Гимназистки

Гимназистки

Учреждения, о которых речь шла ранее, за немногим исключением, придерживались сословного принципа. Одни предназначались для дворян, другие — для дочерей купцов и мещанок, третьи — для детей духовенства. Преимущественной формой устройства девочек был пансион — т. е. ученицы находились в стенах своего учебного заведения круглосуточно. Но в 1858 го ду было открыто первое всесословное женское училище «для приходящих девиц». (Аналогичные заведения для мальчиков существовали с 1828 года.)

Училище называлось Мариинским, оно находилось в здании на углу Невского проспекта и Троицкой улицы (ныне — ул. Рубинштейна) и состояло под покровительством императрицы Марии Александровны. Там должны были обучаться 250 девочек от 9 до 13 лет. В первый год туда поступили 162 девочки — дочери чиновников, мещан, священнослужителей, офицеров. В отличие от институтов и епархиальных училищ, у девочек не было специальной формы.

Курс учения был семилетний, с обязательными предметами: Закон Божий, русский язык, история, география, естествоведение, арифметика, пение, чистописание, рисование и рукоделие — и необязательными: французский и немецкий языки, музыка, танцы. Родители учениц платили 25 руб. за общий курс плюс за обучение иностранным языкам и танцам — 5 руб. за предмет, музыке — 1 руб. за урок. По окончании курса ученицы получали звание домашней учительницы. Девочки, закончившие четыре класса, получали права «на звание первоначальных учительниц и учительниц народных училищ, если они, по достижении 16-летнего возраста будут исполнять в течение полугода обязанности помощниц учителя или учительницы при каком-либо начальном училище».

Коломенское училище

Позже при Мариинской гимназии открылись двухгодичные женские педагогические курсы, на базе которых был создан педагогический институт. В их программу впервые входили анатомия и физиология человека.

В том же году в столице открылись еще три подобных училища — Коломенское (Торговая ул., 16, ныне — ул. Союза Печатников), Васильевское (В.О., 6-я линия, 6) и Петербургское (ул. Плуталова, 24). Начальником всех этих училищ был назначен Н. А. Вышнеградский.

Такие училища сразу стали называть на греческий лад «гимназиями» (от слова гимнасион — место для упражнений). Часть из них относилась к Министерству народного просвещения, часть — к благотворительному Ведомству учреждений императрицы Марии.

В 1867 году их насчитывалось 25, а училищ Министерства образования — 112. Училища Ведомства учреждений императрицы Марии находились в несравненно лучших экономических условиях, так как получали средства непосредственно из ведомства и могли рассчитывать на постоянный приток денег. Училища же Министерства народного образования существовали за счет пожертвований частных лиц, дворянства и городских обществ. При этом дворяне обычно ограничивались назначением нескольких именных стипендий, а основной груз денежного обеспечения училищ несли податные сословия. (В то же время мужские гимназии получали средства исключительно от государства.)

Петербургское училище

В первые годы существования женских училищ жалованье учителя в них было гораздо ниже, чем в мужских. «Если училища существуют, — писал по этому поводу попечитель С.-Петербургского учебного округа, — то потому, что учителя преподают за весьма незначительную плату, а иногда и даром». Более того, учителя часто не только не получали платы за свою работу, но и жертвовали собственные средства. Только в 1865 году учителя женских гимназий были уравнены в правах, «по чинопроизводству и пенсии» с учителями мужских гимназий. Министерство народного образования полагало, что эта мера «даст возможность женским гимназиям иметь своих особых учителей, а не зависеть в этом случае от мужских гимназий и училищ, к немалому ущербу для собственных успехов».

Большая часть училищ относилась к так называемому II разряду и предлагала своим ученицам трехгодичный курс обучения. Плата за обучение в них была очень низкой — всего 8 руб. в год. Впоследствии они получили название прогимназий, в то время как перворазрядные училища с шести- и семилетним курсом обучения стали официально называться гимназиями с 1862 года.

