Законы отложить в сторону

Законы отложить в сторону

О Законотворчестве после выстрела в Смольном. 1 декабря 1934 г. в Смольном прогремел выстрел, от которого погиб Сергей Миронович Киров. Это трагическое событие было использовано для развертывания новой волны репрессий. Теперь оно направлялось не только против тех, кого Сталин объявил потенциальными противниками колхозного строя, но и против всех, кто думал и действовал иначе, чем Сталин, кто был в оппозиции к нему.

Чтобы «развязать руки» НКВД и суду не в осуждении, а в непременном уничтожении неугодных, Сталин лично потребовал от Секретаря Президиума ЦИК СССР Енукидзе незамедлительно составить и опубликовать постановление, датированное 1 декабря 1934 г. «О внесении изменений в уголовно-процессуальное законодательство».

Указание Сталина было выполнено. Согласно внесенным изменениям, следствие по делам о терроре должно было проводиться в течение не более десяти дней; обвинительное заключение вручалось обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде; дела слушались без участия сторон; кассационного обжалования приговоров как и подачи ходатайств о помиловании не допускалось; приговор к высшей мере наказания приводился в исполнение немедленно по его вынесении. Все это противоречило основным принципам советского судопроизводства. Без соблюдения процессуальных гарантий было расследовано рассмотрено дело «Ленинградского зиновьевского террористического центра»[155].

Военной коллегией Верховного Суда СССР 28–29 декабря 1934 г. были приговорены к расстрелу не только непосредственный убийца Кирова С. М. Николаев Л. В., но и объявленные как соучастники: Котолынов И. И., Шатский Н. Н., Румянцев В. В., Мандельштам С. О., Мясников Н. П., Левин В. С., Сосицкий Л. И., Соколов Г. В., Юскин И. Г., Звездов В. И., Антонов Н. С., Ханик Л. О., Толмазов А. И.

Приговор был приведен в исполнение немедленно. А 15–16 января 1935 г. Военной коллегией Верховного Суда СССР были осуждены к тюремному заключению на разные сроки: Зиновьев Григорий Евсеевич, Лев Борисович Каменев и еще 17 человек[156].

8 декабря 1934 г. в угоду Сталину Прокурор СССР (И. А. Акулов) и Председатель Верховного Суда СССР (А. Н. Винокуров) издали директиву, в которой дали перечень должностных лиц, покушения на жизнь и здоровье которых должны квалифицироваться как террористические акты и рассматриваться в порядке постановления от 1 декабря 1934 г.

В директиве говорилось, что «за организацию процесса, за правильность и точность квалификации и вынесенного приговора отвечает, наравне с председательствующим в судебном заседании, председатель военного трибунала округа, корпуса, председатель соответствующего областного и главного суда».

Одновременно директивой предписывалось придать этому закону обратную силу: «Все дела, не законченные расследованием и не заслушанные до 1 декабря, расследовать и рассматривать в порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 г. Дела, по которым поданы кассационные жалобы, принесены кассационные протесты или которые истребованы в порядке надзора после 1 декабря с. г., не подлежат рассмотрению в кассационном и приговоры по ним подлежат исполнению» [157].

Вскоре (23 января 1935 г.) Прокурор СССР И. А. Акулов издал приказ и директиву о фактах проявления некоторыми работниками прокуратуры политической близорукости и о притуплении с их стороны классовой бдительности, текст которых воспроизведем полностью:

«Всем прокурорам союзных и автономных республик, крайоблпрокурорам. Отмечавшееся, в связи с убийством тов. Кирова, усиление активизации антисоветских элементов, в форме контрреволюционной агитации, одобряющей не только террористический акт над тов. Кировым, но и совершение таких терактов над другими руководителями Партии и Советского правительства, поставило перед Прокуратурой задачу быстро решительно пресечь подобного рода контрреволюционные выступления.

При общем правильном понимании опасности таких контрреволюционных выступлений со стороны прокурорского надзора на местах отмечен ряд случаев политической близорукости и притупления классовой бдительности некоторых работников прокуратуры, нашедших выражение в непонимании особой важности выступлений антисоветских элементов с террористической пропагандой.

Так, например:

прокурор Кандалакшского района Рендель (Карельская АССР) отказывал в производстве арестов за контрреволюционные выступления, одобряющие террористические акты над руководителями Партии и Советского правительства, не считая такие выступления контрреволюционными.

Органами УГБ ИПО был арестован Сотинский Г. А., который вел контрреволюционную агитацию за необходимость совершения террористических актов над вождями Партии и Советской власти.

Прокурор Кинешемского района Еремин по делу Сотинского дал следующее заключение:

«С направлением дела в особое совещание не согласен, так как в действиях Сотинского никакого состава преступления нет.

Дело в уголовном порядке надлежит прекратить, обвиняемого из-под стражи освободить».

Аналогичные факты имели место в Воронежской области, где прокурор Усманского оперсектора Дергачев освободил двух арестованных, которые после убийства тов. Кирова среди рабочих вели к-p агитацию, указывая, что: «Надо убить весь ЦК ВКП(б) и т. п.».

