Гитлеровское решение против Власова

Гитлеровское решение против Власова

Следуя указанию Кейтеля о запрещении всякой деятельности Власова по эту сторону фронта, ОКВ не интересовалось более ни им, ни Дабендорфом. Ведель и Мартин, на свою собственную ответственность, предоставили мне свободу действий, при условии, что мы будем держаться по возможности незаметно. А в Генеральном штабе Гелен, Треско и Герсдорф по-прежнему неутомимо старались и дальше что-то сделать.

Треско и Герсдорф, использовав благоприятный момент, добились у Клюге согласия на создание «Русского центра» при штабе группы армий «Центр». Клюге, в середине мая 1943 года, сделал об этом доклад начальнику Генерального штаба Цейтцлеру.

По желанию последнего, Гелен представил ему памятную записку о проблематике «политического ведения войны», описав в ней достигнутые до сих пор при сотрудничестве Власова успехи. Но Цейтцлер не имел веса у Гитлера, а в данном случае и сам не был убежден в нужности этого предприятия.

Власов старался добиться, чтобы Гитлер обратил личное внимание на Русское Освободительное Движение. При своих разговорах он прямо ставил этот вопрос перед фельдмаршалом фон Клюге и генералами Шенкендорфом, Кюхлером и Линдеманном. Ответы генералов были уклончивы. Никто из них не поставил перед Гитлером этого вопроса. Записки подавались и Розенбергу. Проблема Русского Освободительного Движения поднималась в связи с усилением партизанского движения и проблемами безопасности тыловых областей при встречах с фельдмаршалом Кейтелем и генералом Шмундтом из Ставки Гитлера. Но ни у кого из этих офицеров (исключая, пожалуй, Шенкендорфа) не было достаточно ясной концепции, чтобы представить всё дело достаточно убедительно.

Власов не раз пытался разъяснить генералам свою концепцию. Линдеманн обещал сделать всё возможное, чтобы довести мысли Власова до сведения высшего руководства, но у него не было доступа к самому Гитлеру. Он мог это сделать лишь через Кейтеля или личного адъютанта Гитлера генерала Шмундта, информируя их при представлявшейся возможности. При этом он всегда подчеркивал, что он полностью поддерживает Власова. Этого, к сожалению, было недостаточно.

Мартин сообщил мне однажды, что он и другие офицеры возлагают большие надежды на фельдмаршала фон Манштейна. По слухам, Гитлер намеревался передать ему верховное командование. Это подало нам новые надежды.

Ротмистр барон фон Рихтхофен, прикомандированный на несколько недель к ОКВ/ВПр и неутомимо пропагандировавший дело Власова, уже до этого привлек на сторону идей Власова своего двоюродного брата, фельдмаршала фон Рихтхофена. Он надеялся этим путем добиться цели через главнокомандование военно-воздушных сил и был сперва уверен в успехе. Словом, всё выглядело так, что военные, то есть Генеральный штаб сухопутных сил и фельдмаршалы, учитывая всё более угрожающее положение на всех фронтах, сумеют теперь принудить верховное командование к принятию нужного решения.

Так мы и работали, цепляясь то за одну, то за другую надежду.

* * *

Гелен, в своей памятной записке начальнику Генерального штаба Цейтцлеру, смог указать на новый политический момент: советскую реакцию на «Открытое письмо» Власова.

До того времени советская власть не придавала никакого значения (во всяком случае – видимого) немецкой листовочной пропаганде. Попавшие в плен русские отзывались о многих немецких листовках с пренебрежительной усмешкой, а содержание большинства из них считали комичным. Кремль молчал. Но здесь к русским обращался русский, отвечавший в четких формулировках на все основные вопросы национального и общественно-политического существования, и призыв этот доходил.

Красноармейцам и населению было строго запрещено теперь подбирать немецкие листовки. В новых листовках была уже не немецкая пропаганда, а дела, касавшиеся всех русских. Но запреты режима игнорировались: и гражданское население подбирало листовки, и красноармейцы читали их.

О Власове и Русском Освободительном Движении нельзя уже было молчать! Сначала советская власть объявила Власова мертвым. «Убит немцами» – такова была первая реакция. Позднее, когда эту версию уже невозможно было далее поддерживать, он был заклеймен как «предатель, продавшийся немецким империалистам».

Генерал Щербаков, начальник учреждения, ответственного за эту кампанию, получил от Сталина приказ ликвидировать «власовский миф», а если понадобится, то и самого Власова. С этой целью были направлены агенты. Один из них, еще весной 1943 года, был сброшен на парашюте на оккупированную территорию и был взят в плен сражавшейся на немецкой стороне русской частью. Его доставили к Малышкину и Зыкову, и он не только рассказал о своей миссии, но и сообщил подробности об акциях Щербакова.