* * *

В начале своего существования училища выгодно отличались демократичным и гуманистическим подходом к образованию. В частности, «Правила внутреннего распорядка», утвержденные принцем П. Г. Ольденбургским для Мариинского училища, по примеру которых создавались правила для других гимназий, содержали такой параграф: «Понятие о порядке в классе часто понимается совершенно превратно, а потому и требует… точного изъяснения. Истинный педагогический порядок класса состоит не в мертвой тишине и не в однообразном, неподвижном физическом положении детей; как то, так и другое, будучи несвойственно живой природе детей, налагает на них вовсе ненужное стеснение, крайне утомляет их, разрушает детское доверчивое отношение между наставниками и ученицами… Класс должен, сколько возможно, больше походить на семью; чем полнее будет это сходство, тем ближе будет и класс к своей истинной цели. А в благоразумных семьях никогда не требуют, чтобы дети сидели неподвижно и однообразно, чтобы они не смели смеяться или обратиться к старшим по поводу того, что кажется им непонятным. Уничтожение семейного элемента в общественных училищах убивает природную живость детей, омрачает Богом дарованную им веселость, истребляет доверчивость и любовь к наставникам и наставницам, к училищу, к самому учению, — в натурах энергических образует характеры скрытные, недоверчивые, разрушительные, в натурах мягких — ничтожные, совершенно безличные».

Организаторы гимназий стремились максимально приблизиться по стандартам к тому образованию, которое получали мужчины. Преподавателями в новые учебные заведения в первую очередь приглашали учителей из мужских гимназий. Эти добрые намерения породили новую проблему. Руководила гимназией начальница, что вызывало нарекания у некоторых консервативных чиновников, считавших подчинение мужчин женщине неестественным. Например, педагогический совет 5-й санкт-петербургской гимназии полагал, что «женщины, как бы они ни были образованны, не имеют способности управлять учебным заведением».

В 1870-х годах в программе женских и мужских гимназий одинаковое время уделялось изучению Закона Божьего (соответственно 14 и 12 часов в месяц), русского языка и словесности (23 и 24 часа), истории (по 12 часов), географии (10 часов). В изучении французского и немецкого языков гимназистки даже обгоняли гимназистов (26 и 19 часов для каждого языка). Однако в женских гимназиях не изучали мертвые языки: латынь и греческий. Довольно неожиданным может показаться то, что в женских гимназиях на математику отводилось 23 часа, в то время как в мужских ее не преподавали вообще. Но мальчики изучали математику (и в гораздо больших объемах) в реальных училищах (31 час) и в военных гимназиях (39). Сильно отставала женская гимназическая программа по естественной истории и по физике (10 против 37 часов). Впрочем, в гимназиях Ведомства учреждений императрицы Марии естественную историю и физику преподавали по 18 часов, а математику — 15 часов (это было одно из самых больших различий в программах женских гимназий, относящихся к различным ведомствам), вероятно, причина была, как уже говорилось, в значительно лучшем финансовом обеспечении гимназий Ведомства императрицы Марии, которое позволяло закупать учебные пособия и приборы для уроков.

Впоследствии гимназии стали готовить женщин-преподавательниц, способных работать не только в домашнем образовании или в народных училищах, но и в самих гимназиях. Для этого воспитанницы училищ первого разряда после семи лет обучения должны были прослушать в течение года особый курс педагогики и дидактики и пройти практику под руководством учителей в низших классах училища. После экзаменов они получали дипломы учительниц в женских училищах I и II разряда. В документах Министерства народного образования 1870 года значится: «В прогимназиях и в низших трех классах гимназий преподавание поручается преимущественно, где окажется возможным, лицам женского пола».

В 1914 году средние женские учебные заведения составляли 59,7 % всех средних школ России, а число учащихся в них — 63,5 % от общего числа учеников. То есть женское среднее образование по распространенности и охвату обогнало мужское. И если в 1865 году 62 % учениц гимназии являлись дочерями дворян, а дочери городских сословий — купцов и мещан составляли всего 28 %, то к 1898 году дворянок стало всего 45 %, а доля городских сословий увеличилась до 43 %. Это показывает, насколько велик был спрос на среднее образование, прежде всего в среде небогатых и незнатных горожанок.