Приказом Прокурора РСФСР т. Антонова-Овсеенко прокурор Кандалакшского района Рендель снят с работы, с передачей вопроса о пребывании его в рядах ВКП(б) в парторганы.

Мною снят с работы прокурор Кинешемского района ИПО Еремин и расследуются факты политической близорукости и притупления классовой бдительности, проявленные работниками прокуратуры Воронежской области.

В связи с запросами ряда прокуроров в Прокуратуру Союза за разъяснениями о квалификации указанных выше контрреволюционных выступлений,

разъясняю:

1. Контрреволюционные выступления, одобряющие террористические акты в отношении каждой партии и Советского правительства, квалифицировать по ст. 5810 УК РСФСР и соответствующим статьям УК союзных республик.

2. В тех случаях, когда такие выступления носят организованный характер (наличие группы, обсуждение необходимости совершения терактов над вождями партии и правительства, обработка людей или участников группы в направлении террора) даже при отсутствии элементов прямой подготовки террористического акта (подыскание средств, способов, выяснение возможностей и т. п.) надлежит квалифицировать по ст. ст. 5811, 17, 588 УК РСФСР и соответствующим статьям УК союзных республик с тем, однако, что на такие дела не распространяется закон от 1 февраля 1934 г. в отношении порядка их рассмотрения.

3. По вопросу о подсудности дел по ст. 5810 УК предлагаю руководствоваться следующим:

а) групповые дела по ст. 5810 УК при наличии достаточных доказательств для рассмотрения в суде направлять в спецколлегии по подсудности;

б) дела в отношении одиночек, обвиняемых в террористической пропаганде и террористических высказываниях, а также и дела групповые, по которым нет достаточных документальных данных для рассмотрения в судах, как правило, направлять для рассмотрения особым совещанием при НКВД СССР, что, однако, не исключает передачи этих дел для рассмотрения в спецколлегии, если это вызывается местными условиями.

Предупреждаю всех работников прокуратуры, что всякое проявление политической близорукости, притупления классовой бдительности по этим делам повлечет немедленное отстранение работников, допустивших это, с постановкой вопроса о пребывании их в рядах партии.

Приложение: приказ № 55/2с[158]

п. п. прокурор Союза ССР И. Акулов

ПРИКАЗ

ПРОКУРОРА СОЮЗА ССР

23 января 1935 г. г. Москва

№ 55/2с

10 декабря 1934 г. в производстве УНКВД АКССР возникло дело по обвинению Сафронова Василия Павловича в подготовке к совершению террористического акта в отношении Председателя СНК АКССР.

В процессе расследования по этому делу было установлено, что отец Василия Сафронова — Павел Александрович Сафронов, узнав об убийстве тов. Кирова, заявил в кругу своих знакомых, что «мало одного Кирова, надо и Сталина убить».

В процессе расследования Павел и Василий Сафроновы были взяты под стражу и им было предъявлено обвинение по признакам ст. 588 УК.

20 декабря 1934 г. пом. прокурора АКССР по спец, делам тов. Малкова Нина Яковлевна, ознакомившись с материалами дела, предложила в письменной форме освободить Павла Сафронова.

Принимая во внимание, что Малкова проявила полное непонимание задач, стоящих перед органами прокуратуры в настоящее время, и что при таких условиях дальнейшее ее нахождение на прокурорской работе недопустимо; что пом. прокурора АКССР Власов, исполняя в это время обязанности Прокурора Республики, допустил отсутствие должного руководства работой Малковой и, в частности, надзором за делами УНКВД; что и. о. Прокурора АКССР Михайлович не обеспечил надлежащей постановки работы в секторе по спец, делам.

Приказываю:

1. Пом. Прокурора АКССР Малковой Нине Яковлевне объявить строгий выговор и с работы в органах прокуратуры снять.

2. Пом. Прокурора АКССР Власову объявить строгий выговор.

3. И. о. Прокурора АКССР Михайловичу Григорию Степановичу указать на отсутствие должного наблюдения за спецсектором.

4. Копию настоящего приказа разослать Прокурорам Союзных Республик, краев и областей, военным прокурорам округов и Прокурорам дорог.

п. п. Прокурор Союза ССР И. Акулов

Вскоре И. А. Акулов и Председатель Верховного Суда СССР А. Н. Винокуров были освобождены от занимаемых должностей[159].

Через некоторое время даже такая директива была признана недостаточной. Отменяя ее «как явно политически неправильную», А. Я. Вышинский предложил всем прокурорам квалифицировать как террористический акт не только контрреволюционные выступления, содержащие одобрение террористических актов, но и «обычные высказывания террористических намерений». Предлагалось также дела, по которым нет достаточных документальных данных для рассмотрения в судах, направлять для рассмотрения Особым совещанием при НКВД СССР.

Такие указания по линии прокуратуры и суда ориентировали на упрощенное понимание состава террористического акта, расширение круга лиц, посягательство на жизнь которых следует рассматривать как террористический акт. Они позволяли подводить под террористический акт угрозы и антисоветские высказывания, широко применяя при этой чрезвычайный закон от 1 декабря 1934 г.

