Гарнизонная жизнь

Гарнизонная жизнь

Богатые офицеры имели возможность покупать необходимое у «маркитентеров» или выписывать «столовый запас» из дома. В свите главнокомандующего Матюшкина имелись музыкант-гусляр и даже шут — мичман Егор Мещерский, жестоко наказанный губернатором Волынским и аттестованный им как «дурак и пьяница»: «для того он, Мещерский, и жил в доме генерала Матюшкина в прямых дураках, где многих бранивал и бивал, также многие и его бивали и, напоя пьяного, и сажею марывали, и ливали ему на голову вино, и зажигали».

Генералы и штаб-офицеры могли и в неблагоустроенной крепости Святого Креста, и в полевом лагере рядом с ней устраиваться с некоторым комфортом: мыться в бане, ездить в гости, хотя и в сопровождении конвоя; организовывать вечеринки с «подпитием», карточной игрой в ломбер и пикет. Судя по дневнику Якова Марковича, устраивались и более изысканными развлечения:

«Генварь. 1. Суббота. Рано были у генералов для поздравления с новым годом; обедал дома; по обеде были у нас многие. Вечером был фейерверк, и отлетевшая в сторону ракета убила вахмистра Ростовского полка…

2. Был у генералов, обедал у Кочубея; перед вечером приходили к нам Гамалей и прочие; потом все были у лекаря Маса, где забавлялись долго танцами.

3. Вечером были у капитана Нагеля и поручика Корфа, где играли в фанты»{488}.

Многие полковые дамы, как и жены Матюшкина и Кропотова, сопровождали супругов в походе; сам же Кропотов даже взял с собой карету, которой пользовался для нанесения визитов. К сожалению господ офицеров, набор развлечений был невелик — приходилось наблюдать за солдатскими учениями с пальбой и за «экзекуциями» над дезертирами и преступниками.

Обходилась такая жизнь дорого. Маркович, описывавший в дневнике эти походные радости, подсчитал, что отъезд из Астрахани «на фронт» с массой вещей и слуг на специально построенной для него бусе обошелся молодому «значковому товарищу» в 1896 золотых — при том, что провизию и запасы французского и рейнского вина он вез с собой в обозе из восьми возов, а затем получал из дома. На этом фоне потраченные им за несколько месяцев лагерной жизни 185 рублей можно было считать безделицей. Тем не менее украинский подскарбий не только не понес убытка, но и успешно торговал привезенными из собственных имений водкой и табаком, конкурируя с казенными водкой и «чихирем». Уезжая домой после десятимесячной «командировки», он оставил в Астрахани слуг с наказом «купить за морем мальчиков», а также серебряный кальян, пуд шафрана, пуд шелка и «перлин (жемчужин. — И. К.) великих»{489}.

Далеко не все офицеры и даже генералы могли себе позволить такой вальяжный образ жизни; иным приходилось придумывать способы, как не разориться или даже поправить благосостояние во время дальней и опасной командировки. Умерший в Астаре генерал-майор Иоганн Штерншанц пожелал перед смертью оправдаться от, очевидно, имевших место упреков в том, что «нажил здесь имение». В завещании он рассказал, что, получив свое жалованье (934 рубля) и захватив все имевшиеся деньги (две тысячи рублей), выехал из Москвы на купленном корабле, «ибо всякой должен был ехать на своем судне»; проезд обошелся ему в 50 рублей. По пути генерал накупил «снесных припасов» на 300 рублей, «и тако известно вашему превосходительству, что вверху около Синбирска что можно купить за 40 и 50 или 60 копеек, оное можно в Ряще за 3, за 4, даже за 5 рублев продать. И тако и о сем хошу правду рещи, что в то время нажил я тысечу двести рублев…»{490}.

В городах Гиляна солдаты были сосредоточены в новопостроенных крепостях или, как в Реште, в укрепленном караван-сарае (остатки этой крепости еще сохранялись во второй половине XIX века). Летом там стояла жара, а зимой, при проливных дождях, сырость, и при отсутствии печей приходилось греться у жаровен с углями. В древнем Дербенте русский гарнизон занимал цитадель Нарын-кала; в апреле 1729 году землетрясение сильно повредило городские стены и солдатские «квартеры»{491}.