* * *

Своими воспоминаниями о гимназической жизни делится Вера Сергеевна Новицкая, окончившая Литейную женскую гимназию на улице Бассейной (ныне — ул. Некрасова, 15а) в 1890 году и позже ставшая начальницей частной гимназии в городе Лиде.

«Ну, теперь я, кажется, всякий уголок и закоулочек y нас в гимназии знаю, все облетела и высмотрела.

В самом низу один только первый, выпускной класс, квартира начальницы, докторская, дамская и еще какая-то большая-большая комната с желтыми шкафами и столами, a на них все хитрые машины стоят; написано „физический кабинет“, но кто его знает, что там делают. В среднем этаже второй, третий и четвертый классы, a на самом верху остальные. Во всех трех этажах есть коридор и зала, и оба верхних, как две капли воды, друг на друга похожи, только в средней зале есть образ „Благословения детей“, потому что там всякое утро общая молитва бывает.

Нам, малышам, бегать вниз только до начала уроков позволяют, a потом ни-ни.

Класс у нас большой, светлый, веселенький. Уроков каждый день пять полагается, только в субботу четыре…

~~~

Дамская комната в самом конце нижнего коридора, дальше первого класса. Вот, прохожу я мимо него и вижу — что за штука? Уж больно там что-то хитрое происходит.

Остановилась, конечно, y стеклянной двери, смотрю. На полу разостланы четыре простыни, на каждой из них лежит по ученице, a четыре другие берут их за руки и со всех сил то к себе потянут, то от себя отпихнут, да еще и ноги для чего-то в коленях сгибают. Что за ерунда? Я сперва думала, они себе так, одни дурачатся, Потом вижу — нет: и классная дама, и докторша, что y них гигиену или геометрию, не знаю, что-то преподает, обе глядят на это, не злятся, но и не смеются. Я и про тетрадки забыла, стою, вытаращив глаза, и смотрю на это беснование.

Может, я и долго так бы простояла, да одна моя знакомая девочка, Попова, в это время из класса напиться вышла.

— Ты тут что делаешь? — спрашивает.

— Нет, — говорю, — вы-то вот там что вытворяете?

— А это, — отвечает, — искусственное дыхание.

Ногами-то, да руками? Да кто ж это когда так дышал? И зачем это им? Разве они не могут дышать, как все? — A она, знай, только заливается, хохочет. Насилу толку от нее добилась, да и то не так, чтобы уж очень хорошо поняла. Оказывается, что если кому-нибудь иногда дурно сделается, или, например, утопленника вытащат, так ему таким образом дышать помогают. Вот ученицам и показывают, может, когда наука эта пригодится.

Но я все-таки не понимаю, отчего, если человека заставить дрыгать ногами и размахивать руками, ему от этого легче дышать станет? По-моему, наоборот, устанешь только и запыхаешься. Надо будет попробовать…

A что, ведь не особенно y нас в гимназии скучно…

~~~

Да, чуть-чуть не забыла. История-то y нас на днях какая приключилась, опять раскрасавица наша Зубова отличилась. Мало того что с книжки списывает да девятки за поведение получает, она уже теперь сама дневник себе подписывать стала.

Евгения Васильевна несколько дней все требовала, чтобы она ей показала подпись за прошлую неделю; та все: „забыла да забыла“. Наконец Женюрка объявила, что если она еще раз забудет, то ее родителям не забудут по городской почте письмо послать. Струсила та. Приходит, говорит — подписано.

„Слава Богу, давно пора, — отвечает Евгения Васильевна: — Покажите!“

Ta подает. Евгения Васильевна открывает, смотрит:

— Это кто же, мама подписывала?

Зубова красная как рак.

— Да, мама.