Не ясной была позиция на закон от 1 декабря 1934 г. наркома Юстиции Н. В. Крыленко. В юридической литературе можно встретить утверждение, что Крыленко отрицательно относился к закону от 1 декабря 1934 г., как противоречащему основным принципам советского уголовного права и процесса[160].

Между тем, занимаясь реабилитацией самого Н. В. Крыленко, мы познакомились с хранящимся в архиве его докладом от 23 марта 1935 г. на общем собрании студентов Саратовского правового института и работников юстиции, где он заявил:

«Против кого должно направляться сейчас подавление? Первый объект подавления — открытые контрреволюционные действия, открытые контрреволюционные акты, их мало, но они есть. Есть очень много и скрытых контрреволюционных актов, актов контрреволюционных по своему существу, которые должны нами оцениваться как контрреволюционные, хотя они часто не подходят под формальные моменты, в частности под определение нашего Уголовного кодекса. Уголовный кодекс сильно устарел, и в ряде статей не отвечает новым общественным отношениям в стране».

Интересовала нас и позиция по этой категории дел руководителей центральных органов военной юстиции, где решалось много таких дел. Наиболее полно она выражена в письме-обращении Главного военного прокурора, текст которого приводим полностью:

«ВСЕМ ВОЕННЫМ ПРОКУРОРАМ

Дорогие товарищи!

Громадные успехи социалистического строительства в нашей стране, превращение России нэповской в Россию социалистическую и, следовательно, окончательная победа социализма в городе и в деревне, не могли не вызывать бешеного ожесточения сопротивления классового врага и его агентуры, теряющих последнюю почву под ногами.

Подлое убийство тов. Кирова, совершенное отхвостьем зиновьевско-троцкистской оппозиции, превратившейся в замаскированную двурушничеством форму белогвардейской организации, свидетельствует о том, что враг переходит к крайним средствам сопротивления.

Это требует усилия всех рычагов пролетарской диктатуры на основе всемерного повышения классовой бдительности, настроенности и непримиримости к врагам.

В первую очередь это требование относится к нам, работникам Военной прокуратуры, поставленным партией на важнейший участок борьбы с наиболее острыми формами контрреволюционной работы и в то же время непосредственно стоящих на страже крепости и мощи РККА — важнейшего оплота пролетарской диктатуры.

Однако ряд фактов сигнализирует явное притупление классовой бдительности у отдельных работников Военной прокуратуры.

Эти факты находят свое выражение в смазывании существа контрреволюционных дел, в несвоевременной изоляции классово-враждебных элементов, в затяжке расследования контрреволюционных преступлений, не всегда к тому же проводимом с достаточной полнотой.

Приведем несколько подобных фактов:

1. В депо Бочкарево бригадир Подопригора, исключенный в 1930 году за антисоветские действия из партии, выступая по поводу приговора Военной коллегии над контрреволюционерами Зиновьевым, Каменевым и др., заявил, что приговор в отношении Зиновьева неправилен, что Зиновьев заслужил иного отношения к себе, что он — Зиновьев — защитник рабочего класса.

Налицо активное контрреволюционное выступление зиновьевца, которого необходимо было немедленно арестовать и привлечь к ответственности.

Инструктор политотдела Уссурийской дороги и парторг депо совершенно правильно потребовали немедленно арестовать контрреволюционера Подопригору.

А пом. военного прокурора Уссурийской железной дороги т. Малиевский заявил, что оснований для ареста этого активного контрреволюционера-зиновьевца он не видит, и в санкции на арест отказал.

Подопригора был арестован только распоряжением прокурора дороги т. Пелих.

За притупление классовой бдительности, попытку смазать контрреволюционный характер выступлений зиновьевца Подопригора, Малиевский снят ГВП с должности пом. военного прокурора Уссурийской железной дороги и уволен из рядов Военной прокуратуры.

2. В декабре 1934 года красноармеец 18 ОМСБ Шевелев в группе красноармейцев вел такие разговоры по поводу убийства тов. Кирова:, «на место Кирова еще 20 человек найдется, их всех перестрелять не жаль». Ясно, что Шевелев, пробравшийся в Красную Армию, классовый враг, сбросивший маску; этого врага необходимо было немедленно арестовать и привлечь к ответственности.

А военный прокурор 3-го стрелкового корпуса т. Доминский в санкции на арест Шевелева отказал и дело в отношении его в уголовном порядке прекратил, мотивируя «отсутствием социально чуждых данных в социальном происхождении Шевелева, а также недолговременным пребыванием его в воинской части».

И в данном случае — явное притупление классовой бдительности, недооценка контрреволюционного характера выступления классового врага.

За эту грубую политическую ошибку на военного прокурора стрелкового корпуса Доминского наложено дисциплинарное взыскание.

В целом ряде случаев Глазной военной прокуратуре приходилось давать телеграфные указания об изоляции лиц, обвиняемых в контрреволюционных преступлениях по полученным информационным донесениям.

Это свидетельствует о недостаточной большевистской твердости у ряда прокуроров в борьбе с классово-враждебными элементами.

