Глава 11 Распутин глазами современников

Глава 11

Распутин глазами современников

«И много толков было о Нем в народе: одни говорили, что он добр, а другие говорили: нет, но обольщает народ».

Евангелие от Иоанна, 7:12

«Это была колоссальная фигура, чувствовавшая и понимавшая свое значение».

С. П. Белецкий

Сохранилось немало описаний внешности Распутина. Вот одно из них, которое дает Симанович: «Своей внешностью Распутин был настоящий русский крестьянин. Он был крепыш, среднего роста. Его светло-серые острые глаза сидели глубоко. Его взгляд пронизывал. Только немногие его выдерживали. Он содержал суггестивную силу (суггетия — внушение), против которой только редкие люди могли устоять. Он носил длинные, на плечи ниспадающие волосы, которые делали его похожим на монаха или священника. Его каштановые волосы были тяжелые и густые.

Он всегда носил при себе гребенку, которой расчесывал свои длинные, блестящие и всегда умасленные волосы. Борода же его была почти всегда в беспорядке. Распутин только изредка расчесывал ее щеткой. В общем он был довольно чистоплотным и часто купался»[105].

А вот фрагмент из статьи «Распутица в церкви» одного из главных идеологов «Всероссийского национального союза», государственника и националиста Михаила Осиповича Меньшикова. «Григория Распутина я немножко знаю и могу говорить о нем по личным впечатлениям. Этого „святого старца“ в разгар его славы, года два тому назад, ко мне привез Г. П. Сазонов. Старец обедал у меня, и мы долго беседовали. Он показался мне, во-первых, не старцем, а сравнительно моложавым мужичком, лет за 40, корявым и некрасивым, хотя он был щеголевато одет по-мещански. Испитое, с мелкими чертами лицо, нервное и тревожное, бегающие глаза, тихий голос не то монастырского служки, не то начетчика-сектантa. Речь отрывиста, с отдельными, иногда загадочными изречениями.

Меня поразило сначала, как мог этот полудикий мужичонка из Сибири не только добраться до Петербурга, но вдруг войти в весьма высокопоставленные круги до последних вершин знати. Поговорив с Григорием Распутиным, я убедился, что он может производить впечатление. Это натурфилософ со дна народного, человек почти безграмотный, но начитанный в писании, наслышанный, напетый церковностью, как пластинка граммофона, да сверх того с природным экстазом мысли. Некоторые его изречения меня удивили оригинальностью и даже глубиной. Так говорили древние оракулы или пифии в мистическом бреду: что-то вещее развертывалось из загадочных слов, что-то нелепо-мудрое. Некоторые мысли Распутина мне показались близкими к стоической и аскетической философии, а некоторые характеристики общих знакомых — иерархов и высокопоставленных сановников — показались очень тонкими и верными.

В общем в первый раз он произвел на меня скорее благоприятное впечатление. Мужичок, подумал я, себе на уме, с хитрецой, но натурально — религиозный, способный заражать этой религиозностью и будить от летаргического сна, в котором пребывает, что касается веры, множество православных. Не понравились мне только слишком нарядные сапоги — бутылкой, да то, что Григорий Ефимович прямо от меня ехал к очень уж знатной даме. „Я бы, — говорил он мне, — остался у тебя ночевать, да не могу: все зовут, должен ехать“. Показалось странным также, что Гриша целует дам при прощании. Очень уж, подумал я, развязный святой — из тех, что гастролируют по светским гостиным.

Много хорошего о Распутине мне наговорили большие приятели его — писатели Сазонов и Гофштеттер, — последний казался почти влюбленным в него, возился с ним неделями. Но затем очень быстро со всех сторон стали приходить крайне странные рассказы о Распутине: будто он уличен в распутстве, будто он совращает дам из общества и молодых девушек в ночные радения, будто ходит с ними даже в баню и т. п. Пришло известие, что Распутин потерял наконец доверие известного аскета, епископа Феофана, которым вначале и был выдвинут в Петербург. Называли светскую даму, жену инженера, которая до сумасшествия уверовала в этого корявого мужичка и всюду следовала за ним. Уже взрослая падчерица одного знаменитого публициста тоже ушла за „старцем“, и мать ее была в отчаянии. Одна высокопоставленная дама, по слухам, съездила даже в Сибирь, чтобы проверить житие Распутина, и будто бы открыла там весьма скандальные отношения его с разными женщинами. В левых газетах имя Распутина начало греметь как имя пройдохи и шарлатана, каких еще свет не видывал…»[106]

Так искусственным образом людям внушалась мысль, что Распутин — это грязный самозванец, пьяница и развратник. Такого рода пропаганда, начавшаяся как по команде, обрушилась на людей, заставляя верить уже своей массовостью и авторитетностью заявлений. Множество народа теперь находилось в смущении, не зная, кому и чему верить. Но даже среди этого смущения и растерянности люди, соприкасавшиеся лично с Григорием Ефимовичем, не могли не отдать должное его удивительным качествам. Вот что писал, например, писатель и филосов Василий Розанов: «От него „тяга“?!! Влиявшая на непоколебимого и ученого архимандрита?!.. На эту изящную, светящуюся талантом женщину?!! Какое-то „светопреставление“… Что-то, чего нельзя вообразить, допустить… И что — есть!! Воочию!!

