9–13 июля 1940 г. В ОЖИДАНИИ ВТОРЖЕНИЯ

9–13 июля 1940 г.

В ОЖИДАНИИ ВТОРЖЕНИЯ

Капрал Вильгельм Ледерер, наш радист и один из лучших моих друзей за всю жизнь, получил Железный крест первого класса.

Сообщение пришло от Высшего командования сегодня днем. Главный вызвал его на командный пункт, зачитал приказ и прицепил крест ему на грудь. Это дело надо было соответственно отметить. Оберлейтенант Фримель присоединился к нашему празднику на минуту, хотя обычно не сидит с нами. С его стороны это было очень достойно. Для командира машины вряд ли слишком приятно, когда летчик из его экипажа получает крест, а он нет. Но оберлейтенант не выказал и тени зависти. Он настоящий товарищ. Он такой, как мы.

На самом деле крест Ледерера за довольно давнее дело, еще до нашего экипажа. Это было во время боев над Скапа-Флоу, в начале марта. Ледерер говорит, что он уже почти забыл, что там было. Наверное, так оно и есть, он никогда не бахвалится. В самом деле, это даже смешно, как долго они присваивали ему этот крест. Наверное, какой-нибудь штабной писарь просто забыл об этом деле или сунул его в другие бумаги. Эти бюрократы тянут время до бесконечности. Надо их время от времени сажать в самолет, чтобы они почувствовали, что такое скорость.

Но я хочу рассказать историю Ледерера. Один из командиров слышал ее раньше. По этому случаю он пересказал ее нам; она так замечательна, что я решил записать ее точно так, как запомнил.

«Юнкерс», на котором Ледерер был радистом, принимал участие в большом налете на Скапа-Флоу. Уже стемнело, но все небо было освещено сотнями лучей, рыщущих в поисках наших самолетов. Да и зениток было более чем достаточно. А потом еще напали английские истребители. В общем, было жарковато. Наконец нашему «юнкерсу» удалось нырнуть в облако. Они потеряли связь со своей эскадрильей. Дойти до цели не было ни малейшей возможности. Командир это понял и принял единственно правильное решение. Он отдал приказ возвращаться домой.

Но тут нос самолета затрясло, а хвост пустился выписывать круги. Как говорит Ледерер, его не волновало, что происходит с самолетом. Его дело было следить, чтобы рация работала. Он преподносит все так, будто это самое обычное дело на свете. Но если ясно представить себе эту ситуацию, становится понятно, что нервы должны быть железными. Конечно, когда я занят своим делом, тоже не смотрю, что вокруг происходит, но ведь я на ручке. Радио совсем другое дело. Наверное, не слишком приятно постоянно сидеть ко всем спиной. Я хочу сказать, вот если бы я сидел за своим радио, а с нашим самолетом вдруг происходит такое, хватило бы мне нервов даже не оглянуться? Я не уверен.

Как бы то ни было, Ледерер не оглянулся. Он работал с рацией. Но он смотрел в сторону хвоста и потому увидел, что руль высоты развалился на куски. Потом он заметил, что осколки стекла от фонаря и куски левого крыла, вращаясь, пролетают мимо него. Не самое приятное зрелище. Так что он наконец обернулся. Отсек был весь изрешечен осколками и повсюду кровь. Он схватил пакет первой помощи и полез вперед. Пулеметчик был цел и пытался заткнуть топливные баки, которые были все в пулевых отверстиях.

Впереди было страшное месиво. Командир навзничь лежал на полу, у него рваная рана на голове, все лицо, руки и ноги иссечены осколками. Ледерер сделал все, что мог: наложил командиру повязки, а потом позвал механика, который стоял на коленях перед пулеметом, помочь ему привести командира в чувство. Потом он полез вперед посмотреть, все ли нормально с пилотом. Только он подошел, пилот откинулся назад. Потом они нашли у него рану в брюшной полости. Удивительно, как он держался столько времени.

Делать нечего, Ледерер залез в кресло и взялся за ручку. Компас, кажется, был цел. Так что Ледерер мог приблизительно взять курс. Но это было все. Они следовали в общем направлении домой, каждую минуту ожидая, что машина распадется на части. Потом, примерно через час, они увидели свет. Ледерер с пулеметчиком обсудили, что бы это могло быть. Сначала они думали, что побережье, потом – что это корабль. Решили было, что все еще где-то над Англией. И наконец поняли, что это звезда.