Сигнализируя об этих фактах притупления классовой бдительности, имевших место в наших рядах, Главная военная прокуратура еще раз напоминает о том, что только большевистская настороженность и непримиримость, революционная бдительность во всей нашей работе, — именно то, что дает нам Сталинский стиль — обеспечит окончательный разгром классового врага и его агентуры.

п. п. С коммунистическим приветом — Розовский»[161].

Военная коллегия Верховного Суда СССР, возглавляемая Ульрихом, «штамповала» приговоры по таким делам. В этот период не было вынесено ни одного оправдательного приговора, ни одного решения о возвращении дела на доследование.

Еще более примитивным было рассмотрение дел на особом совещании.

Как свидетельствуют материалы, в частности докладная записка бывшего помощника Главного военного прокурора т. Ремнева[162], на особом совещании царила обстановка полного беззакония; нередко дела решались без заключений прокуроров, без изучения уголовных дел. Разбирательство дел, как сообщал т. Ремнев, независимо от его сложности, происходило чрезвычайно быстро. Судьбу человека решали без его вызова и без рассмотрения доказательств его вины. Но никаких мер к устранению этого ненормального положения в работе особого совещания не принималось.

Во второй половине 1935 года, в самый разгар преследования определенных лиц в связи с убийством Сергея Мироновича Кирова, произошли события чрезвычайной важности: 17 июня 1935 г. Совет Народных Комиссаров Союза ССР и Центральный Комитет ВКП(б) приняли постановление «О порядке производства арестов».

Содержание этого постановления видно из его текста.

Совет Народных Комиссаров Союза ССР и Центральный Комитет ВКП(б) постановляют:

1. Во изменение инструкции от 8.V.1933 г. аресты по всем без исключения делам органы НКВД впредь могут производить лишь с согласия соответствующего прокурора.

2. В случае необходимости произвести арест на месте преступления, уполномоченные на это по закону должностные лица из НКВД обязаны о произведенном аресте немедленно сообщить соответствующему прокурору для получения подтверждения.

3. Разрешения на аресты членов ЦИК Союза ССР и ЦИК союзных республик даются лишь по получении органами Прокуратуры и НКВД с согласия председателя ЦИК Союза ССР или председателей ЦИК союзных республик, по принадлежности.

Разрешения на аресты руководящих работников наркоматов Союза и союзных республик и приравненных к ним центральных учреждений (начальников управлений и заведующих отделами, управляющих трестами и их заместителей, директоров и заместителей директоров промышленных предприятий, совхозов и т. п.), а также состоящих на службе в различных учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, руководителей, ученых, учебных и научно-исследовательских учреждений, — даются по согласованию с соответствующими народными комиссарами.

4. Разрешения на аресты членов и кандидатов ВКП(б) даются по согласованию с секретарями районных, краевых, областных комитетов ВКП(б), ЦК нацкомпартий, по принадлежности, а в отношении коммунистов, занимающих руководящие должности в наркоматах Союза и приравненных к ним центральных учреждениях — по получении на то согласия председателя Комиссии Партийного Контроля.

5. Разрешения на аресты военнослужащих высшего и среднего комсостава РККА даются по согласованию с наркомом Обороны[163].

6. Разрешения на аресты даются в районе районным прокурором, в автономных республиках — прокурорами этих республик, в краях (областях) — краевыми (областными) прокурорами.

По делам о преступлениях на железнодорожном и водном транспорте разрешения на аресты даются участковыми прокурорами, дорожными прокурорами бассейнов по принадлежности; по делам, подсудным военным трибуналам, прокурорами военных округов.

Разрешения на аресты, производимые непосредственно народными комиссариатами внутренних дел союзных республик, даются прокурорами этих республик.

Разрешения на аресты, производимые непосредственно народным комиссариатом внутренних дел Союза ССР, даются Прокурором Союза.

Председатель Совета Народных Комиссаров Союза ССР

В. МОЛОТОВ

Секретарь Центрального Комитета ВКП(б)

И. СТАЛИН[164]

Пришедший на смену Ягоды новый нарком внутренних дел Ежов перечеркнул это постановление и стал производить аресты при отказе прокуроров в санкции или вообще без обращения к ним, в том числе членов ЦИК и других руководящих работников наркоматов Союза и союзных республик.

Требование Вышинского, обращенное в его директиве от 19 июня 1935 г. ко всем прокурорам, «никакого отступления от правил, изложенных в постановлении СНК и ЦК ВПК(б) от 17 июня 1935 г., не допускать», повисло в воздухе.

Органы НКВД перестали считаться с партийными органами и с прокуратурой.

Помнить об указании вождя… выступая на собрании партийного актива Прокуратуры СССР в 1936 году, Вышинский заявил: «Надо помнить указание товарища Сталина, что бывают такие периоды, такие моменты в жизни нашей, в частности, когда законы оказываются устаревшими и их надо отложить в сторону».

К чему это привело, объясняет сложившаяся в 1935–1938 годы обстановка в Ленинграде.