Совсем позднее мне пришлось выслушать два рассказа „третьих лиц“ и не увлеченных, и не вовлеченных.

Разговор — о каком-то вопросе церкви, о каком-то моменте в жизни текущей церкви — был в квартире о. архимандрита: и мы все, я и другие присутствующие, были удивлены, что о. архимандрит, всегда такой определенный и резкий в суждениях, был на этот раз как будто чем-то связан… Разговор продолжался, как вдруг занавеска отодвинулась и из-за нее вышел этот странник, резко перебивая всех нас: „Пустое вы говорите, пустое и не то…“

Нужно было видеть, что произошло с отцом архимандритом: с момента, как вошел странник, очевидно слушавший все из-за занавески, его — не было.Нет о. архимандрита“. Он весь поблек, принизился и исчез. Вошел в комнату дух, „духовная особа“ такой значительности, около которой резкий и властительный отец архимандрит исчез и отказывался иметь какие-нибудь „свои мысли“, „свои мнения“, быть „своим лицом“, — и мог только повторять то, что „Он сказал“… Вспомнишь пифагорийское „Сам изрек“, „Учитель сказал“. …Но и без шуток и „примеров“ — тут было что-то параллельное, одинаковое в силе; было что-то, проливающее свет на само пифагорейство… Была страшная личная скованность, личная зависимость одного человека от другого.

И в этой-то неисповедимой зависимости — все дело…»[107]

Розанов, однако, не сумел разглядеть за этой внешней духовной силой, которая его так поразила и постоянно влекла, чистоту сердца Григория Распутина. Он писал: «Мне как-то случилось обмолвиться в присутствии священника, что ведь „личность этого Странника с нравственной стороны ничем не удостоверена, потому что зачем же он целует и обнимает женщин и девушек?..“ Нужно было видеть, какое это впечатление произвело. Священник совершенно забылся и ответил резко, что хотя „странник и целует женщин (всех, кто ему нравится), но поцелуи эти до того целомудренны и чисты… как этого… не встречается у человека“…»[108]

Розанов достаточно близко подошел к пониманию сущности дела — не мог он только переступить той последней черты, которая называется христианской верой. И все же его рассказ интересен: «Странник, о коем я упомянул, утонул в море анекдотов о нем, которых, чем более, тем гуще они заволакивают от нас существо дела… Между тем здесь великая тема для мысли и для любопытства. Мы, конечно, имеем перед собою „что-то“, чего совершенно не понимаем, и что натурально — есть, реально — есть; что присутствует в этом страннике…

…Можно объективно заметить в Сибирском Страннике, отметить „научно“ и не проникая в корни дела, это что он поворачивает все „благочестие Руси“, искони, но безотчетно и недоказуемо державшееся на корне аскетизма, „воздержания“, „не касания к женщине“ и вообще разобщения полов, — к типу или вернее к музыке азиатской мудрости (Авраам, Исаак, Давид и его „псалмы“, Соломон и „Песнь песней“, Магомет), — не только не разобщающей полы, но в высшей степени их соединяющей. Все „анекдоты“, сыплющиеся на голову Странника, до тех пор основательны, пока мы принимаем за что-то окончательное и универсальное „свою русскую точку зрения“ — точку зрения „своего прежнего“; и становятся бессильны при воспоминании о „псалмах Давида“, сложенных среди сонма его окружавших жен…

Странник чрезвычайно отталкивает европейский тип религий, а „анекдоты“ возникли на почве великого удивления, как можно быть „религиозным лицом“, иметь посягательство на имя „святого человека“, при таких… „случайностях“. Но ведь „взяв анекдот в руки“ и вооружившись настроением анекдотиста, — это же самое можно рассказать о Магомете, о Соломоне, о Давиде, об Иакове и Аврааме, которые, однако, были близки к Богу и явили „знаки“ своей близости. Вот эти-то „знаки“ есть, очевидно, и у Странника: их читают те, кому это открыто. Это не „псалмы“, которые все могли бы прочесть. Таким образом, у него нет „знаков“ всеобщей убедительности. У него есть какое-то дело жизни… Какое? „Исцелил“ и „научил молитве“ — вот все, что пока определенно известно…

