако лендлорд по крайней мере предоставляет арендаторам право пользования принадлежащей ему землей. «А что же такое, – мог сказать всякий массачусетский колонист, – дала нам Англия, чтобы получать постоянную ренту с нашей промышленности? Хартия Якова I предоставила нам право пользования землями, которых Яков I никогда и не видывал, которые ему не принадлежали; землями, которые мы могли бы занять для себя без всякой хартии и не встретив сопротивления».

Таким образом, старая колониальная система являлась нерациональным смешением двух противоположных понятий. Она присваивала себе право управлять колонистами в силу того, что они были англичанами-братьями, а управляла ими, как будто они были побежденными индейцами. Вместе с тем, обращаясь с ними, как с завоеванным народом, она предоставляла им такую свободу, что они могли легко восстать.

Я уже показал, как могло возникнуть первоначально это странное смешанное понятие о колониях. Не особенно трудно понять и то, как англичане, однажды усвоив его, удерживали его и не смогли найти дороги к созданию более правильного представления. Если бы при тогдашнем положении мира они задумали преобразовать свою систему, то естественно пришли бы к мысли полного отделения колоний, ибо аналогия со взрослыми детьми вполне приложима к колониям, когда они настолько удалены от метрополии, что интересы их становятся отличными от ее интересов. При таких обстоятельствах всякий реальный союз и всякое предъявление авторитета со стороны метрополии лишаются своей силы, почему наиболее пригодной системой является греческая, предоставляющая колониям независимость и связывающая их только постоянной дружбой. Английские колонии в семнадцатом веке были, по крайней мере в мирное время, слишком отдаленны, чтобы составлять реальный союз с метрополией. Это настолько верно, что нам кажется скорее трудным понять, как могло отпадение Новой Англии так долго откладываться, и я думаю, что причину этого надо искать в существовании в Северной Америке на исходе семнадцатого века французских владений. Когда началась великая колониальная борьба между Францией и Англией, колонии сплотились теснее с Англией, и мы можем себе представить, что, если бы Канада не была отвоевана у французов в 1759 году и если бы война с французами не прекратилась, а сделалась, напротив, ожесточеннее, колонии не издали бы декларации о независимости, их связь с Англией не была бы расторгнута, а была бы упрочена. Необходимость в союзе первоначально не ощущалась, затем в течение некоторого времени она сознавалась весьма сильно, и наконец, когда под влиянием внезапного облегчения всякое внешнее давление было устранено, мысль о преобразовании колониальной системы сразу заменилась мечтой о независимости.

При таких обстоятельствах метрополия, естественно, старалась сохранить старую колониальную систему возможно дольше; она сознавала, что трогать ее опасно, что малейшее изменение в ней могло порвать узы, соединяющие колонии. Ненавистные права метрополии упорно сохранялись потому, что они уже существовали, и потому, что всякое изменение их к лучшему казалось метрополии невозможным.

Вероятно также, что более здоровые отношения тогда не могли быть ясно поняты. Я описывал колонии, как естественный выход для излишнего населения, как средство, дающее возможность всем, кому тесно на родине, жить спокойно на просторе, не жертвуя тем, что должно было быть всего дороже, – своей национальностью. Но как же мог возникнуть такой взгляд у англичанина, жившего сто лет назад? Англия тогда не была обременена избытком населения. Во всей Великобритании во время американской войны было, может быть, не более двенадцати миллионов жителей. Если и тогда в колониях жилось привольнее, чем на родине, то, с другой стороны, любовь к родной почве, господство привычек, страх и неохота к переселению – все это действовало тогда неизмеримо сильнее. Мы не должны воображать, что тот постоянный поток эмиграции, который мы теперь наблюдаем, существовал с самого открытия Нового Света или даже с того времени, когда у Англии создались цветущие колонии. Движение это началось лишь по заключении мира в 1815 году. При старой колониальной системе обстоятельства были совсем иные, и о них можно составить себе понятие из того, что нам известно об истории колоний Новой Англии. Со времени основания их в 1620 году в течение двадцати лет, до Долгого парламента (1640),[40] туда действительно стремились переселенцы непрерывным потоком, но на это были специфические причины: англиканская церковь была тогда непреклонна, а Новая Англия дала у себя убежище пуританизму, браунизму[41] и индепендентству. В связи с этим, лишь только начался Долгий парламент, течение прекратилось, и затем в продолжение целых ста лет эмиграция из Старой Англии в Новую Англию была до того незначительна, что она, говорят, не перевешивала противоположного движения колонистов, покидающих Новую Англию.[42]

При подобных обстоятельствах могли быть колонии, но не могло быть Великой Британии. Материальное основание Великой Британии могло быть положено, т. е. могли быть заняты обширные территории, и соперничающие нации могли быть изгнаны из них. В этом материальном смысле Великая Британия действительно была создана в семнадцатом и восемнадцатом столетиях, но тогда недоставало идеи, согласно которой должна быть оформлена эта материальная масса. В этом направлении сделан один шаг, именно – в основу Великой Британии был положен принцип, что, так или иначе, колонии составляют нечто общее с метрополией, что Англия должна в известном смысле сопровождать их за море и что они могут отделиться от Англии только путем войны.

То же самое можно сказать и о колониях других держав в восемнадцатом столетии. Великая Испания, Великая Португалия, Великая Голландия и Великая Франция, точно так же, как и Великая Британия, являли собою искусственные здания, лишенные органического единства и жизни.

Вследствие этого все они были недолговечны; казалось, что и Великой Британии не суждено жить долго и что она должна погибнуть раньше, чем многие из ее соперниц. Испанские колонии в Америке, основанные за сто лет раньше английских, не отделились так скоро. Декларация о независимости 1770 года была не только самым замечательным, но и первым по времени возмущением со стороны колоний против метрополии.