— Странно, будто не ее почерк.

— Нет, Евгения Васильевна, это мама, честное слово, мама, ей-богу, мама, a только она очень торопилась.

— Неправда, Зубова, это не мама подписывала, — говорит Евгения Васильевна; она тоже красная, значит, сердится, и в голосе y нее звенит что-то.

Зубова молчит.

— Я спрашиваю, кто подписывал ваш дневник? Это не мама.

— Извините, Евгения Васильевна, я ошиблась, я забыла, это правда не мама, она больна, это тетя.

Тут Евгения Васильевна как крикнет на нее: „Не лгите, Зубова! Стыдитесь! Сейчас вы божились, что мама, теперь говорите — тетя. Так я вам скажу, кто подписывал, — вы сами!“

Зубова воет чуть не на весь класс, a все свое повторяет:

— Нет… Ей-богу … Нет… Ей-богу…

— Молчать!

Как крикнет на нее Евгения Васильевна, я даже не думала, что она и кричать-то так умеет.

— Идемте.

Взяла за руку и повела рабу Божию вниз.

Минут через двадцать, когда Надежда Аркадьевна нам уже диктовку делала, Евгения Васильевна привела всю зареванную Зубову, та забрала свою сумку, и обе сейчас же опять ушли. Потом Евгения Васильевна говорила, что инспектор велел ее исключить…

~~~

Вы не находите, что иногда полезно бывает позлиться? Право. Сгоряча да со злости такую чудную штуку можно придумать — прелесть! Вот, например, не рассердись я на нашу противную Грачеву, быть может, мне и не пришла бы в голову такая гинуальная мысль (кажется, не наврала, — ведь такие мысли так называются?).

Давно уж я на Таньку зубы точу, еще с той самой письменной арифметики, когда она Тишаловой нарочно неверный ответ подсказала; я тогда же дала себе слово „подкатить“ ее, да все не приходилось, a тут так чудно пришлось!

Вызвала m-lle Linde Швейкину к доске выученный перевод писать. Швейкина — долбяшка, старательная и очень усердная, но ужасная тупица, a ведь с этим ничего не поделаешь — коли глуп, так уж надолго.

Вот пишет она себе перевод, аккуратненько букву к букве нанизывает, и верно, хорошо, ошибок нет, но трусит, бедная, страшно: напишет фразу и поворачивается, смотрит на класс, чтобы подсказали, верно ли. Я ей киваю: хорошо, мол, все правильно. Еще фразу написала, тоже нигде не наврано, но сдуру она возьми, да посмотри на Грачеву; та, противная, трясет головой: нет, мол, не так. Швейкина испугалась, да в die Ameise (муравей — нем.), которая хорошо была написана, и всади второе „m“. Танька кивает: хорошо, верно. Вот гадость! И ведь ничего с ней в эту минуту сделать нельзя — не драться же за уроком?

Как-никак, a Швейкина все-таки 11 получила, a было бы 12; может быть, ей это гривенничек убытку.

Стали потом устно с русского на немецкий еще не ученный, новый урок переводить. Как раз Таньку и вызвали. Встает.

— Подсказывайте, пожалуйста, подсказывайте, — шепчет кругом.

Как же, дожидайся!

Сперва переводила так, через пень-колоду, ведь по немецкому-то она совсем швах, самых простых слов и то мало знает. Доходит наконец до фразы: „Самовар стоит на серебряном подносе“. Стоп!.. Самовар стоит, и Таня тоже… ни с места!

Вот тут-то и приходит мне чудная мысль, и я ей изо всех сил отчетливо так шепчу:

— Der Selbstkocher steht auf der silbernen Unternase. (Самовар стоит на серебряном под носу (нем.). Игра слов. Мура разделила слово „поднос“ на „Unter“ — под „Nase“ — нос.)

Она так целиком все и ляпни. Немка сначала даже не сообразила, Женюрочка с удивлением подняла свои вишневые глаза. Я опять шепчу еще громче и отчетливее. Люба катается от хохоту, потому уже расслышала и давно все сообразила. Танька опять повторяет. Отлично!

На этот раз все слышали и все фыркают. Даже грустное личико m-lle Linde улыбается, a Евгения Васильевна собрала на шнурочек свою носулю, выставила напоказ свои тридцать две миндалины и смеется до слез.

Таня краснеет и сжимает зубы, видя, что все над ней смеются: этого их светлость не любит; самой издеваться над другими — сколько угодно, но ею все должны лишь восхищаться!

A что, скушала, матушка? Ну и прекрасно! Подожди, я тебя к рукам приберу, уму-разуму научу, будешь ты других с толку сбивать!

Так я это ей и объяснила, когда она после урока чуть не с кулаками на меня накинулась.

Правда, эта фраза была хорошо составлена? Уж такой верный перевод, самый точный-преточный: самовар — Selbstkocher, — под нос — UnterNase („Unter“ — под, „nase“ — нос. (нем.))…