Вскоре после убийства С. М. Кирова начальником Управления НКВД г. Ленинграда был назначен комиссар государственной безопасности Заковский, сменивший Медвидя, не обеспечившего предупреждение террористического акта над Кировым, за что и был арестован.

Новому начальнику были даны указания «очистить Ленинград от зиновьевского отребья».

Как это сделать, Заковский хорошо знал. Он уже имел опыт, работая под непосредственным руководством Ягоды, предавшего забвению чекистские традиции, заложенные Феликсом Эдмундовичем Дзержинским. Ягода вскоре был арестован. Заковского не тронули. Он был нужен…

Началась «кампания» массовых арестов, осуждения, выдворения из Ленинграда. Прежде всего она коснулась приверженцев Зиновьева, а затем в число контрреволюционеров попали многие жители Ленинграда. Расскажем об одном из них. Вся вина Бориса Степановича Жженова — талантливого студента Ленинградского университета, арестованного Заковским, состояла в том, что он не принял участия в прощальной процессии при похоронах С. М. Кирова, сославшись на отсутствие у него теплой обуви. Это был суровый декабрь 1934 года…

При отсутствии какого-либо состава контрреволюционного преступления в поступке Бориса Жженова, объясняемого к тому же уважительными мотивами, ему было предъявлено обвинение по ст. 5810 УК «за проведение контрреволюционной агитации и пропаганды». И он был осужден на несколько лет лишения свободы и отправлен в один из лагерей Гулага, откуда и не вернулся.

Следом за Борисом была репрессирована почти вся семья Жженовых. Членов этой трудовой семьи, коренных ленинградских жителей, совершенно незаконно лишили прописки и выдворили в ссылку. В такую же ссылку было предписано отправить и молодого киноактера Георгия Жженова. Участвуя в съемках, он избежал этой ссылки. Но избавиться от «всевидящего и пристрастного ока» Георгию Степановичу не удалось.

Не помогли ему и «восставшие» военные прокуроры Ленинградского военного округа, которым стало известно о незаконных методах следствия, применяемых подчиненными Заковскому сотрудниками.

Военные прокуроры получили жалобу от одного арестованного по подозрению в шпионаже о том, что сотрудники НКВД осуществили в отношении него провокацию. Будучи верующим человеком, он попросил свидания со священником. К нему подослали переодетого в священника сотрудника, который и оформил исповедь как признание арестованного в шпионаже в пользу Польши. При проверке были выявлены и другие факты применения незаконных методов следствия. Военный прокурор Ленинградского военного округа диввоенюрист Кузнецов Н. М. сделал представление Заковскому о прекращении незаконной практики фальсификации следственных материалов и о наказании виновных. Заковский наложил резолюцию «так было, так и будет». Он не только отмел законные требования надзирающего военного прокурора, но и обвинил его во вредительстве, выразившемся в противодействии борьбе с врагами народа. При попустительстве тогдашнего Главного военного прокурора Розовского диввоенюрист Кузнецов Н. М. был арестован, ряд военных прокуроров округа наказаны за ослабление борьбы с контрреволюцией и притупление бдительности: Кузнецов был приговорен к 15 годам лишения свободы.

Это развязало руки авантюрным типам, в изобилии оказавшимся на следственной работе в аппарате Управления НКВД Ленинграда. Их начальник Заковский, сломивший сопротивление прокуроров, торжествовал победу.

В это время он и подписал лично очередной ордер на арест Жженова Георгия Степановича, на еще одного шпиона. Повод для ареста нашелся. В Управление НКВД Ленинграда поступили сведения, как это отражено в справке на арест, о состоявшемся знакомстве их поднадзорного Жженова Г. С. с американским подданным Файвонмилем, одним из служащих посольства США в Москве.

Арестованный Жженов Георгий Степанович надеялся, что его внимательно выслушают следователи. Он расскажет, как случайно в поезде состоялось знакомство с Файвонмилем, не только лично его, но и всей актерской группы, следовавшей в Комсомольск-на-Амуре сниматься в картине «Комсомольцы». В беседах с Файвонмилем не было ничего преступного. Тем более что они происходили в присутствии других лиц. Их можно спросить, они подтвердят все это. Но надежды Георгия Степановича не оправдались. В ответ он услышал от следователей Кириленко и Моргуля грубую брань, оскорбления, угрозы. Им нужны были признательные показания, а не те, которые давал Жженов.

Тогда эти следователи предприняли «конвейерный способ допросов»…

Так вынужденно и были подписаны Жженовым сочиненные следователями показания. Для большей убедительности предусмотрительные следователи перед подписью арестованного подписали: «Протокол составлен с моих слов. Мною прочитан, показания записаны правильно. Жженов».

Из учиненных в протоколе допроса записей следует, что Жженов дал согласие Файвонмилу стать агентом американской разведки и получил задание.

Первое — собирать сведения о воинских частях Красной Армии, об их расположении в Ленинградском военном округе и вооружении; второе — установить место нахождения в Ленинграде военных заводов и количество вырабатываемой продукции.

«Сочинителей» этих показаний нисколько не смущало, насколько реальными были такие задания для киноактера.

То, что сумел передать Жженов американской разведке, по мнению следователей, звучало убедительно.