Но это „исцелился“ — личная сторона дела. Но есть еще „история“… В истории Странник явно совершает переворот, показывая нам свою и азиатскую веру, где „все другое“… Потому что его „нравы“ перешагнули через край „нашего“. Говоря так, я выражаю отрицательную (не „европейскую“) суть дела. В чем же лежит положительное? Не вем. Серьезность вовлекаемых „в вихрь“ лиц, увлекаемых „в трубу“, необыкновенна: „тяга“ не оставляет ни малейшего сомнения в том, что мы не стоим перед явлением „маленьким и смешным“, что перед глазами России происходит не „анекдот“, а история страшной серьезности…

Я не назвал по имени Странника, его имя на устах всей России. Чем кончится его история — неисповедимо. Но она уже не коротка теперь, и будет еще очень длинна. Но только никто не должен на него смотреть, как на „случай“, „анекдот“, как на „не разоблаченного обманщика“»[109].

Были и другие умы, отдававшие должное необыкновенным талантам Распутина и его положительному влиянию. Например, граф Витте сказал однажды чиновнику особых поручений министерства земледелия А. Осмоловскому о Распутине: «Вы не знаете, какого большого ума этот замечательный человек. Он лучше, нежели кто, знает Россию, ее дух, настроения и исторические стремления. Он знает все каким-то чутьем, но, к сожалению, он теперь удален»[110].

Люди, обладавшие духовным чутьем, тянулись к Распутину. В 1912 году Распутина в Покровском посетил известный московский священник и миссионер протоиерей Иоанн Восторгов, назвавший его «истинным христианином», о чем и было напечатано 8 августа 1912 года в «Вестнике Западной Сибири». А вот слова, написанные спустя многие десятилетия другим священником, о. Дмитрием Дудко: «Создать облик исторической личности на основе сплетен и кривотолков довольно легко, но такой прием антинаучен и по-человечески непорядочен. Заурядный пьяница и распутник не оставил бы столь заметного следа в русской истории. Он не вызвал бы на себя бешеный огонь клеветы и ненависти врагов Самодержавия, поскольку им такой Распутин был бы выгоден. В действительности Григорий Ефимович Распутин-Новый был необыкновенный человек, народный праведник»[111].

П. Г. Курлов, познакомившийся со старцем в 1912 году, вспоминал: «На этот раз меня поразило только серьезное знакомство Распутина со Священным Писанием и богословскими вопросами. Вел он себя сдержанно и не только не проявлял тени хвастовства, но ни одним словом не обмолвился о своих отношениях к царской семье. Равным образом я не заметил в нем никаких признаков гипнотической силы и, уходя после этой беседы, не мог себе не сказать, что большинство циркулирующих слухов о его влиянии на окружающих относится к области сплетен, к которым всегда был так падок Петербург»[112].

Не все, однако, обладали такой проницательностью. Враги Григория Ефимовича, кажется, действительно верили, что им движет какая-то корысть. Из воспоминаний А. Вырубовой: «В 1913 году, помню, министр финансов Коковцов, который, как и все, не любил Распутина, предложил ему 200 000 рублей с тем, чтобы он уехал из Петербурга и не возвращался. Предложение это обидело Григория Ефимовича. Он ответил, что если „Папа“ и „Мама“ хотят, то он, конечно, уедет, но зачем же его покупать»[113].

Что касается отношений Распутина с разного ранга лидерами и деятелями Церкви, то надо отметить, что у Григория Ефимовича было в церковных кругах немало друзей и немало врагов. Он мало кого оставлял к себе равнодушным. Отношения Распутина и митрополита Питирима (Окнова) также трудно охарактеризовать однозначно. Есть немало свидетельств тому, что Питирим был в дружественных отношениях с Григорием Ефимовичем. Во время конфликта в Синоде, когда Самарин допрашивал епископа Варнаву, императрица писала мужу: «Пусть Питирим займет там место, так как наш Друг боится, что Н. будет его преследовать, если узнает, что П. почитает нашего Друга»[114].

Или вот еще другое письмо: «Аня была вечером у митрополита, наш Друг тоже. Они очень хорошо поговорили, затем он угостил их завтраком. Гр. на почетном месте. Он относится к Григорию с замечательным уважением и был под глубоким впечатлением от всех его слов»[115].

И таких свидетельств можно привести немало. Но при этом сам Питирим на людях всегда отвергал даже то, что лично знает Распутина.

Для человека духовно проницательного не обязательно было даже лично встречаться с Распутиным, чтобы понять его. Архимандрит Тихон (Шевкунов), нынешний настоятель мужского Сретенского монастыря, вспоминает: «Когда я был послушником в Псково-Печерском монастыре, мне было дано послушание разбирать старинную библиотеку, присланную в обитель. Среди прочих книг мне попалась брошюра, написанная Григорием Распутиным, о его паломничестве в Святую землю. Эта книга поразила меня. Передо мной предстал глубоко верующий, искренний и чистый человек, способный воспринимать святыню и с благоговением передавать свои впечатления о ней»[116].