~~~

Вчера не одной только Тане, Мартыновой тоже не повезло.

Надо вам сказать, что Мартынова наша — кривляка страшная, воображает себя чуть не раскрасавицей, a с тех пор как ее учитель танцев хвалить стал, она думает, что и впрямь настоящая балерина. Да, кстати: a учитель-то наш препотешный, будто весь на веревочках дергается и ногами такие ловкие па выделывает; видно, что они y него образованные. Теперь, как только танцы, она не знает, что ей на себя нацепить: и туфли то бронзовые, то голубые шелковые напялит, и бант на голову какой-то сумасшедший насадит. Нет, все еще мало! Вчера приходит, так вся и шуршит, сразу слышно, что юбка шелковая внизу, но только мы нарочно, помучить ее, будто ничего не замечаем. Уж она и подол приподнимает, и платье в горсть вместе с нижней юбкой загребает, чтобы больше шуршало, — оглохли все, не слышат. Тут она новое выдумала.

После перемены спускаемся все в танцевальную залу, a Марты нова, будто нечаянно, и расстегни себе пояс от платья, чтобы через прореху голубой шелк виден был.

Надо вам сказать, что, на свою беду, она и в классе сидит, и в паре танцует с Тишаловой, потому что они совсем одного роста. Стоим в зале. Учителя еще нет, вот она и говорит Шуре:

— Ах, y меня, кажется, юбка расстегнулась, поправь, пожалуйста.

Шурка рада стараться; застегивает ей добросовестно все три крючка, a сама в то же время, будто нечаянно, развязывает тесемки от ее шелковой юбки.

Начинаем танцевать. Реверанс, шассе, поднимание рук — все идет гладко. Наконец вальс.

— Прошу полуоборот направо, — кричит учитель.

Конечно, все, кроме двух-трех, поворачиваются налево, не нарочно, не назло ему, a так уж оно всегда само собой выходит. Ну, учитель, понятно, ворчит, велит повернуться в другую сторону и танцевать вальс.

Танцует себе наша Мартынова и беды не чувствует, a из-под платья y нее виднеется сперва узкая голубая полоска, потом она делается все шире и шире; Мартынова начинает в ней путаться. Вдруг — шлеп-с! — юбка на полу; хочет она остановиться, да не тут-то было: Шурка притворяется, что ничего не замечает, знай себе танцует и Мартынову за собой тащит; a та, как запуталась одной ногой в юбке, так ее через всю залу и везет. Наконец Мартынова вырвалась, живо подобрала с полу свои костюмы и, красная как рак, стремглав полетела в уборную.

Теперь все видели ее юбку…

На перемене наша компания житья ей просто не давала: то одна, то другая подойдет:

— Пожалуйста, Мартынова, не можешь ли свою юбку на фасон дать, мне страшно нравится, удобная, — прелесть, — и серьезно это так, только Люба не выдержала, прыснула ей в лицо. Мартынова чуть не ревела со злости.

Ну, я думаю, она больше этой юбки не наденет».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.