Он сообщил о перспективах города Комсомольска-на-Амуре и его промышленном и военном значении, а также о политических настроениях киноработников «Ленфильма» (оказывается, в этом американская разведка остро нуждалась…).

Георгий Степанович пишет одну за другой жалобы, пишет всем, от кого может зависеть вмешательство в объективное решение его судьбы. Но все его жалобы «канули в Лету».

Такова была судьба жалоб не только Жженова, но и почти всех заключенных. Многие из этих жалоб не выходили из тюремных стен или лагерей. Действовала жесткая цензура, тем более в отношении таких жалоб, где сообщалось о пытках и избиениях.

А те жалобы, которые все же прорывались через запретные ограничения и кордоны и поступали адресатам, как правило, надлежащим образом не рассматривались.

Так обстояло дело, к глубокому сожалению, и в аппарате Прокуратуры Союза ССР, в Главной военной прокуратуре, на обязанности сотрудников которых лежала особо повышенная ответственность надзирать за соблюдением законности в отношении лиц, находящихся под следствием или отбывающими наказания в местах лишения свободы.

Несколько жалоб Жженова дошли до аппарата Главной военной прокуратуры. Их разыскали мы в архивохранилище, где они пролежали без какого-либо реагирования почти 20 лет.

Приведем некоторые выдержки из них:

«Во имя каких «высших соображений» — известных только моим следователям, и никому больше, нужно было посадить меня в тюрьму, оклеветать и сделать преступником?»

Жженов просил Верховного прокурора обратить внимание на следующее:

«В результате грубого, тенденциозного, антисоветского метода следствия, в результате ряда издевательств морального, психического и физического порядка я был вынужден поставить подпись под выдуманной лживой детективной историей».

В одной из своих жалоб он даже с некоторой иронией рассуждал: «Меня обвиняют в шпионаже в войсках ЛВО и в оборонной промышленности Ленинграда. Чудовищно и смешно! С таким успехом досужая фантазия моих следователей могла приписать мне поражение, понесенное англичанами от немцев при Ютландском бое, в империалистическую войну (забыв дату моего рождения) и т. д.».

С понятной настойчивостью, томящийся в тюрьме невиновный Георгий Жженов спрашивает:

«Во имя чего я должен был заниматься контрреволюционной деятельностью?..

Меня заставляют менять убеждения, меня стараются озлобить против моего же правительства, заключив меня в тюрьму…

Я не дворянин, не купец, не поп. Я не имел до революции миллионов! Советская власть вырастила меня, дала мне воспитание и хорошую профессию. Я был творчески и материально обеспеченный человек. Имел семью».

Не сумел Жженов кого-либо убедить и своим проникновенным заявлением: «Я много видел и перенес, несмотря ни на что был, есть и буду честным советским человеком».

Тринадцать месяцев, нарушая установленный законом обычный срок содержания под стражей подследственного, велось следствие по делу Жженова. Такое грубое нарушение закона не являлось каким-то редким явлением в тогдашней следственной практике НКВД. Томительное, длительное содержание арестованных в тюремных условиях, в ожидании решения по делу, тоже входило в арсенал психического давления на арестованных, в особенности на «строптивых», каким был Жженов.

Георгий Степанович Жженов был дважды осужден особым совещанием и при отсутствии вины пробыл в лагерях свыше 10 лет. Что ему пришлось испытать и пережить, он описал в своей повести «От «Глухаря» до «Жар птицы», изданной в 1989 году.

Начиная с 1935 года массовой фальсификацией дел на так называемых террористов и шпионов органы НКВД стали заниматься не только в Ленинграде, но и повсеместно. Одновременно в большом количестве появлялись дела на «вредителей и диверсантов», действующих якобы по заданию троцкистско-зиновьевского блоков и центров. Извлеченные из архивов материалы свидетельствовали, что в 1934–1935 годы недостатки в строительстве и эксплуатации ряда предприятий химической и угольной промышленности, аварии, взрывы, пожары и крушения на железнодорожном транспорте имели место. В свое время они тщательно расследовались компетентными органами и не рассматривались как результат умышленных действий. Однако органы НКВД при расследовании таких дел стали квалифицировать их как результат диверсионно-вредительской деятельности.

Например, тщательно расследовались в свое время аварии, происходившие в 1934–1935 годах на Горловском азотнотуковом комбинате.

Причины взрыва воздухораспределительного аппарата исследовались в ноябре 1935 года. Государственной комиссией и Комиссией ЦК профсоюза. Обе комиссии пришли к одинаковому выводу о том, что взрыв произошел в результате грубого нарушения инструкций по технике безопасности, халатности и нераспорядительности инженерно-технического персонала. В своих объяснениях, данных в 1956 году, на это же указали возглавлявший комиссию ЦК профсоюза Серов и член Государственной комиссии Мороз.

За проявленную халатность были осуждены заведующий цехом Халезов, сменный инженер Крушельницкий и заведующий цеховой лабораторией Химич.