По настоянию Власова его помиловали. Но Жиленков и Зыков потребовали всё же интернировать его в лагере военнопленных, так как хорошо знали, какого сорта агенты есть в распоряжении Щербакова. В течение лета 1943 года были пойманы еще два агента.

В связи с этим стоит упомянуть также, как об особом случае, о кухарке Власова, Марии Игнатьевне Вороновой. Она оставалась около Власова до самого его пленения, а затем, в Минске, скрылась. Там ее завербовав агенты НКВД и она получила задание пробраться к Власову. Она явилась в Берлин. Власов сообщил нам, что она должна была его отравить. Она призналась, была прощена, и Власов оставил ее кухаркой в своем штабе в Далеме.

Гелен и Ведель в своих донесениях неоднократно указывали на эту реакцию советской власти и на причины новой советской пропаганды. Но и подтверждение значения Власова и его Движения со стороны Кремля ничего не изменило в политических установках нацистского руководства.

В действительности то, что хотел сделать Сталин, сделали за него Кейтель и Розенберг: личность Власова полностью замалчивалась.

* * *

Когда стали поступать донесения о растущем недовольстве среди гражданского населения и русских добровольцев, Мартин взял на себя смелую инициативу: 10 июля 1943 года он выпустил циркулярное письмо, содержание которого должно было устно передаваться «немецким офицерам, командовавшим русскими и иными местными частями»; в нем говорилось, что «вопреки уверениям советской пропаганды, генерал Власов жив, здоров и в расцвете своих способностей».

Последнее же решение Гитлера против Власова было высказано им 8 июня 1943 года в Бергхофе, личной резиденции Гитлера в Верхних Альпах над Зальцбургом. Шмундт рассказал Герсдорфу подробности встречи Гитлера с Кейтелем и Цейтцлером. Как раз открылась для Цейтцлера возможность доложить о предложении Клюге и Гелена относительно Русского центра. Очевидно, доклад Цейтцлера был бледным. И после встречи Гитлер сказал, что он «не нуждается во Власове позади фронта». Он мог бы быть полезен на той стороне фронта. А пропаганда о РОА не должна ни у кого вызывать головной боли. (Шмундт подчеркнул, что можно по-прежнему пользоваться термином Освободительная Армия.) Но, – прибавил Гитлер, – было бы опасным, если бы Клюге и другие германские генералы забрали себе в голову, будто он, Гитлер, когда-либо поможет Власову или другому русскому сесть на коня так, как Людендорф когда-то помог Пилсудскому и другим его польским товарищам.

Вот что услышали мы от Герсдорфа. Ведель потом получил инструкции непосредственно от Кейтеля. Мне ничего не было передано из ОКВ об этом совещании. С точки зрения ОКВ, ситуация не изменилась. Какая-либо политическая активность была Власову и так запрещена после его поездки в Гатчину, но фюрер теперь формально согласился с употреблением его имени для пропаганды на ту сторону. В ОКВ никто не волновался.

По-видимому, Цейтцлер дал Гелену довольно сбивчивый отчет о своей попытке убедить Гитлера, но Гелен в позднейшем разговоре со мной не высказал никакой критики по адресу своего начальника. Для себя я (в который раз!) сделал вывод, что можно выступать убедительно лишь за дело, в правоте которого ты уверен.

Генерал Гелен задал мне вопрос: как будет реагировать Власов?

– Я должен, – сказал я, – переговорить с ним открыто. Это принципиальное и, может быть, окончательное решение, которое выбивает почву из-под соглашения, заключенного между мною и Власовым.

– Фюреру, – заметил Гелен, – Власов не нужен, но нам всем он очень и очень нужен. Скажите ему это.

Власов и его соратники всегда надеялись, что здравый смысл должен когда-то победить. Было роковым для германского народа, что в то время не оказалось рядом с Гитлером никого, кто мог бы ему противостоять.

Я сказал Власову, что все усилия офицеров изменить политический курс в пользу Русской Освободительной Армии окончились провалом. Гитлер отказался следовать предложениям Клюге, Шенкендорфа, Линдеманна и Гелена.

Объяснение с Власовым произошло в присутствии Малышкина и Деллингсхаузена, на активную помощь которого я всегда мог рассчитывать.

Эта новость была самым тяжелым ударом, поразившим Власова с тех пор, как он связал все надежды для своего народа с германской поддержкой. Теперь он знал правду. Власов сказал:

– Я всегда уважал германского офицера, насколько я его знал, – за его рыцарство и товарищество, за его знание дела и за его мужество. Но эти люди отступили перед лицом грубой силы; они пошли на моральное поражение, чтобы избежать физического уничтожения. Я тоже так делал! Здесь то же, что и в нашей стране, – моральные ценности попираются силой. Я вижу, как подходит час разгрома Германии. Тогда поднимутся «унтерменши» и будут мстить. От этого я хотел вас предохранить… Я знаю, что будут разные оценки нашей борьбы. Мы решились на большую игру. Кто однажды уловил зов свободы, никогда уже не сможет забыть его и должен ему следовать, что бы ни ожидало его. Но если ваш «фюрер» думает, что я соглашусь быть игрушкой в его захватнических планах, то он ошибается. Я пойду в лагерь военнопленных, в их нужду, к своим людям, которым я так и не смог помочь.