Если Великая Англия в конце концов избежала окончательного падения, то этим она не была обязана мудрости своих правителей. Когда полная несостоятельность старой колониальной системы стала очевидной, Англия не отказалась от нее и не создала лучшей системы. Новая империя выросла постепенно из тех же причин, которые вызвали к существованию старую, и выросла при той же самой системе. Опыт научил англичан не мудрости, а отчаянию. Они видели невозможность сохранить при старой системе свои колонии, но не заключили из этого, что нужно изменить систему, а пришли к выводу, что рано или поздно им придется лишиться колоний.

Наконец, с сороковых годов девятнадцатого столетия начинается торжество свободной торговли. В числе других стеснений она осудила на гибель старую колониальную систему целиком. Система эта была отменена, но вместе с тем выросло убеждение, что колонии бесполезны, и чем скорее они эмансипируются от Англии, тем лучше. Конечно, это учение было бы основательно, если бы общие мировые условия в девятнадцатом веке оставались те же, какими они были в восемнадцатом и семнадцатом столетиях. Наши деды находили, что из колоний можно сделать только одно употребление – извлекать из них торговые выгоды. Что же оставалось метрополии, когда она отказалась от монополии?

Последовал период спокойствия, в течение которого шаткие узы, скреплявшие империю, не испытывали никакого напряжения. При таких благоприятных обстоятельствах естественная связь оказалась достаточной для предупреждения катастрофы. Англичане во всех частях света еще помнили, что они – люди одной крови, одной религии, что у них одна история, один язык, одна литература. Этого было достаточно, пока ни колониям, ни метрополии не приходилось приносить очень тяжких жертв друг ради друга. Такое спокойное время благоприятствует росту совершенно иного воззрения на империю. В основе этого воззрения лежит убеждение, что расстояние уже не оказывает теперь того важного влияния на политические отношения, какое оно оказывало прежде.

В восемнадцатом столетии не могло быть в истинном смысле слова Великой Британии благодаря расстоянию между метрополией и ее колониями и между самими колониями. Этого препятствия более не существует. Наука дала политическому организму новое кровообращение – пар и новую нервную систему – электричество. Внесение этих новых условий вызывает необходимость пересмотра всей колониальной задачи. Они прежде всего делают возможной реализацию старинной утопии о Великой Британии. Больше того: они делают эту реализацию необходимой. В прежнее время крупные политические организмы были стойки только тогда, если они были организмами низкого типа. Так, Великая Испания оказалась более долговечной, чем Великая Британия, именно потому, что она управлялась деспотически. Великая Британия наскочила на скалу парламентской свободы, которая была невозможна в таком большом масштабе, тогда как деспотизм был вполне возможен. Если бы в то время можно было даровать колонистам права представительства в английском парламенте, то было бы нетрудно избежать раздора. Но это считалось немыслимым, почему Бёрк (Burk) дает на это ответ в хорошо известном месте своего сочинения, где он осмеивает мысль о созыве представителей с такого громадного расстояния. В настоящее время эта идея отнюдь не кажется смешной, несмотря на всю затруднительность исполнения ее деталей. Те самые колонии, которые тогда отложились от Англии, дали с тех пор пример федеральной организации, в которой обширные и часто скудно и недавно заселенные территории легко уживаются в союзе с более старыми обществами, и все целое во всех его частях наслаждается в полной мере парламентской свободой. Соединенные Штаты разрешили задачу, существенно похожую на ту, которую старая английская колониальная система не в состоянии была разрешить; они показали, что государство может испускать из себя постоянный поток эмиграции; из бахромы поселений вдоль Атлантического океана можно населить целый материк вплоть до Тихого океана, нимало не опасаясь, что отдаленные поселения заявят вскоре претензии на независимость или откажутся от уплаты налогов на общие расходы.

Далее, разрастание государства, возможность которого была, таким образом, доказана Соединенными Штатами, является в настоящее время еще более необходимым, чем в восемнадцатом столетии. Дело в том, что те самые изобретения, которые делают возможным существование громадных политических союзов, превращают государства, обширные по старой шкале размеров, в незначительные, второстепенные. Если Соединенные Штаты и Россия продержатся еще с полстолетия, то совершенно затмят такие старые государства, как Франция и Германия, и оттеснят их на задний план. То же самое случится и с Англией, если она все еще будет считать себя только европейской державою, как старое Соединенное Королевство Великобритании и Ирландии, каким его оставил Питт. Англия оказалась бы действительно в жалком положении, если бы предстала перед этими обширными государствами нового типа в виде искусственного союза колоний и островов, разбросанных по всему земному шару, населенных различными национальностями и не соединенных между собою никакими узами, кроме той случайности, что все они равно признают власть английского короля. Но я уже показал, что то, что я называю английской империей, не есть искусственное здание, что это, если исключить Индию, не есть собственно империя; это – огромная английская нация, но нация, рассеянная на таком широком протяжении, что до наступления века пара и электричества ее крепкие естественные узы расы и религии казались порванными расстоянием. Но, как скоро наука уничтожила расстояние, как скоро было доказано, примерами Соединенных Штатов и России, что политические союзы на громадных площадях сделались возможными, Великая Британия воспрянула не только как реальность, но как реальность сильная и здоровая. Она будет принадлежать к наиболее сильному разряду политических союзов. Если она не будет сильнее Соединенных Штатов, то, во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что она будет могущественнее того громадного конгломерата славян, немцев, туркмен и армян, православных, католиков, протестантов, магометан и буддистов, который мы называем Россией.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.