В связи со взрывом в цехе аммиачной селитры Горловского азотно-тукового комбината к уголовной ответственности по обвинению в халатном исполнении своих служебных обязанностей привлекались инженеры Драч и Сичков, но дело в отношении их в процессе следствия было прекращено.

В 1936 году органы НКВД вновь подняли оба дела об этих взрывах и изобразили последние как результаты диверсионно-вредительских актов, за что упомянутые выше Халезов, Крушельницкий и Драч были приговорены к высшей мере наказания.

Действительными причинами неудовлетворительной работы этого комбината и частых аварий на нем в 1934–1936 годы были плохо спланированная при строительстве завода очистка коксового газа и недостатки в организации технологического процесса, что обусловливалось новизной химического производства в СССР и отсутствием достаточного количества квалифицированных инженерно-технических кадров.

Возглавлявший экспертную комиссию по Горловскому азотно-туковому комбинату профессор Гальперин в 1956 году показал:

«Нам было заявлено сотрудниками НКВД, что вопрос о злоумышленной организации взрывов сомнений не вызывает, ибо арестованные сами сознались в совершенном ими преступлении и злоумышленный характер взрывов доказан. Нам нужно было только подтвердить техническую возможность совершения таких взрывов».

Это сфальсифицированное дело в 1956 году было прекращено.

По делу о взрыве на шахте «Центральная» Кемеровского рудника, в результате которого погибли 10 и получили тяжелые ранения 14 рабочих, в ноябре 1936 года был проведен сфальсифицированный органами НКВД так называемый «Кемеровский процесс», по которому осуждено к расстрелу по обвинению в диверсионно-вредительской деятельности девять инженерно-технических работников (Носков И. И., Шубин Ф. И., Куров М. И., Ляшенко И. Т., Андреев В. М., Коваленко И. В., Леоненко Н. С., Пешехонов И. А. и Штиклинг Э. И.). Все они посмертно в феврале 1958 года были реабилитированы.

Крушение поездов на перегонах Яхино — Усть — Катав, Единовер — Бердяуш и Бутырское — Мишкино произошло в результате излома дефектных рельс.

Бывший работник Южно-Уральской железной дороги Король П. А. в своем объяснении по поводу крушения на перегоне Единовер — Бердяуш писал, что состояние пути на этом перегоне аварийное, наличие дефектных рельс достигает 3000 штук и что только на трех километрах пути обнаружено 44 дефектных рельса.

Нарком путей сообщения Каганович в записке в ЦК ВКП(б) сообщал, что за десять месяцев 1935 года на железных дорогах страны ежедневно происходит 190 крушений и аварий первой группы, основная причина которых — неисправность пути и подвижного состава. На железнодорожных путях имеется негодных к эксплуатации 274 000 рельс, 40 000 (из 140 000) стрелок, 150 тысяч накладок.

Между тем за упомянутые и другие аварии в промышленности и на железнодорожном транспорте были осуждены организаторы «параллельного антисоветского троцкистского центра» во главе с Пятаковым Ю. Л. и Радеком К. Б.

Еще в 1956–1961 годы в связи с поручением Центрального Комитета партии проводилась проверка указанного дела. Установлено, что оно сфальсифицировано, однако вопрос о реабилитации был решен лишь частично. По нашему заключению, утвержденному Генеральным прокурором СССР, в 1956–1961 годы Верховным Судом СССР были реабилитированы лишь те из осужденных по этому делу, которые к оппозициям и антипартийным группировкам не примыкали, — Серебряков Л. П., Путин Г. Е., Грате И. И., Турок И. Д., Муралов Н. И., Норкин О. Б., Князев И. А., Богуславский М. С., Строилов М. С.

И уже в 1987–1988 годы это дело вновь было изучено и дополнительно проверено Комиссией ЦК КПСС.

Подтвердив правильность принятого по нему решения, еще в 1956–1961 годы в Пленум Верховного Суда СССР Генеральным прокурором СССР был внесен протест об отмене полностью приговора Военной коллегии Верховного Суда СССР от 30 января 1937 г. и о реабилитации Пятакова Ю.(Г)Л., Сокольникова Г. Я., Радека К. Б., Лившица Я. А., Дробниса Я. Н., Ратайчака С. А., Шестова А. А., Арнольда (Васильева) В. В.

Постановлением от 13 июня 1988 г. дело было прекращено[165]. Когда «законы были отложены в сторону», Сталин не забыл тех, кто требовал сместить его с поста Генерального секретаря. В начале 1932 года из честных, принципиальных коммунистов в Москве образовалась группа «Союз марксистов-ленинцев», во главе ее стояли бывший секретарь Краснопресненского района ВКП(б) Москвы Рютин Мартемьян Никитович и Слепков Александр Николаевич, член партии с 1919 года, профессор Ростовского педагогического института.

Группа приняла решения составить манифест-обращение «Ко всем членам ВКП(б)». В нем давалась оценка тяжелого экономического положения, в котором оказалась страна из-за допущенных сталинским руководством перегибов в вопросах формирования темпов индустриализации и сплошной коллективизации, сопровождавшихся насилиями над крестьянами, подчеркивалась необходимость демократизации внутрипартийной и государственной жизни, восстановления ленинских норм и принципов. В обращении утверждалось:

«Всякая личная заинтересованность к ведению сельского хозяйства убита, труд держится на голом принуждении и репрессиях, насильно созданные колхозы разваливаются.