Большинство солдат и офицеров впервые видели большой восточный город, который и спустя сто лет не радовал глаз европейца:«…неправильно переплетенные улицы, нередко безвыходные, содержимые в большой нечистоте, немощеные, наводят скуку серыми стенами домов, идущих под один ряд; вместо ворот служат лазейки, в которые не пройдет лошадь»{492}.

По улочкам двигались скрипящие арбы, сновали носильщики и работали ремесленники; на «мейдани-базаре» служилые дивились россыпям невиданных заморских «фрухтов» и посещали харчевни с неизменным пловом. Рис и фрукты были дешевы, но цены на другие продукты иногда становились недоступными: в 1731 году прибывший для ведения переговоров с шахом П.П. Шафиров отмечал дороговизну в Реште, когда баран стоил три рубля, а «плохая» курица — 30-40 копеек{493}. Столица Гиляна была окружена «диким лесом и тутовыми садами (которым листьем шелковых червей кормят) так, что ни малых поль нет, кроме лесов»; таким увидел город побывавший в нем в 1717 году Артемий Волынский. Лес, кстати, пришлось вырубить, чтобы не давать возможность местным «партизанам» скрытно подбираться.

Другие городки Гиляна выглядели иначе. «Кескер имеет место положения равное, как и протчие гилянские места. Однако ж кругом оного есть некоторые и поля небольшие, и хотя и называется сие место город, однако ж и знака такова нет, понеже толко и строения один двор ханской и тот не огорожен, да три или четыре каравансарая (или гостиных двора) и при том несколько лавок пустых, в которых жители, приходя из лесов, в уреченные дни в неделе по два раза торгуют», — описывал это место Волынский в 1717 году. В Астаре он насчитал 50 «домов мужичьих», в Ленкорани — 200, а в Кызыл-Агаче — всего 30 и «поселение самое убогое». Сельские же «обыватели» «поселение свое имеют в лесах и в болотах, и хотя жило и часто, однако ж все живут розно, и редкую деревню можно сыскать, чтоб в которой дворов 5 или 10 было, разве по два или по три, и те от дороги по сторонам в непроходимых местах, и так можно назвать, что живут вне света в пропастях, а к тому ж и воздух так сыр, что мало не по вся дни мглы и туманы, отчего страна сия зело не здорова и редко без поветрия бывает»{494}.

Командиры худо или бедно учились общаться с местными обывателями и привыкали к восточному обхождению в учтивых беседах: «Хороши ли обстоятельства вашего благородства? — По вашей благосклонности. А в порядке ли ваше блаженство?- По вашему благосердию…» Офицеры, долго стоявшие вместе со своими частями «на квартерах» в Гиляне, брали себе прислугу из местных жителей, в том числе «девок женского полу», (например, поручик Мизандронского полка Афанасий Рокотов и капитан Гирканского полка Григорий Кисленский). Всего же, по данным командующего в Гиляне Левашова, у его офицеров в 1731 году «в услужении» находилось 137 мальчиков, «баб и девок» от пяти до 20 лет.

Других гарнизонная жизнь на краю света томила безысходностью. Дела военного суда крепости Святого Креста говорят о столкновениях, когда сослуживцы по полку в «безмерном шумстве» обнажали шпаги, называли друг друга «вором» и другими «бранными и поносительными словами» или не могли вернуть взятые в долг деньги. Часто дело кончалось примирением сторон, начальственным выговором, отсидкой на гауптвахте или посылкой «на караул бессменно на неделю». Однако в случае явных служебных проступков виновные наказывались строже: поручик Сулацкого полка Афанасий Феласов за нахождение дома в отпуске сверхположенного времени был разжалован в солдаты, а поручик Дагестанского полка Герасим Зорин «за утрату казенного вина и безмерное шумство» — в капралы. 29 апреля 1731 года была казнена жена поручика Новгородского драгунского полка Федора Толдубина за убийство своей служительницы{495}.

Рядовым и казакам приходилось еще хуже. Из российских широт они попадали в кавказское предгорье или гилянскую низменность с ее лесами, болотами и залитыми водой рисовыми полями-«чалтыками», над которыми тучами носились комары и прочая мошкара. Им случалось терпеть палящий зной и холод, «вредительный» климат, нести тяжелую службу в необустроенных местах, отправляться в разъезды и «партии», трудиться на тяжких «гаванных работах» в Дербенте. Купить продукты и прочие необходимые «припасы» часто было не на что; Долгоруков писал в Петербург, что жалованье войскам не выдавалось 11 месяцев.