Они продолжали лететь и в конце концов, после вечной абсолютной мглы, увидели на горизонте ряд огней. Это было бельгийское побережье. Наконец-то они узнали, где находятся, и через полчаса уже садились на базе. Только когда винты окончательно остановились, они поняли, как ужасно выл ветер. Они даже не заметили, что прошли через самый сильный шторм за весь год.

Они вылезли и осмотрели машину – в ней было не меньше семи зенитных попаданий. Половина фонаря оказалась вырвана. Это просто чудо, что машина не развалилась по пути домой. Командир был немедленно переправлен в госпиталь, и врачи умудрились его залатать. Он только лишился одного глаза. Пилот умер. Он потерял слишком много крови. Такие раны всегда очень опасны.

Когда Ледерер рапортовал, он поразился, какие все были мрачные. Из всей эскадрильи, ушедшей на задание, он один привел машину назад. А другой за две минуты перед тем прислал по радио сообщение: «Командир убит. Механик убит. Пилот и радист тяжело ранены. Левого мотора нет». А потом тишина. Наверное, машина упала где-то за Каналом.

Мало удовольствия быть начальником базы. Я ему не завидую ни капли. Насколько легче, черт меня побери, взлетать и бомбить и возвращаться назад или не возвращаться, чем смотреть, как другие взлетают, и потом ждать, вернутся они или, может быть, не вернутся. Когда я выходной, часто выхожу на поле и жду, когда кто-нибудь из ребят придет. День или ночь – Главный и его штаб всегда там. Он, кажется, никогда не спит. Он сидит на командном пункте и ждет сообщений от ребят, которые кладут свои яйца. Это, наверное, немножко глупо, но это ужасно приятное чувство: знать, что кто-то ждет тебя. Сентиментально это или нет, но это так – каждому из нас это чувство знакомо.

Иногда, когда какой-нибудь машины нет слишком долго, достаточно просто посмотреть на лицо Главного, когда он стоит и ждет, чтобы понять, как ему тяжело. Потом, когда колымага наконец появляется и заходит на посадку, а он смотрит на нее в бинокль и видит, что она похожа на решето или что она вихляет хвостом и крыльями, он чеканит приказы. Кто-то бежит через поле, а через пару секунд выезжает амбулатория. Если нет, то всем гораздо легче. Но все равно, от момента, как остановились винты, до момента, как появится последний человек, все ждут затаив дыхание.

Я всегда отворачиваюсь, когда экипаж обходит свою машину, чтобы посмотреть, что с ней. Я просто знаю это чувство. Когда ты внутри, можешь только догадываться, то есть только приблизительно предполагать, куда ее ударило. Как только вылез, ты все хочешь видеть своими глазами. Но когда ты сам смотришь, как это делают другие, – просто смешно и нелепо.

Сегодня в «Фельдцайтунг» интересная статья про Америку. В британском павильоне на Всемирной выставке в Нью-Йорке взорвалась бомба. Двое полицейских убиты и многие ранены. Они опять вполне серьезно обвиняют в этом нас, мол, это нацисты спрятали там бомбу или, по крайней мере, те, кто нам симпатизирует. Но, как утверждает корреспондент, никто в Америке этому не верит. Большинство людей считают, что сами англичане заложили бомбу, чтобы потом рассказывать истории о нашей жестокости. И действительно, англичан вряд ли озаботил бы вопрос о жизни пары американских полицейских.

Ну и хорошо, американцы скоро сами поймут, какие свиньи эти англичане. Даже если мистер Ла Гуардиа, который, как кажется, держит полицию Нью-Йорка у себя в кулаке,[13] будет визжать от ярости.

Сегодня Меллер сказал мне, что вторжение в Англию дело решенное и может начаться в любой момент. Он прошептал мне эту новость с таким видом, будто он знает это наверняка, но не должен был этого мне говорить. И взял с меня обещание никому ни слова. И еще рассказал, что мы сейчас строим специальные корабли, высокоскоростные и с низкой осадкой, чтобы можно было выскакивать прямо на берег. Может быть, правда, а может, нет. У меня есть подозрение, что до Меллера просто дошли какие-то слухи, вот он и важничает.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.