…На всю страну надет намордник, бесправие, произвол и насилие, постоянные угрозы висят над головой каждого рабочего и крестьянина. Всякая революционная законность попрана.

…Сталин за последние пять лет отсек и устранил от руководства все самые лучшие, подлинно большевистские кадры партии, установил в ВКП(б) и во всей стране свою личную диктатуру, порвал с ленинизмом, стал на путь самого необузданного авантюризма и личного произвола и поставил Советский Союз на край пропасти».

Группа предлагала осуществить организационные изменения в руководстве партии, сместить Сталина И. В. с поста Генерального секретаря.

Предложение этой группы, как известно, не было осуществлено. Группу объявили контрреволюционной. Всех членов ее исключили из партии и постановлением Коллегии ОГПУ во внесудебном порядке, без возможности защищать себя от предъявленного обвинения, осудили к различным мерам наказания. В 1936–1937 годы они были вновь осуждены за то же самое, но уже к расстрелу.

В 1955 году мне с участием наших товарищей пришлось заниматься проверкой дел на всех участников этой группы. В ее состав входили Петровский П. Г. — сын известного старого большевика Петровского Г. И., Марецкий Д. И., Слепков А. Н., Стэн Я. Э. Родственники, будучи сами репрессированными, но оставшиеся в живых, ходатайствовали о реабилитации незаконно осужденных. Еще в 1955 году Главная военная прокуратура пришла к заключению о необходимости пересмотра всех этих дел и о полной реабилитации всех осужденных. Однако реализовать тогда это наше заключение полностью не удалось. Реабилитация Рютина М. Н. и некоторых других была отложена. Несколько осужденных, например, Петровский П. Г., Марецкий Д. И., Стэн Я. Э., Колоколов Н. И. и другие были реабилитированы в 1955 году.

В 1988 году дело на участников «Союза марксистов-ленинцев» вновь было изучено и всесторонне проверено с привлечением дополнительных материалов, хранящихся в спецархивах. Была установлена полная несостоятельность осуждения Рютина М. Н. и других нереабилитированных участников его группы.

8 июня 1988 г. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР отменила приговор коллегии ОГПУ от 11 октября 1932 г., а 13 июня 1988 г. Пленум Верховного Суда СССР отменил судебные приговоры за отсутствием состава преступления в отношении лиц, осужденных по делу «Союза марксистов-ленинцев».

Теперь очевидно то, что сделанное в 1954–1960 годы по реабилитации, недостаточно. Спустя 20 лет новым партийным и государственным руководством признано необходимым продолжить дело восстановления исторической правды и справедливости, реабилитировать всех невиновных, ставших жертвами сталинизма.

Приятно сознавать, что осуществленный нами в 1955–1960 годы частичный пересмотр дел по «громким политическим процессам» и принятые по ним решения нашли подтверждение в решениях Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в 30—40-х — начале 50-х годов.

При моем участии в те годы были реабилитированы:

3 июня 1957 г. первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана Икрамов А. И.;

19 декабря того же года первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии Шарангович В. Ф.;

15 марта 1959 г. Нарком финансов СССР Гринько Г. Ф.;

15 июня того же года председатель правления Центросоюза Зеленский И. А. и нарком лесной промышленности СССР Иванов В. И.;

6 июля 1963 г. первый заместитель наркома иностранных дел СССР Крестинский Н. Н.;

6 марта 1965 г. Председатель Совнаркома Узбекской ССР Ходжаев Ф. У.;

7 февраля 1966 г. советник полпредства в Германии Бессонов С. А.

Все они проходили по делу так называемого «антисоветского правотроцкистского блока», по которому были осуждены как руководители Бухарин Н. И. и Рыков Н. И.

4 февраля 1988 г. Верховным Судом СССР дело прекращено в отношении всех осужденных за отсутствием в их действиях состава преступления как сфальсифицированное. Н. И. Бухарин и Н. И. Рыков посмертно реабилитированы[166].

Только в 1988 году полностью пересмотрено так называемое «Кремлевское дело» и прекращено за отсутствием состава преступления в действиях Л. Б. Каменева, Т. И. Глебовой-Каменевой-Афремовой и С. Л. Седова (сына Троцкого), остававшихся нереабилитированными.

Почему же в 1955–1960 годы эти и другие дела не были полностью пересмотрены и на многие годы остались незаслуженно числиться «врагами народа» невинно осужденные?

При всем желании Н. С. Хрущева восстановить историческую правду и ликвидировать все последствия сталинщины он не сумел преодолеть сопротивление влиятельных лиц из своего окружения пересмотру и исправлению истории партии. С октября 1964 года, когда он ушел с поста Первого секретаря ЦК КПСС, мы почувствовали, как в директивных органах стали меняться взгляды на необходимость продолжения той работы, которую вели правоохранительные органы по реабилитации, тем более в отношении осужденных по «политическим процессам 1935–1937 годов».