Власов был потрясен и подавлен. Я попытался ободрить его, передав ему слова Гелена. Больше мне нечего было сказать. Малышкин перевел разговор на декабристов и вспомнил слова одного из них: «Наша вина – в нашем стремлении к свободе». Мне трудно передать атмосферу подавленности, охватившую наш маленький кружок.

Наконец, по предложению Деллингсхаузена, мы решили еще раз всё спокойно обдумать.

* * *

Несколько дней спустя мне позвонил генерал, которого я знал лишь по имени. Он спросил меня, нельзя ли устроить, совершенно незаметно, его встречу с Власовым. Как место встречи, он предложил служебный кабинет одного профессора Берлинского университета. Власов дал свое согласие. Мы явились в гражданской одежде, немецкий генерал был в полной форме и при орденах.

Генерал представился и сказал:

– Я думаю, что после всего происшедшего у вас нет больше желания и дальше поддерживать стремя для этого правительства.

Власов резко возразил:

– Я никогда не держал стремени ни для вашего правительства, ни для вашего фюрера. В интересах моего народа и его свободы я работал с немцами, поскольку я был убежден, что немцы тоже хотят свергнуть Сталина. Я пошел тем же путем, что и Черчилль с Рузвельтом, когда они стали союзниками Сталина, или, если хотите, Сталин в своем союзе с Черчиллем и Рузвельтом.

– Точно, – заметил немецкий генерал, – я вас вполне понимаю. И поэтому я прошу вас сейчас не сдаваться.

Власов хотел что-то возразить, но генерал продолжал:

– Не будем говорить о деталях. Я знаю всё. Сегодня я могу только сказать, что не исключено преобразование или смена германского правительства. Не исключен вопрос и о назначении нового Верховного главнокомандующего. Тогда нам понадобится ваше сотрудничество и помощь, генерал Власов. Даты я вам также не могу назвать, но я прошу вас доверять мне, как я сейчас доверяю вам. В начале нашего разговора я не ставил никаких условий, но теперь, при окончании нашей встречи, я прошу сохранить в полной тайне сказанное мною, а также и мое имя. Всё сказанное должно остаться между нами тремя.

Говоря это, он протянул мне руку, как бы скрепляя тем свою уверенность и в моей лояльности. После минутного молчания Власов сказал:

– Я уже отчаялся во всем, но я думаю, что понял вас, генерал, и я буду пытаться работать дальше. Я благодарю вас за доверие!

Весь разговор длился едва ли более двадцати минут.

Порознь вышли мы из помещения. Мы были уже в нашем маленьком «фольксвагене», когда генерал, не оглянувшись, садился в свой «мерседес».

* * *

Еще до этой встречи в Берлинском университете Власов разговаривал со своими ближайшими 239 сотрудниками, в том числе с Трухиным и Зыковым, и сообщил им о своем решении вернуться в лагерь военнопленных. Оба, в особенности Зыков, пытались уговорить его отложить свое решение. Зыков сказал:

– Ведь мы русские заговорщики, а не немцы. Нам должно быть безразлично, что о нас думают немцы. Мы верим, что служим народу с чистым сердцем и чистыми руками. Вопреки Сталину, и вопреки Гитлеру Наша вина, как сказал генерал Малышкин, заключается в нашем стремлении к свободе. Если вы теперь выпустите из рук поводья, на наше место придут соглашатели. Это было бы концом борьбы за свободу русского народа. Оставьте иллюзии, Андрей Андреевич! Есть и среди русских нацисты еще большие, чем немецкие национал-социалисты. Они только и ждут вашего ухода, чтоб сесть на ваше место. Они соревнуются между собой в поддакивании немцам. Уже можно слышать, как они сходятся на погромном кличе черносотенцев: «Бей жидов – спасай Россию!» Если эти черносотенцы придут к власти – горе русскому народу! Есть и такие, кто преследует собственные, сомнительные цели. Они не верят в свободу для России, и они продаются немцам. Ни вы, Андрей Андреевич, и никто другой в нашем небольшом кругу заговорщиков этого никогда не сделает!

Всегда скупой на слова Трухин заметил:

– Гитлер показал свое подлинное лицо. Русское Освободительное Движение может теперь рассчитывать только на себя и на немногих немецких друзей, которые останутся с нами. Наше движение будет жить, пусть даже оно принесет плоды уже, может быть, тогда, когда нас не будет.

Тогда Власов попросил несколько дней на размышление. В это время и произошла встреча с немецким генералом в Берлинском университете. Власов решил продолжать борьбу.