В одном из своих писем императрица писала: «Во время вечернего Евангелия я много думала о нашем Друге, как книжники и фарисеи преследовали Христа, утверждая, что на их стороне истина, как они теперь далеки от этого. Действительно, пророк никогда не бывает признан в своем отечестве. А сколько у нас причин быть благодарными, сколько молитв было услышано. А там, где есть такой слуга Господний, лукавый искушает его и старается делать зло и совратить его с пути истины. Если бы они знали все зло, которое они причиняют. Он живет для своего государя и России и выносит все поношения ради нас. Как я рада, что все мы были у св. причастия вместе с ним на первой неделе поста»[117].

Варламов в своей книге цитирует статью из газеты «Дым отечества»: «Несомненно, что у Распутина повышенная чуткость и культура доброго старого времени, которое давало нам крестьянина, по тонкости восприятия равного барам, иначе этот полуграмотный мужик давно бы оттолкнул от себя представителей аристократии, которых не часто приходится встречать. Что это личность необыкновенная, стоящая выше ряда пророков в рясах и пророчествующих в мундирах, — это также несомненно. Иначе Распутин не служил бы предметом бесконечных разговоров и обсуждений не только в доносах Гермогена и Феофана, но не играл бы роли и как материал для выводов в речах почетного П. Н. Милюкова… Вся сила его (Григория) заключается в вере и благотворении, да христианских подвигов добродетели, не показной, не крикливой, но такой, которая, очевидно, является редкостью для критикующих этого человека деятелей нашего времени»[118].

Бывшие свидетелями того, какая сила касалась временами Распутина, говорят, что порой во время молитвы он смертельно бледнел, у него становилось какое-то совершенно необыкновенное лицо, закатывались глаза, и людям было ясно, что в эти минуты, а иногда часы, пока он пребывал в таком состоянии, он видел то, чего они не могли видеть. Но он все реже и реже, особенно в последние месяцы своей жизни, делился этим. Слишком мрачными перед ним представали сцены будущего. Но иногда он не мог не делиться, потому что желал предупредить катастрофу.

10 ноября 1915 года императрица пишет мужу: «Ему (Григорию) ночью было что-то вроде видения — все города, железные дороги и т. д. Трудно пересказать Его рассказ, но Он говорит, что все это очень серьезно… Он хочет, чтобы я обо всем этом поговорила с тобою очень серьезно и строго… Он предлагает, чтобы в течение 3-х дней приходили исключительно вагоны с мукой, маслом и сахаром. Это в данную минуту даже более необходимо, чем снаряды или мясо… Недовольство будет расти, если положение не изменится».

Но этому совету, полученному Григорием Ефимовичем через откровение, не вняли. А ведь именно нехватка хлеба в столице, о чем предупреждал Григорий Ефимович, приведет к голодным бунтам, которые умелая рука перенаправит в сторону организованного террора.

Даже неприятели, не желавшие верить во вдохновенность, избранность Распутина, не могли отказать ему в исключительности. Вот несколько тому примеров:

Юсупов: «Огромная память, исключительная наблюдательность».

Родзянко: «Недюжинный пытливый ум».

Белецкий: «Это была колоссальная фигура, чувствовавшая и понимавшая свое значение».

Гиппиус: «Он умен. В соединении получается то, что зовут „мужицким умом“, — какая-то гениальная „сметка“, особая гибкость и ловкость. Сметка позволяет Распутину необыкновенно быстро оборачиваться, пронизывать острым взором и схватывать данное, направлять его».

Евреинов: «Крайне талантливый».

Руднев: «Вообще надо сказать, что Распутин, несмотря на свою малограмотность, был далеко незаурядным человеком и отличался от природы острым умом, большой находчивостью, наблюдательностью и способностью иногда удивительно метко выражаться, особенно давая характеристики отдельным лицам».

Симанович: «Распутин своими религиозными познаниями приводил в изумление даже епископов и академически образованных богословов».

Гущина: «Распутин произвел на меня впечатление святого человека, он разговаривал о Боге и душе».

Один из убийц Распутина, князь Юсупов, рассказывал, что Распутин встречался в Александро-Невской лавре со старцем Иоанном Кронштадтским, «которого он поразил своим простосердечием». Юсупов вынужден был признать, что Иоанн Кронштадтский немедленно разглядел в этом молодом сибиряке искру Божию. Насколько известно, Иоанн Кронштадтский никогда не выступал против Распутина, хотя, безусловно, его не могли об этом после не просить. В 1908 году он умер, и б?льшая часть драмы Распутина продолжалась уже после его смерти.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.