Лишения и суровая лагерная жизнь провоцировали столкновения, когда за бранью следовала драка с ударом ножа «в титку». Извозчик Архангелогородского драгунского полка Влас Ильин без причины заколол ножом гобоиста того же полка Никифора Щеголева, а казак Семен Лукьянов — своего же товарища Алексея Аленя, за что оба виновника лишились головы. В 1731 году солдат Дербентского полка Антон Гусев вместе со слугой майора Дагестанского полка Коптева Поликарпом Сомовым неизвестно за что убили украинского казака Ивана Михайлова и в наказание были биты кнутом 100 раз и сосланы «в вечную работу» в Гилян.

Длительная совместная служба, честолюбие и близость начальства делали донос удобным средством для продвижения по службе и сведения счетов. Служивые — со злобы на обидчика, стремясь избавиться от тяжкой службы, избежать наказания или просто спьяну — объявляли о якобы известном им политическом преступлении. Стоило капитану драгунского Архангелогородского полка Петру Тросницкому в 1727 году перед строем обругать «чертом» невнятно читавшего императорский указ солдата, как «имевший с ним ссоры» поручик Никифор Сурмин заявил: «Тут де чорта не написано», — и побежал докладывать о предосудительном поведении однополчанина. Тросницкому повезло: обвинение было признано неосновательным, и офицера вернули в часть{496}. Слуга генерала А.И. Загряжского в сентябре 1728 года объявил, как некий Дмитрий Иванов признес «непотребные слова в адрес цесаревны Елизаветы, но с пытки признался, что доносил в «пьянстве и беспамятности»{497}. Часто и другие заявители на допросе ничего внятного рассказать не могли и за «ложное сказывание ее императорского величества слова и дела» несли наказание батогами или шпицрутенами и возвращались в строй.

Солдаты отлучались с караулов, таскали со склада казенный провиант, били и грабили маркитантов, крали деньги и вещи у своих товарищей и офицеров; казаки предпочитали воровать лошадей. На первый раз можно было отделаться штрафом, затем следовало вразумление шпицрутенами, когда человека, смотря по тяжести вины, прогоняли несколько раз через строй батальона или целого полка. Иные проштрафливались по глупости; так, молодой солдатик Астраханского полка Иван Бушуев 17 мая 1730 года отправился из крепости на рынок, выпил, уснул и не явился в часть, а потом с испуга убежал, был пойман дагестанцами и отведен в крепость. Были и неисправимые нарушители, как не раз уличенный в воровстве солдат Дербентского полка Василий Дементьев. Вновь попавшись на том, что, покинув свой пост, продал в городе местному жителю 22 патрона с пулями (свои и украденные у других солдат) по копейке за патрон, он получил 70 ударов кнутом и с вырезанными ноздрями был сослан на «вечную работу» в Гилян{498}

За год- с декабря 1724-го по ноябрь 1725-го- трое рядовых покончили с собой, 18 пропали без вести, 12 человек отправились на каторгу, трое попали в плен и 60 бежали{499}. Иные дезертировали сознательно; так, в октябре 1725 года пойманный извозчик Дербентского полка Клементий Евдокимов на допросе заявил, что покинул свою часть потому, что желал жить среди дагестанцев. Другие покидали свои части со страху. В декабре 1731 года из Дербентского полка в Кайтаг ушел гренадер Никита Красильников, чтобы избежать наказания за совершенное преступление. Кайтагцы его укрывать не стали — и выдали военным властям, за что подданный уцмия Рамазан Магомедов получил вознаграждение в два рубля. Во владениях табасаранского майсума был пойман в 1733 году бежавший солдат Нашебургского полка Степан Баженов, укравший деньги и вещи у полкового лекаря. Азир Аминов, доставивший беглеца в Дербент, также получил вознаграждение{500}.

Посланным против горцев «партиям» порой приходилось ловить своих же беглых, которые, по ходившим в армии слухам, «сделали крепость» во владениях уцмия близ знаменитого селения Кубачи{501}.

За первый побег, как и за открытое «умышление к побегу», полагались шпицрутены — три прогона через полковой строй. Рецидивистов ждали сначала кнут, а затем смерть: в 1725 году восемь человек были казнены за дезертирство и другие преступления:

«26. Екзекуция чинена была сбегшим солдатом: 2-х повесили, а нескольких били кнутом и ноздри вырвали.

28. Колесовали 4-х солдат и клали живцем на колесах за убийство маркитантов, также и 2-х донцов, за то, что ведали про убийство и умолчали»{502}.

Прочих виновных подвергали публичным наказанием — например, сажали верхом на пушку.

Особенно отличались на криминальном поприще ни Бога, ни черта не боявшиеся моряки и заброшенные на край света работные. В 1730 году «кригсрехт» в Реште рассматривал дело лоцмана Ефима Мельникова, организовавшего пиратскую шайку. Беглый «крестьянский сын» с Рязанщины успел до того пожить на вольном Дону, потом более десятка лет плавал на Каспии, а прибыв со своим эверсом в Решт, подобрал команду, куда вошли подьячий Петр Турчанинов, дезертир Алексей Каюров, бывший посадский Андрей Крапивин, работный из Нижнего Новгорода Егор Соколов, «ясачный алатырец» Фадей Простяков и другие «музуры» — судовые рабочие и матросы. С ними Мельников выходил в море на разбой в духе Стеньки Разина, и некоторое время все сходило им с рук, пока армянский приказчик с его же эверса не донес на пирата, совершившего в августе 1729 года уж очень дерзкое преступление: Мельников со своей шайкой, «напившись чихирю», вышли на лодках в море, атаковали персидский «киржим» «и, догнав, нападши оный разграбили, а посажиров мухаметанцов человек с 15 мужска и женска полу всех в море побросали». Видимо, не все были согласны с этой расправой, и Мельников тут же убил и утопил пять человек из своей команды, «чтоб языку не было». Расследовавший дело Левашов не решился казнить «гражданских» преступников без указа и послал доклад о «многом смертном убивстве» в Москву, сетуя на то, что «в судовых работных людей мало добрых»{503}.

Менее виновные сидели в гарнизонной тюрьме. В 1732 году среди 52 арестантов крепости Святого Креста находился драгунский поручик Карл Бланкер, в ссоре выстреливший из пистолета в прапорщика соседнего полка Валутина; задержанные по неизвестному «секретному важному делу» каптенармус Петр Буравов и рядовой Николай Полуграбленой; уличенные в «делании оловянных копеек» предприимчивые солдатики Тимофей Буров и Семен Рыбников. Их соседями были попавшиеся на воровстве горцы; «костековцы уздени» Казбулат Алиев и Урдаша Карактенов, которые «российских людей продавали тавлинцам»; плененные во время набега кубанские татары вместе с невесть как оказавшимся в их рядах запорожским казаком Василием Соломкой и казаком-некрасовцем Андреем Зиминым, сданным под караул кабардинскими князьями{504}.

Среди нехитрых солдатских радостей были награды. За успешную оборону крепости от войск шамхала в 1725 году унтер-офицеры получили по рублю, а капралы и рядовые — по полтине{505}. Добыча, взятая во время «партий», когда солдаты и казаки забирали «пожитки» горцев (медную посуду, ковры и прочее), тут же переходила в руки «маркитентеров» — у крепости Святого Креста раскинулся шумный базар, где «имеется торгование с приездными купцами российскими, армянами, горскими чеченцами, татары и протчие»{506}. Служивые развлекались азартными играми, по праздникам устраивались фейерверки и выдавалась казенная водка. Тогда и море казалось им по колено, но попытки появиться за пределами лагеря оканчивалась для гуляк гибелью или пленом: «Пушкаря полкового, который напившись, поехал в поле, татары изрубили»{507}. Впрочем, гулять многим было не на что: вино из лагерного казенного кабака стоило в 1724 году очень дорого — по три-четыре рубля за ведро, отчего Сенат, к радости оборотистого Марковича, разрешил «черкасам и казакам, которые там обретаются, вино и табак провозить и продавать свободно повольною ценою». Но уже в 1726 году казацкие выгоды уменьшились — товара было привезено много, и служивые могли покупать ведро водки по «указной цене» в 1 рубль 40 копеек, а местный чихирь и того дешевле — по 80 копеек.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.